Наша же батарея продолжала отражать воздушные налеты самолетов противника, но однажды довелось и нам поучаствовать в наземных операциях. Наши саперы на участке обороны 25-й Чапаевской стрелковой дивизии подорвали мост через лиман, вдававшийся в сушу, но от него остались сваи, по которым румыны незаметно перешли лиман и вырезали наших часовых. Они уже успели переправить часть своих солдат, как тут часовые нашей батареи  что-то заметили и подняли тревогу. Все батарейные 76-мм зенитные орудия были развернуты в сторону прорвавшихся румын. Но нам так и не пришлось стрелять, потому что подразделения 25-й Чапаевской стрелковой дивизии атаковали румын и изгнали их с захваченного плацдарма.

Образовалась обстановка, когда противники, обгоняя друг друга, с боями двигались к Минску. Мы несли службу то как передвижные наблюдательные пункты, то как стрелковое подразделение. Наступление было само по себе очень интересно организовано, ведь когда мы прорвались сквозь болотистую местность, то немцы не ожидали нашего появления, и сразу же начали отступать. Мы шли по болотам – надо отдать должное, саперы проделали огромную работу – они гатили водные преграды, клали в жижу бревно за бревном, ушла уйма леса, и был затрачен огромный человеческий труд. Но благодаря гатям удалось подтащить технику к месту прорыва, а потом, когда закончилась болотистая местность, войска стремительно пошли вперед.

У нас на Украине был случай. Пушки тянули лошадьми и вот к нам как-то пришли с батареи, я сам артразведчиком был: «Ребята помогите». Лошадь, оказывается, не может тянуть – раненая или больная, или что? А пушку надо тянуть. А там дома, частные дома, собственные, и ребята с батареи говорят – мы видели, там есть лошади, но не дают. Мы автоматы взяли и мы пошли – зараз будет все. Взяли там лошадь тяжелую, рабочую. Это нормально было.

Помню был случай, я тогда дежурил, а остальные расчеты спали. Смотрю, немецкие самолеты идут: Юнкерс, Фоккер. Я начал стрелять. Я знал, что у них скорость 380, знал, сколько надо упреждения взять, чтобы попасть. Раз – в нос – и самолета нет, сразу сбил. Все «Ура!» кричать стали, меня качать.

Нам с батарейного склада таскали дополнительные 82-киллограммовые ящики. Таскали в основном те, кто был свободен: управленцы, старшина. А мы знай себе стреляли по условным командам для зенитчиков «шапка один» и «шапка два». Бой был очень тяжелый и шел всю ночь. У нас от напряжения из ушей кровь текла. В том числе и у меня. Немцы попасть к мосту так и не смогли: то у них был перелет, то — недолет. Наконец, под утро, когда все это закончилось, был объявлен отбой. На месте боя творилось что-то невероятное! За брустверами была масса пустых ящиков. Свои орудия обгорели до черноты. Защитная маскировка тоже была никакая: один ствол смотрит туда, другой — сюда. Мы тут же свалились у орудия и завалились спать.

А в одном месте железнодорожники залезли в какое-то убежище, но от близкого разрыва большой бомбы или снаряда вход завалило и они оказались в ловушке. Кричат оттуда, просят пить, ведь стояла такая жара, настоящий зной, так мы с Толиком лили им воду прямо туда. Но что мы могли еще для них сделать?.. Бегали-бегали, хотели людей собрать, чтобы их вызволить, но кто их там раскопает, если все по окрестным деревням разбежались… Ведь в те дни город словно вымер, почти все уехали, кто куда и никого на помощь позвать было нельзя. Так они там и погибли…

Когда нагоняли немецкие колонны, то прямо сходу стреляли по ним. Доходило до того, что завидев наши "студебеккеры" немцы чуть ли не разбегались, до то боялись. Ведь ДШК - это очень грозное оружие. У него же такие патроны, что если пуля попадала в грудь, то легкие вылетали через спину…

А многих девчонок отправляли домой. Почему? То ли росточком не вышла, то ли зрение плохое, а то с родителями что-то не в порядке. Москву защищать не всех брали! Этот говорит: «Я возьму ее к себе». Я встаю, говорю: «Что? К себе? Куда, в канцелярию? Я пришла на войну, а не в канцелярию. Я убегу!»

Мы там были на точке, между улицами Социалистическая и Рабоче-Крестьянская. Там было 4-этажное здание, в котором жили специалисты-преподаватели института, а потом медиков всех забрали, здание освободилось. Рядом выкопали себе землянку, чтоб там жить. Недалеко элеватор и станция Сталинград-2. Задача была такая – чтоб не было прицельного бомбометания. Постепенно фронт приближался, мы следили за сводками.

Я очень хорошо ходила на лыжах, поэтому именно меня всегда отправляли в качестве связной на наши разные точки. И как-то меня отправили отнести пакет с донесением аж за двадцать километров. Был дикий мороз, но я справилась. Но по дороге обратно обморозила щеки, девочки меня тут же начали оттирать, в общем спасли. На следующий день общее построение и я ждала, что вот сейчас меня при всех похвалят и выразят благодарность. А наш командир как начал: "Вы видели, как она обморозилась? Еще раз всех предупреждаю, если кто-то обморозится, серьезно накажу!" Вот это свое разочарование я запомнила на всю жизнь.

