Воспоминания

Окопы мы все дружно перепрыгнули, гранаты бросили, выскочили к поваленному лесу. Оттуда из ручного пулемета и автоматов открыли огонь по выбегающим из блиндажей солдатам. Видно их было плохо, так как дым от снарядов еще не рассеялся. Тут мы заорали ура. Финны из окопов стали отходить в лес, за гребень высоты. Их не было видно теперь с оборонительных рубежей за рекой, но мы их теперь очень хорошо видели и стреляли по ним, до них всего-то было метров 150-200. А перед нами из дыма от перенесенного туда огня нашей артиллерии, вынырнули три фигурки.

Затем было несколько воздушных боев, первый я хорошо запомнила, он  произошел в начале лета 1944-го года. Я была ведомой, ведущим являлся  командир эскадрильи. Летели группой в шесть самолетов, навстречу из-за  облаков вынырнули самолеты противника, и когда в меня стали стрелять,  мимо меня летят пули, и я вижу цветную трассу. Увернулась и пошла в  сторону. Причем, что самое смешное, страшно возмутилась, сейчас даже  смешно, мол, в меня стреляют! Так что я ушла в сторону, а тем временем  мой ведущий сбил этот самолет. В итоге получилось, что противник на меня  отвлекся, и нам засчитали этот самолет как сбитый в группе. За этот бой  и другие боевые вылеты я получила Орден Отечественной войны II-й  степени.

Спустя некоторое время в наш район подъехала машина, а на ней человек  12-15 человек немцев. Сошли и начали ходить по кустам. Они направились к  нам, а нас всего 6 человек. Мы залегли, а немцы идут, разговаривают,  думают, что тут никого нет. Быстренько распределили кто по кому бьет,  подпустили их метров на 20 и открыли шквальный огонь из автоматов. Всех  положили. Водитель что-то заорал, закричал, а я послал десантника, чтобы  он его пришиб. А то сообщит, а потом немцы нас окружат и нам хана…

В 1942-м году меня направили в 415-й истребительный авиационный полк 7-й  отдельной армии, располагавшийся в то время на аэродроме близ Лодейного  Поля. Стал авиационным механиком, обслуживал самолеты ЛаГГ-3. В 1943-м  году изъявил желание переучиться на летчика и в следующем году окончил  полковые ускоренные курсы, в ходе которых овладел техникой пилотирования  новыми истребителями Ла-5.

Так вот, этому взводному мы тогда сказали: «Знаете что? Мы будем выполнять приказ командования. Вас же мы отстраняем от должности командира взвода нашей группы. Ни расстреливать, ни чего другого мы с вами делать не будем. Вы будете идти с нами. Вы здесь, как и все, хоть и офицер. Если что, вы нам подскажете, как действовать. Но вы не правы в том, что так прежде поступали, раз такой приказ отдавали». Когда после этого мы стали спускаться с горы, то обнаружили, что кругом ходят немецкие части. Тут уже мы не могли перейти дорогу незамеченными. Поэтому поступили таким образом. Послали вперед разведчика и сказали: «Смотри, как только пойдут немецкие машины, так сразу сообщай». Как только появились машины и нам об этом стало известно, то мы сразу забросали их гранатами.

И вот, когда мы углубились в лощину, кто-то что-то заметил и крикнул: «Ребята, финны!» Мы смотрим налево и видим — эти финны, значит, ходят. А мы как стояли на болоте, вернее, это было не болото, а мягкое все, так и улеглись туда. Что делать? Нашу передовую мы не видим, а их, напротив, видим. Они не стреляют по нам, ничего такого не делают. А чего нам-то делать? Вперед пойдем — убьют, назад двинемся — перестреляют. Этот помкомвзвода на взводного — мать-перемать. Говорит: «Куда ты нас завел?» Тот растерялся: не знает, что и делать. И на самом деле все так и есть, я смотрю. Тогда сержант подполз к нам. Говорит: «Ребята, что будем делать? Куда нам? Вперед пойдем — они нас перебьют. Назад пойдем — тоже перебьют. Налево — тогда надо в плен сдаваться. Направо — мы не знаем, что там направо-то...»

