Калинин Иван Васильевич

Калинин И.В., Баку, 1945 г.

Я родился 21 ноября 1923 года в деревне Липна Петушинского района Московской области, сейчас она относится к Владимирской обл. Родители мои были крестьянами-середняками. Отец сражался в Первую Мировую войну, на которой получил два Георгиевских креста.

Отец имел бойню, были две коровы и пара лошадей. Как только в деревне началась коллективизация, мы сразу вступили в совхоз. Но случилось несчастье: за матерью раньше ухаживал мужчина из соседнего села, который был назначен начальником НКВД в районе, он нас раскулачил, а отца отправил в Соловки.

До войны мы смотрели фильмы: "Чапаев", "Красные дьяволята", "У самого синего моря". К Чапаеву все относились как к национальному герою. К 1941 году я окончил десять классов. В школе проходили начальную военную подготовку, на которой учили стрельбе, общей физической подготовке, противоздушной обороне, первой медицинской помощи. У меня имелось четыре значка: ГТО, Ворошиловский стрелок, ГСО, ПВХО.

Знаете, после такой подготовки мы чувствовали, что скоро будет война. В день перед началом войны, 21 июня 1941 г., у нас был выпускной вечер, а уже утром мы видели, как по железной дороге идут составы с военными. В воскресенье должен был состояться футбольный матч с военной частью, но они нам позвонили и сказали:

- Матч отменяется, началась война.

Так в десять часов утра я узнал о начале страшной трагедии. Семнадцатого октября 1941 года нас, 300 человек, собрали в клубе комбината села Костерево. Направили в сторону Москвы, мы шли ночью до г. Покрова, это путь в 30 километров, отдохнули четыре часа, развернулись и потопали в знаменитые Гороховецкие лагеря. Десять дней мы шли пешком, и весь десятидневный запас продуктов несли на себе.

Второго октября враг начал наступать на Москву, поэтому одновременно с нашим маршем по дорогам двигались эвакуированные. Поток людей был большой, встречались случаи паники. Некоторые возвращались в свои населенные пункты, занятые немцами.

В Гороховецких лагерях было очень много людей. Везде стояли трехъярусные нары. Кормили нас в два часа дня, и в два часа ночи, бросали в кипяток муку, два зеленых помидора и кусок хлеба давали. Все. Вшей много было, до обеда еще ничего, а после терпения уже не было, несмотря на холод, раздевались и на кострах жгли их.

Калинин И.В., ученик 10-го класса 1941 г.

В лагерь нас пришло триста человек, из них только 10 более-менее грамотных, в том числе я. Капитан дал нам задание составлять списки новобранцев, и мы семь дней этим занимались. Каждый вечер отправляли по два эшелона на фронт, а мы все это записывали. На седьмой день я начал думать, в какие войска идти, вижу, сидит какой-то артиллерист, говорит:

- Набираю людей в зенитную артиллерию. Мне нужно десять классов образования, чтобы в полковую школу записать.

- Записывай, я еще девять ребят приведу. - Говорю ему.

Он нас записал, получилось десять человек из одной школы. После этого 5 ноября нас направили в г. Горький. Немец бомбил город четверо суток, мы приехали, начали подносить снаряды к зениткам. Седьмого ноября, вечером, нас построили, и сказали:

- Зенитчики, снарядов не жалеть, приказ Сталина - спасти город от разрушения.

Мы были на батарее, охраняли автозавод, он находился на берегу, где река Ока впадает в Волгу. На всех корпусах натянута материя, а посередине черная полоса, которая обозначала асфальтную дорогу. Я видел только один раз, как попали в завод бомбой. Передали из Москвы, что прорвался один самолет, а генерал-майор Осипов не привел системы ПВО в боевую готовность, так что одна бомба попала в конвейерный цех. Завод пострадал, рабочих много погибло. Осипова сразу убрали. Девятого ноября немец перестал бомбить Горький.

Это были самые тяжелые для меня бои. Тогда в войсках нормальных зениток почти не имелось, в основном это были переделанные гаубицы. Ведь только потом в части стали поступать 76-мм и 85-мм зенитки. А в то время в бой выводили простое орудие, на ствол веревки цепляли, и тележку откатывали и так поднимали ствол. Вместо приборов круги Гребанова, стреляли по самолетам по кругам, было очень неудобно. Прибор такой: планшет, стол, стойка и два окуляра. По кругу азимут определяли, там был угол, круги упреждения были, так стреляли по самолетам. О результатах этой стрельбы умолчу.

После окончания бомбежки меня определили в полковую школу, в 90-й запасной артиллерийский зенитный полк, из Гороховецких лагерей нас было 123 человека со средним образованием. Я учился на командира дальномерного отделения. В мои обязанности входило: обнаружить самолет и измерить высоту до него. Дальномер был четырехметровый, например, летит самолет, и в это время необходимо определенным образом передвинуть метки, чтобы все точно высчитать. Для изучения силуэтов самолетов были специальные альбомы. Учили строевой подготовке, штыковому бою, стрельбе из винтовки, знаменитой "трехлинейки", стрелковой тактики же, как таковой у нас не было. Первый раз стрелял, двадцать девять очков выбил из тридцати. Обучение длилось четыре месяца. Мы верили, что отстоим Москву, паники не было. Экзамены я сдал на "отлично", всех ребят отправили, а меня оставили командиром дальномерного отделения в этой полковой школе. Мы набирали новобранцев, учили их пятнадцать дней, отправляли на фронт и так далее. Там я находился до августа 1942 года.

2010-11-17 Об этом мы докладывали, а как там проверяли нашу информацию, я не знаю. Батарея состояла из четырех 76-мм орудий, прибора и дальномера. В середине стоял прибор с дальномером и по два орудия с каждой стороны. Немец охотился за орудиями. Позиции мы практически не меняли. Вся батарея маскировалась кустами и травой, несмотря на то, что мы стояли в степной части. Под бомбежку моя группа дальномера попадала очень редко, немцы боялись близко подлетать к расположению зениток. За два месяца в личном составе батарея потеряла огромное множество народу, к примеру, в один из налетов было убито и ранено сорок три человека. Тогда же меня тяжело ранило осколком в правое колено.

Лечился сорок два дня в Грозном. Кормили нас по третьей норме, организму не хватало. Медсестры ухаживали нормально. Когда учился в полковой школе в Горьком, мы располагались на месте бывшего рынка, жили в фанерном ларьке, там стояла буржуйка. Было очень холодно, спали на двух матрацах, под двумя одеялами. Здесь же было еще хуже, даже одеял нормальных не имелось, утром просыпались, а у нас снег на подушках. Так я заболел туберкулезом. Три моих друга заболели скоротечной чахоткой, их демобилизовали и в марте они умерли. Я же даже не знал, что заболел. После госпиталя попал в г. Баку. Помню, поваром у нас был Кашицын, а меня избрали секретарем комсомольской организации дивизиона, и я ходил по ячейкам. Так вот, видя мое состояние, повар мне говорил:

- На обед вовремя не приходи, задержись, придешь позже.

Он мне немного больше еды оставлял, таким образом, подлечил. После войны, когда я стал офицером, спрашивали:

- Почему у вас на легких шрамы?

Только тогда я понял, что у меня был туберкулез. Врачи ничего не сказали, но, сами видите, определили в тыловую часть. Хотя просился на фронт, но документы упорно не подписывали. Тогда я очень обижался, только после войны понял, в чем дело. Кто же отпустит человека с туберкулезом на фронт? Но не пойму, почему меня не определили в диспансер.