Вначале нас всех распределили телефонистками и разведчицами, и я оказалась в роте разведчиц. Строили такие специальные будки, а если на крышах зданий, то вообще стеклянные, из которых мы должны были следить за небом. Если замечали немецкие самолеты, то нужно было немедленно сообщить. А чтобы нас сделать настоящими зенитчиками, ребята решили нас "окрестить". Отвели нас к орудиям на заградительный огонь, и когда они начали стрелять, поднялся такой грохот, что потом слух не сразу восстановился.

Система ПВО устроена была так. Москва же имеет кольцевое строение, структуру улиц - как круги и круги эти пересекаются радиусами-проспектами. Вот и система ПВО кругами устроена: первой зоной зенитной артиллерии стало первое кольцо, Бульварное то есть, и на улицах и площадях были установлены орудия, там где площади позволяли и застройка не мешала зенитчикам стрелять. Центр был прикрыт этими зенитными батареями. Предполагалось, что и ночью будем защищать город, потому что основные бомбардировки шли ночью, днем только разведывательные вылеты были, а что это значит? Что прожектора нужны!

Обычно ходило в разведку не меньше отделения, то есть, 12 человек. Идти старались так: четыре человека шло впереди, два - чуть поодаль и три - в качестве цепи прикрытия. Проходить за линию фронта старались незаметно. Помню, немцы часто освещали поле ракетами и мы им в таких случаях им как на ладони были видны. Но как-то выкручивались.

А ночью на позициях батареи появились три танкиста с подбитого КВ, один из них был старший командир, в звании подполковника, и он сказал комбату: "Уходите с позиций. Перед вами уже нет наших частей. Наш танк отходил последним", на что Фролов ответил: "Я уже трех человек посылал в штаб дивизиона, никто не вернулся" и подполковник сказал - "Я приказываю вам немедленно отходить!"... Мы сняли панорамные прицелы с орудий, разбили приборы управления огнем, утопили затворы от орудий в каком-то ручье и только со своим личным оружием пошли на восток.

Осколком упавшей одной-единственной бомбы срубило лицо прицельному орудия - молодому парнишке, который только-только прибыл с пополнением ко мне в расчет. Но получилось так, что осколок хотя и срезал ему челюсть, нос и глаза, мозг головы каким-то образом уцелел. Я сразу вызвал санинструктора батареи и сказал ему: "Помоги!" Но осмотрев его, тот только покачал головой: ему уже ничем не поможешь. Около часа бедняжка ворочался на спине, хрипел, пока не умер от окончательной потери крови.

Батарея уже была на той стороне реки, а мы, пять человек, под непрерывным немецким артиллерийским обстрелом на понтоне везли снаряды с нашего берега. По реке шла шуга, лед на Великой только недавно растаял. Уже почти доплыли до берега, как возле нас раздалось несколько взрывов, столбы поднявшейся воды перевернули понтон, мы упали в воду. Я смог в воде скинуть карабин, шинель, меня с еще двумя товарищами вытащили из ледяной воды, а Коля Кузнецов сразу пошел на дно... Нам на берегу налили по 100 грамм спирта, мы выпили, помянули Кузнецова, и вернулись на огневые позиции нашей батареи...

Наша батарея успешно завершила переход и своевременно прибыла к месту назначения. Но ни одного танка мы там не увидели. В Бресте шли ожесточенные бои. Мы видели, как отдельные пехотные подразделения вместо того, чтобы организовать оборону или поддержать сражающихся в Бресте, в панике бежали. Таков был эффект внезапного и мощного удара гитлеровцев. Толпы наших бегущих пехотинцев 1941 года я не забуду никогда. Я прошел всю Великую Отечественную, но подобной картины больше (а было и в последующие годы временами тяжело) никогда не видел...

Затем значительную часть нашего полка переправили в г. Баку. По дороге мы остановились на железнодорожной станции Красный Кут, где два месяца несли боевое дежурство. Войска прибывали, разгружались, а мы прикрывали их. Немцы часто бомбили эту станцию, в любое время суток. В основном налеты совершали пикировщики-юнкерсы. По дальномеру определяли их быстро. Приписан я был к третьей батарее все того же девяностого полка. За два месяца только наша батарея сбила 16 самолетов.

Доведенные голодом и оторванностью от жизни, почти до дикости, мы были в начале безразличны ко всему. Но пришло время, пленные стали поднимать голову и смотреть не только в землю, но и по сторонам. Медленно, но стал появляться не только голодный инстинкт, но и интерес к окружающей действительности. К этой, чужой нам жизни, в которую вбросила нас судьба. Идя на какой-нибудь дальний разъезд, мы проходили улицу этого городка "Бухгольц". И разные, но всегда опрятные и ухоженные домики городка поневоле привлекали наше внимание. Они привлекали нас почти так же, как детей привлекает игрушечный домик, рождая воображение и мечту.

В 1942 году в часть приехал за пополнением командир батареи. Когда он зашел в столовую, где как раз находились девушки, командир обомлел! На него смотрели 17-летние, еще не оформившиеся девочки, с бантиками и на каблучках. Когда он отошел от шока, его первая фраза была: "Что я с ними буду делать? Это же дети!" - Уже после войны, спустя много лет, он нам признался, что во многом мы оказались даже сильнее, чем ребята, что он не ошибся в нас. Из Чапаевска я уезжала уже в составе 90-го отдельного зенитного артиллерийского дивизиона (ОЗАД).