Старшим группы был такой человек, что я его боялся больше, чем немцев. (Смеётся). Он говорит: «А, ты новичок, давай, веди нас по компасу, а я буду проверять, правильно ты идёшь или нет». Ну, я повёл. А нам, в период обучения говорили, что немцы иногда натягивают проволоку и минируют её. Если ты идёшь, зацепил ногой проволоку,то тут же рванёт. Я шел впереди, и хорошо, что у меня сапоги были подкованы. Получилось так, что я подковкой задел проволоку, слышу, цокнул металл. И я тогда ногу назад, и нащупал, нащупал этот провод. Я присел, и мои товарищи тоже присели, я им машу подойти, а они боятся. Потом я их всё же подозвал и объяснил, что нужно нащупать этот провод, переступить его и тогда двигаться дальше.

В этот день шли соревнования, шумели болельщики, из  динамиков звучала популярная музыка. Но вот всеобщий веселый настрой  внезапно прерывается сообщением по радио о том, что сейчас будет  передаваться важное правительственное заявление. Было 16 часов по  местному времени. Из репродукторов послышался голос Молотова, который  сообщил о вероломном нападении фашистской Германии на нашу Родину.
Так началась для нас Великая Отечественная война. Уже  через двенадцать часов лагерь опустел. Все части выехали в места своей  постоянной дислокации.

Пробыли мы там числа до десятого января 1943 года, потом нас снимают и мы пешим ходом в посёлок имени Калинина Всеволожского района области, на правом берегу Невы. Там мы немножко позанимались, числа пятнадцатого января нас подняли по тревоге, и мы пошли через вмороженный понтонный мост, наведённый у деревни Марьино на левый берег Невы. Дивизию направили в два места. К тому времени блокаду уже прорвали, но образовавшееся, так называемое, бутылочное горлышко хотели расширить и нас направили в район Третьего, Четвёртого рабочих посёлков. Всем выдали белые маскхалаты и второго февраля, днём, наш 173-й стрелковый полк направили на расширение вот этого прорыва.

Решили мы как-то пе­ревести на немецкий язык сводку Совинформбюро и  передать немцам «по радио». Вместе с офицером Платоном Николаевичем  Матхановым заучили немецкий текст и морозной ночью отправились вдвоем к  враже­ским полициям. У меня с собой был жестяной рупор. Когда  приблизились к нейтралке, разошлись в разные стороны. Тут уже надо было  ползти, причем осторожно, ведь полоса заминирована. Вот подползла я  ближе к Воронке (страшно, кругом темнота!) и стала кричать в рупор:  «Ахтунг! Ахтунг! Слушайте голос русской девушки - голос правды...» И  дальше - о разгро­ме врага под Москвой, о близких победах Красной Армии.

Наша дивизия участвовала примерно в десяти наступательных операциях, но  Мгинская операция для нашей дивизии была самой тяжелой. В этих боях, с  22-го июля по четвёртое августа 1943 года, мы потеряли половину людей, а  пехота вообще – восемьдесят процентов личного состава. С артиллерии  собирали поваров, писарей, слесарей – всех отправляли в пехоту. Из  нашего дивизиона на пополнение в пехоту послали 41 человека. Это была  самая жестокая, кровопролитная операция. Наша пехота была выбита и  немецкая пехота была уничтожена, и только артиллерия вела непрерывный  огонь. Один батальон нашей дивизии продвинулся вперёд, но после немецких  контратак был оттеснён, в результате чего оказался окружен штаб  батальона и наблюдательный пункт второго дивизиона. Находившийся там  майор Сыроедов вызвал на себя огонь всего полка. Весь полк, сорок минут,  вёл огонь по району наблюдательного пункта. Прорвавшиеся немцы не  выдержали и отступили на исходные позиции. Из всего штаба осталось в  живых только трое раненых: командир батальона, разведчик и радист.

В мае мы стали учиться прыгать с парашютом. Сперва   инструктора обучали нас упаковывать парашюты, потом мы прыгали с вышки, а   после стали прыгать с самолетов – взвод сажали в небольшой самолет,   поднимают на 800-900 метров и вниз.
Первый прыжок я никогда не забуду… Боишься, но что же  сделаешь, приказ!  Многие кричали, но командиры их все равно из самолета  выталкивали.  Вообще, при прыжке все зависит от того, как упакуешь  парашют, некоторые  кубарем падали, видимо, неправильно упаковали, а  инструктор на это  внимание не обратил.