Таксер Давид Зиновьевич

Д.Ц. - Родился 2.11.1924 года в Харькове. Родители разошлись ещё в мой дошкольный период, и мать вскоре снова вышла замуж. Отчим усыновил пасынка - и моя двойная фамилия - из фамилий отцов. Окончание средней школы судьба приурочила к окончанию мирного периода в 1941 году, омрачённого с 1939 года личным неприятием дружбы СССР Сталина с Германией Гитлера. Фальшь дружбы этих "двух медведей в европейской берлоге" чувствовалась задолго до начала войны, а месяца за два до её начала, сомнения в том, что она на пороге, вероятно, были, наверное, только у товарища Сталина. Через город гнали на запад бесконечные колонны запыленных долгими переходами солдат, как теперь говорят, приписного возраста. Туда же двигалась военная техника.

Война отодвинула на задний план все сомнения в отношении советской власти, накопленные мной из книг, а книги я "поглощал" все подряд, какие попадались, читать выучился сам ещё до школы. В те времена ещё ходили по рукам книги разного содержания. Прямо 23-го июня наша группа вчерашних школьников ринулась в военкомат, проситься в армию, но призвали только двоих второгодников, кому вскоре должно было исполниться 18 лет. А мне пришлось в августе месяце с семьёй эвакуироваться в Башкирию. Там, едва дождавшись, когда мне исполнилось семнадцать лет, я направился в военкомат города Уфы, где военком "сооблазнил" громким названием Военно-Морского Авиатехнического училища в городе Перми, тогдашнем Молотове. Тут тебе и морское, тут тебе и авиа, редкий парень не купится, я с радостью согласился, получил туда направление, но к моему разочарованию в этом училище всех курсантов одевали в обычную армейскую форму, а готовили специалистов аэродромного обслуживания, а не летный состав. В общем, училище не обещало ни фронта, ( в нашем понимании, тогда) , ни офицерского звания, (через 9 месяцев ускоренного курса выпускали техников-сержантов: авиационных мотористов, вооруженцев и тому подобных). В утешение, некто из старослужащих сказал, что прошедшие "курс авиавооружения" могут легко переквалифицироваться на стрелков боевых самолётов, так что в выборе курса не было сомнений. Но "на дворе стоял" тяжёлый 1942 год, и по прошествии семи месяцев обучения, вышел приказ: курсантов, по 1923 год рождения включительно, отчислить в Действующую Армию. Мне предстояло остаться в училище с очень небольшой группой курсантов того же 24-го года рождения, но я сразу подал просьбу об отправке на фронт вместе "с 1923-м годом", и ее удовлетворили. Потом случалось вспоминать училищное питание со сливочным маслом на завтрак и добавкой наваристого супа в обед, если хорошенько "поплакаться" перед раздатчицами.

То есть, случались моменты не без сожаления, когда я вспоминал о своем настоятельном заявлении на имя начальника училища об отчислении в маршевую роту вместе с товарищами 1923 года рождения. Однако никто не знает, где находит, где теряет - мой одноклассник Вилька Ярошевич, 1924 г.р., попал в плен с группой техсостава на прифронтовом аэродроме, и дальнейшая его судьба в точности не известна, должно быть, разделил трагическую участь всех евреев в плену у гитлеровцев.

Училище торжественно провожало маршевые роты на вокзал, оркестр "наяривал" белогвардейский марш "Возвращение на родину", слышанный с пластинки Лещенко, кем-то завезённой из западных областей, незадолго до войны отошедших к Советскому Союзу. А на улицах Перми старушки в плюшевых салопах осеняли крестным знамением нас, молодых парней, шедших на войну. Под тот марш пела душа - "жду я раннею весной возврата в край родимый мой", и представлялось, как я вернусь домой героем, с орденами на груди. Но судьба опять поставила препону "будущему геройскому виду", на пересылке мое среднее образование и училищная выправка старшего сержанта приглянулась представителю формировавшегося в городе Ялуторовск 3-его Учебного миномётного полка, "купил" он меня на должность старшины будущей роты.

