Воспоминания

А мне довелось полком прорывать оборону под Старой Руссой. Как-то приезжает член военного совета Колесников. А когда я только в этот полк пришел, то Колесников приехал принимать его в состав Армии. Походили, походили, и я ему что-то возражал. Он спрашивает: «А вы меня не боитесь?» - «А чего я вас должен бояться? Я на службе нахожусь». С тех пор всё, ша, у нас с ним хорошие отношения. И вот как-то он приезжает: «Наша Армия получила задачу – прорвать оборону под Старой Руссой. Поэтому мы снимаем действующую бригаду, а ты должен сформировать полк и занять эти позиции. Сутки тебе даём на это дело!..

Окопы мы все дружно перепрыгнули, гранаты бросили, выскочили к поваленному лесу. Оттуда из ручного пулемета и автоматов открыли огонь по выбегающим из блиндажей солдатам. Видно их было плохо, так как дым от снарядов еще не рассеялся. Тут мы заорали ура. Финны из окопов стали отходить в лес, за гребень высоты. Их не было видно теперь с оборонительных рубежей за рекой, но мы их теперь очень хорошо видели и стреляли по ним, до них всего-то было метров 150-200. А перед нами из дыма от перенесенного туда огня нашей артиллерии, вынырнули три фигурки.

Своих не оставляли, ни убитых, ни тем более раненых - приказ командира. Не дай бог попадет плен! Но трудно, очень трудно было отходить с убитыми и ранеными по снегу. За плечами вещмешок, без него нельзя, в нем патроны, жратва дня на три, а то и больше, портянки запасные, гранаты, курево. Все это перематывали нижним бельем, чтоб не гремело. На шее автомат, на ремне нож и подсумок, тут и одному-то тяжело идти по снегу. Так чего только не придумывали для транспортировки убитых и раненых. Связывали вместе две лыжи и сверху поперек клали палки, на них раненого или убитого. Но, в основном таскать приходилось на себе. Небольшая группа, человека три, прикрывает после боя, остальные отходят. Забирают все и бегом до саночников. В рейд с нами ходили саночники. В бою они не участвовали, их и радиста оставляли километра за три до места боя. Часто метут метели, они хорошо заметают наши следы.

12 января началась очень мощная артиллерийская подготовка. Говорили потом, что это была самая мощная за всю историю Великой Отечественной войны артиллерийская подготовка. В 8:30 я вышел из своей землянки, стою. Тихо, темно. И вдруг смотрю в сторону Ладожского озера: оттуда на меня движутся две горящие ленты. Будто два шнура горят и бегут в мою сторону. Я ничего не понимаю. Потом услышал грохот и понял, что это стреляют ряды пушек одновременно с Ленинградского и Волховского фронта. Огни пушек как горящие ленты бегут в мою сторону. Около меня загрохотало со страшной силой. Надо было затыкать уши, разговаривать было невозможно. Артиллерийская подготовка длилась долго, я не помню сколько.

Только поднялся, все вскакивают, меня схватили и кричать: «Ура!» Я обалдел. Подходит комиссар: «Василий Сергеевич, я вас поздравляю с присвоением звания Героя Советского Союза». «Товарищ комиссар, это же танкистам, летчикам, но не пехоте!» – я, максимум, на медаль «За Отвагу» надеялся. А комиссар продолжает: «Можешь и меня поздравить, мне тоже присвоено звание Героя Советского Союза», – ему за то, что он взял на себя командование, когда комбат и разведка погибла.

При мне оставались две гранаты и наган. Я прижал немца, думаю выстрелить, но слышу: немцы-то уже наверху – услышат и сейчас меня схватят. Я его – наганом, несколько раз, в висок. Когда он захрипел и осел на корточки, я вскочил ему на плечо, другой ногой – на голову и выскочил из траншеи. Бегу и вижу, что дорога к своим перекрыта – когда разведчики побежали, то немцы обнаружили наш проход и начали по нему лупить. А тут ещё идут четверо немцев: так спокойно идут к проволоке, а мне деваться некуда, рогатки с проволокой высокие, в два ряда.

Зимняя война очень тяжелой была. Три месяца артиллерия разрушала линию Маннергейма, которая была очень мощной – сперва шли деревянные завалы, где-то на высоте полтора метра деревья были надрублены и крест-накрест положены в нашу строну. Эти завалы были связаны колючей проволокой, к которой подведен электроток. За завалом бетонный канал, где-то 4 метра в ширину и около 3 глубиной, его можно было мгновенно затопить. За каналом – бетонные надолбы, тоже обмотанные проволокой. За надолбами бетонные доты, где-то на расстоянии 700 метров друг от друга. От дота к доту идет траншея.

Снова атака, и снова я пытаюсь зацепить атакующего. Из подстреленного  мною истребителя уже валит плотная струя дыма. Он разворачивается и  уходит. Остались двое: один настойчиво атакует, второй наблюдает сверху.  Еще одна атака! Финн бьет из всех точек, самолет потряхивает, вдруг  сильнейший удар в голову! В глазах – яркая вспышка, во рту – резкий,  солоноватый привкус. Помнится, ощупал голову. Часть шлема срезало вместе  с кожей и волосами. Левый глаз залило кровью…

Первой новостью стал для меня второй день войны. Рано утром самолет  противника «Ю-88» на небольшой высоте появился над аэродромом и сбросил  первую фугасную бомбу. К счастью, она упала в болото за границей  взлетного поля и не взорвалась. Не раздумывая, расположенное поблизости  подразделение зенитной обороны открыло пулеметный огонь по самолету  противника. Со шлейфом огня и дыма, по докладу наблюдателей «Ю-88» упал в  морскую акваторию вблизи острова Сескар Финского залива.

Командир корпуса тогда сказал ему на это: «Вот там, где эти самоходки  стоят, там, значит, рокадная дорога проходит центральная. Вот по ней  надо отвести полк.» И вот здесь была допущена, можно сказать, ошибка  серьезная. Дело в том, что когда начали самоходки выходить с этого  района, немец несколько танков поставил и начал расстреливать наши  самоходные установки. И пять самоходных установок сгорело. Поэтому вся  эта трагедия — на совести командования корпуса. Здесь дело было передано  этим чекистам, чтобы разобраться. Был назначен день военного суда,  привлечение к ответственности командира полка и начальника штаба: он и я  были ответственными за потерю пяти самоходных установок. Но мы сумели  доказать, что мы все приняли меры для того, чтобы полк сохранить.

Надо сказать, на Карельском перешейке финны имели маленькое преимущество  перед 18-й дивизией. 18-я дивизия была больше чем наполовину  укомплектована карелами, которые не знали русского языка и мы их не  понимали. Так финны, пока мы в окружение не попали, подъезжали к нашим  кухням, подставляли котелок, им наливали щи с салом. Они отъезжали  метров на 50 и начинали по нашей кухне из своего «суоми» стрелять.  Кругом лес, разрывная пуля попадала в дерево, не поймешь, откуда  стреляют.

До декабря месяца наша батарея располагалось в одном месте под  Ленинградом. Я уже забыл, как оно называлось. Там были домики. И нам  сказали, что где-то на чердаках в этих домиках кто-то солит в бочках  человечье мясо. И мы ходили на поиски этого мяса. Не только я, но и  целая группа наших солдат вокруг этого населенного пункта ходила по  домам, по чердакам особенно, и искала мясо. Но мы не нашли ничего. Но мы  искали, потому что нам говорили: «Говорят, что есть где-то соленое  человеческое мясо.» Мы не видели этого мяса, но то, что разговор был  такой, это я знаю.