Бердачев Морис Яковлевич

М.Б. - Родился 19/3/1920 в городе Кривой Рог, но вскоре наша семья переехала жить в Харьков. Мой отец, Янкель Гершевич Бердичевский, механик по профессии, работал в это время в столярной мастерской, но во время НЭПа был совладельцем кирпичного завода, но власти стали его преследовать и отбирать завод, тогда отцу пришлось написать заявление, что он дарит свою часть завода в Фонд оказания помощи беспризорным. Он был вынужден поменять имя, отчество и фамилию с Янкеля Гершевича Бердичевского на Якова Григорьевича Бердачева и уехать из Харькова в Одессу, где отец внезапно умер в 1929 году.

Моя мама, Сарра Айзиковна Заславская, выросла в семье слесаря с шахты, и когда отца не стало, мама пошла работать сначала на маслозавод, а потом трудилась сестрой-хозяйкой и завстоловой в туберкулезном санатории для старшего комсостава РККА при Одесском институте туберкулеза. Жили мы бедно, на одну мамину зарплату с трудом сводили концы с концами, и после окончания школы - семилетки я пошел в ФЗУ (фабрично-заводское училище) при заводе имени Январского восстания.

После ФЗУ работал слесарем-сборщиком на сборке кранов, быстро получил пятый профессиональный разряд и занимался сборкой кранов и лебедок. Это считалось очень ответственной и сложной работой, мы собирали портовые, железнодорожные, гусеничные краны, которые весили от 15 до 45 тонн. Мне наши заводские мастера и инженеры доверяли самые трудные участки, работал я на совесть, мог собрать самый сложный механизм, вскоре стал "стахановцем", получал хорошую зарплату - 800-900 рублей в месяц, когда обычный рабочий имел получку в 300 рублей. Жил обычной жизнью молодого рабочего парня, далеко вперед не загадывал, так как знал, что скоро меня должны призвать в армию. Я думал, что меня возьмут на флот, поскольку имел высокий рост и крепкое здоровье, но на медкомиссии врачи обнаружили у меня аритмию сердца и сказали, что к морской службе я не пригоден и буду направлен в пехоту.

В сентябре сорокового года меня забрали в армию и наш эшелон с новобранцами отправили в Закавказье. Я оказался в армянском городе Ленинакане и был зачислен в 380-ОЗАД (отдельный зенитно-артиллерийский дивизион), которым командовал грамотный артиллерист, майор Зувалов, азербайджанец по национальности, участник боев в республиканской Испании. Меня сначала направили в учебную батарею, где мы последовательно изучали все специальности: прибориста, наводчика, а также действия орудийных номеров в составе расчета. После учбата меня распределили на батарею, которой командовал старший лейтенант Фролов, порядочный во всех отношениях человек и требовательный командир. Батарея была оснащена 76-мм орудиями, для наведения на цель мы пользовались приборами ПУАЗО и баллистическими приборами.

Всего на батарее было 4 орудия и шесть пулеметных установок - счетверенных пулеметов "максим" (которые от нас забрали в пехоту сразу после высадки в Крыму). Был свой батарейный взвод связи и артразведки, которым командовал молодой лейтенант-еврей, фамилии его уже не помню. Личный состав батареи был примерно 100 человек.

Г.К. - Какой была довоенная служба в Закавказье?

М.Б. - Стояли в окрестностях Ленинакана, а на лагерные сборы и учебные стрельбы нас вывозили в Грузию, в Вазиани... Обычная армейская служба, голодных среди нас не было, кормили кашами с мясом, в котел забрасывали старую говядину, а в Вазиани давали баранину. Изредка нам давали увольнительные в Ленинакан, где с местными парнями отношения у красноармейцев были натянутыми, часто возникали стычки из-за девушек, но обычно кавказцы пасовали перед нами, они ведь смелые только когда их десять человек на одного русского. Когда началась война то к нам прислали на батарею приписной состав из азербайджанцев и армян среднего возраста, человек тридцать-сорок, и мы потом на фронте с ними сильно намаялись - как только на нас начинали пикировать немецкие бомбардировщики, то кавказцы разбегались от орудий, ложились на землю или прятались по щелям, вместо того чтобы стоять у орудий и вести огонь...