Штаб полка расположился в здании бывшей пересыльной тюрьмы, а ротам, состоявшим ещё только из сержантского состава, пришлось в тюремном дворе возводить нечто вроде помеси бараков с землянками. Вот здесь я впервые по-настоящему испытывал голод 3-ей тыловой нормы довольствия, должно быть ещё и кем-то обворованной. Но тот, не очень долгий голод, пока не прибыли новобранцы, для меня был как бы тренировкой на будущее. В первый день прибытия солдат, большей частью призванных из местностей поблизости, на кухне остались нетронутыми котлы с так называемой перловой кашей, где крупинки гонялись за оперением тюльки. Количество возместило качество настолько, что за бараком сержантов выворачивало так, что и ступить там было невозможно. Зато сержанты "не уронили начальственного достоинства", не замечая просьбы новобранцев отведать их деревенских деликатесов. Затем пошла кутерьма с обучением и отправкой на фронт, партия за партией, но не для того я стремился в армию и из училища, чтобы сидеть в тылу, так что на имя комполка посыпались мои рапорты-просьбы об отчислении в маршевую роту на фронт, и все это подолжалось до того момента, пока это начальству не надоело. В ноябре или декабре 1942 года, точно не помню, моя просьба была удовлетворена. На прощание в этом полку произошёл неожиданный случай. Когда я поднимался по лестнице бывшей тюрьмы, безлюдной в тот момент, для получения "отходных" документов, навстречу спускался офицер, человек лет тридцати, с лицом дворянского вида, в начищенных сапогах и наглаженной форме. Разминувшись, он обернулся ко мне и скороговоркой выпалил: - "Просишься на фронт, жидовская морда? Иди, иди, там тебе немцы покажут, где раки зимуют".

Впоследствии пытался понять причины своего упорства в стремлении попасть на передовую, в пекло, вопреки оберегающей судьбе, ведь я был вовсе не бесстрашным, и не "ура-патриотом". Наоборот, по молодости оценивал свободы Запада как полное счастье, к которому и добавить нечего. Где-то ещё вычитал, мол, не будь у последнего безработного на Западе к завтраку чашечки жидкого шоколада с булочкой, так президент страны тотчас подаёт в отставку. Что тут можно добавить - свобода и чашечка шоколада с булочкой к завтраку, даже если безработный это вкушает на какой-то мансарде. Мансарда нам тоже только снилась - всей семьёй жили в выгороженной комнатке-девятиметровке. Есть и другое объяснение "моего геройства", кроме того, что знал - немцы идут лично по мою душу. В восемнадцать - двадцать лет представляется, что Земля без собственного "я" крутиться не может, потому это "я" не убиваемо. В этой связи вспоминаю случай.

Некто Тулов, (надеюсь, что после многих десятилетий я не путаю фамилию), прибыв со мной на фронт, под визг осколков артиллерийской дуэли, в "щенячем восторге" выскочил на бруствер, с пляской под собственный ор, пока не увидел комбат.

Стянув его в окоп, комбат хорошо "приложился к его лицу", со словами: "Дурак, не получишь осколок в голову, так расстреляют, как самострела".

Если же в том возрасте ещё слышишь нечто вроде: " все твои сородичи воюют в Ташкенте", то будьте уверены, слово "трус" будет для тебя страшнее смерти.

Маршевая рота из Ялуторовска прибыла в Москву, где на Кутузовке, в здании 75-ой школы формировался 1382-ой полк МЗА РГК: 4 батареи по 4 автоматических пушки в каждой (пушки калибром 37 мм) и взвод пулемётов ДШК. Перед отправкой на фронт полк получил американские тягачи GMC ("Джимси" в просторечии), машины с тремя ведущими осями и лебёдками на бамперах, похожие на "Студебеккеры", но короче, и потому - отличной проходимости. Комполка получил "Виллис". При штабе полка был взвод управления и небольшие подразделения материально-технического обеспечения. Общий штат полка составлял чуть больше 500 человек. Во время формировки, опять по училищной выправке и среднему образованию, меня отличил командир полка, подполковник Киржнер, и назначил своим адъютантом, но в период отправки на фронт я настоял в переводе в батарею на должность старшины, чтоб на фронте быть "как все", без разговоров, будто "евреи прикрывают и продвигают евреев". Вообще, считал, что моё место в общем строю. Опять же, никто не знает, где и что готовит ему будущее - на Днепровском плацдарме под Кременчугом, в деревне Мишурин Рог штаб полка обстреляли и разбомбили немцы. Моего возраста, лейтенант- весельчак Миша Прупис, которого всегда видели только с улыбкой на устах, был убит наповал, а комполка получил ранение в голову. Формировались в Москве, снова на голодном пайке 3-ей тыловой нормы довольствия, с обучением вновь прибывших, в основном сибирских и уральских деревенских парней и дядек, но формировка шла без учебных стрельб, поскольку почти до самого отъезда на фронт стрелять было не из чего.