Многим ребятам, призванным из России, не подходил сырой горный кавказский климат: днем мы ходим в одних гимнастерках и в панамах от солнца, а ночью дрожим от холода, даже в шинелях. Политруки нам все время говорили, что Англия намеревается напасть на СССР со стороны Турции и что мы являемся форпостом на защите Родины.

О событиях, происходящих на западной границе, мы имели довольно смутное представление, и я не припомню на батарее разговоров о возможной войне с Германией.

Кого помню из ребят с нашей батареи? Мой земляк из Одессы, наводчик орудия украинец Дидок, погибший в Крыму в мае 1942 года. Мой друг, учитель из Ленинграда, еврей Флоринский, он был маленького роста, а я - "головой потолок подпирал", так нас все в шутку называли "Пат и Паташон"... Сержант Торбин... Замполитрука Кузнецов...

Г.К. - Что происходило с 380-м ОЗАД с началом войны?

М.Б. - Части Закавказского фронта вошли в Северный Иран, но наш дивизион, считавшийся лучшим в округе, оставили на территории Союза, мы прикрывали небо над штабом фронта. Стояли на самой границе возле штаба до конца осени, здесь я заболел малярией, которая выматывала меня до крайнего предела.

Незадолго до вторжения в Иран меня перевели служить в приборное отделение.

Через нас на машинах везли захваченное у иранцев стрелковое оружие, и мы удивлялись, там все оружие было только немецкого производства, ни малейшего намека на "английскую экспансию".

Потом нас вернули в Ленинакан, а оттуда перебросили в Новороссийск, наш дивизион должен был высаживаться в Керчи с первой волной морского десанта. Нас погрузили на танкер "Серго Орджоникидзе" и здесь мы увидели на палубе невиданные нами ранее зачехленные брезентом установки непонятных контуров, а возле них сидели расчеты в полушубках, мы не поняли, что это такое? - а это были реактивные установки "катюша", впервые прибывшие на Крымский фронт. Танкер зашел в порт Керчи, но причалы и портовые краны были разрушены, нас не смогли высадить, судно отошло назад в море, здесь краном перегрузили нашу матчасть на сухогруз "Клим Ворошилов", который высадил нас в Керчи. Дальше дивизион шел вглубь полуострова вместе со стрелковыми частями, счетверенные "максимы" у нас забрали, но вскоре наше наступление застопорилось, и нам приказали окопаться. Бойцы говорили между собой, что наступление провалилось из-за предательства местных крымских татар, которые выдали немцам наши авиадесанты, сброшенные на Перекоп и Феодосию.

С января до мая сорок второго года мы жили и воевали в самых тяжелых и скотских условиях.

Г.К. - Какими были для Вас и Ваших товарищей боевые будни Крымфронта?

М.Б. - Жили в холодных землянках, прямо в степи. Воды в округе нет, дров нет, топить землянки нечем, так приходилось топить самодельную печку-"буржуйку" порохом из трофейных немецких снарядов. Кормили одной баландой из капусты, крайне редко давали еще вдобавок ложку каши. Хлеба почти не было, а если и привозили хлеб, то его хватало только на утро, а потом только и оставалось, что потуже затянуть ремень.

Обычно нам давали на сутки по 140 грамм черных сухарей. За четыре месяца в Крыму мы ни разу не мылись в бане, все бойцы ходили грязные, завшивленные и оборванные.

Я там первый раз нормально поел, только когда встретился с матерью.

Зима на дворе, кругом пронизывающий до костей холодный степной ветер, а мы как прибыли на фронт в своих летних панамах, так в них и оставались. Нам не выдали теплой одежды, шапок-ушанок, приходилось кутаться во что только возможно, мы внешне выглядели, наверное, как немцы в зимнем осажденном Сталинграде.