Артиллеристы

Ну, например, такой случай: я лежал на спине – и смотрел на самолёт, который бросает бомбы, а мне старлей говорит: «Ляг на живот, чтобы ты не видел! Потому что ты от разрыва сердца можешь погибнуть: бомба – не твоя, она – чужая, она в другое место упадёт, а ты видишь – она летит. А вот если она правда на тебя полетит, то ты – видел, не видел – всё равно погибнешь». Я действительно перевернулся – и стало спокойно…

Собрались командир полка, начальник штаба, я. Сидим, думаем. Я говорю: «Здесь нас шлепнут, там нас шлепнут, но там хоть свои шлепнут». Командир полка: «Тебе что, легче будет, если свои шлепнут?» Но все равно, делать нечего… Я приказал замки орудий утопить, кое как переправились, ночь блудили, вышли к своим. Нас в окопы посадили, а в это время уже тревога поднялась, видимо, фронт подсуетился – пошла авиация, задала перца немцам, а потом части опять вперед пошли.

Станцию не узнать. Да её и нет. Вместо домов пепелища. Груды обгорелого  кирпича и щебня. Шифер с крыш попался нам далеко за станцией. Вдоль  насыпи, по всем железнодорожным путям разбросаны обгорелые остовы  вагонов. Скрюченные рельсы, вздыбленные шпалы…Тишина, запустение. «Мёртвая  тишина» – подумал я. Невероятно быстро всё изменилось! Всего несколько  дней назад здесь шла размеренная жизнь: шли составы, по перрону гуляли  люди, тихо говорили, смеялись, верили, ждали, любили…

Немец нас просто обстреливал, мы его позиции в ответ тоже накрывали. Но  наши 152-мм гаубицы стреляли нечасто. Это 45-мм орудия почти каждый день  что-то обстреливали. «Сорокопятки» мы называли «Прощай, Родина!», ведь  эту пушчонку самому расчету тащить надо и все время на передовой  находишься. 82-мм батальонные минометы тоже на плечах таскали. Да и  76-мм орудия все равно далеко не дотягивали до нашей мощи.

У повара нашего был конь, звали его Ванька-Вредный. По паспорту –  Вредный. Он оглох от бомбежек. Конь кухню возил. Красивый конь, как в  кино. Мы его отдали повару. Артиллеристы глохнут. Повар тоже оглохший –  бывший наводчик… Замечательный был наводчик. Повар спит, когда по дороге  идем. Если препятствие, то Ванька его будит ударом копыта по тазу.  Бачок под воду, бачок под второе, бачок под суп. Больше всего на  переходе доставалось поварам, им и сварить нужно, где-то остановиться,  чтобы воды набрать. Это Ванька-Вредный помогал, как собака идет. Ищет  батарею.
Когда в окружение попали, побили всех лошадей, он остался один из  четырех. Вытащил один орудие, его наградили. Орденоносец Ванька-Вредный.  Когда выводка была, его орден отдельно несли на подушечке. А так, этот  орден у него на налобнике нарисован был.

И вдруг меня вызывают в штаб 294-й стрелковой дивизии, как изучавшего  немецкий язык. Нужно было разговорить военнопленных, мы к тому времени  почувствовали, что сопротивление со стороны врага становится все сильнее  и сильнее. И мне удалось немножко выяснить, что к нам в плен попали  солдаты 11-й армии Эриха фон Манштейна. Оказалось, что конкретно та  часть, где служили военнопленные, откормилась где-то в Восточной Пруссии  и теперь сосредоточилась в составе 11-й армии для решающего штурма  Ленинграда. Все трое были участниками боев за Крым. Потом их, как мне  сказали, расстреляли. Прорыв – дело горячее, не до пленных.

Наша дивизия участвовала примерно в десяти наступательных операциях, но  Мгинская операция для нашей дивизии была самой тяжелой. В этих боях, с  22-го июля по четвёртое августа 1943 года, мы потеряли половину людей, а  пехота вообще – восемьдесят процентов личного состава. С артиллерии  собирали поваров, писарей, слесарей – всех отправляли в пехоту. Из  нашего дивизиона на пополнение в пехоту послали 41 человека. Это была  самая жестокая, кровопролитная операция. Наша пехота была выбита и  немецкая пехота была уничтожена, и только артиллерия вела непрерывный  огонь. Один батальон нашей дивизии продвинулся вперёд, но после немецких  контратак был оттеснён, в результате чего оказался окружен штаб  батальона и наблюдательный пункт второго дивизиона. Находившийся там  майор Сыроедов вызвал на себя огонь всего полка. Весь полк, сорок минут,  вёл огонь по району наблюдательного пункта. Прорвавшиеся немцы не  выдержали и отступили на исходные позиции. Из всего штаба осталось в  живых только трое раненых: командир батальона, разведчик и радист.

До декабря месяца наша батарея располагалось в одном месте под  Ленинградом. Я уже забыл, как оно называлось. Там были домики. И нам  сказали, что где-то на чердаках в этих домиках кто-то солит в бочках  человечье мясо. И мы ходили на поиски этого мяса. Не только я, но и  целая группа наших солдат вокруг этого населенного пункта ходила по  домам, по чердакам особенно, и искала мясо. Но мы не нашли ничего. Но мы  искали, потому что нам говорили: «Говорят, что есть где-то соленое  человеческое мясо.» Мы не видели этого мяса, но то, что разговор был  такой, это я знаю.

Таких, "непрофильных" офицеров и сержантов, негодных к строевой после ранений, набралось полтора десятка. Тогда командир бригады сформировал из нас взвод "для организации мобилизации", мы должны были ловить по всей Средней Азии дезертиров и уклоняющихся от призыва, и доставлять их в Алма-Ату, в запасной полк. Это по большему счету были чистые функции милиции и органов НКВД, но против приказа комбрига не попрешь. Кроме того мне поручалось в составе группы сопровождать на фронт маршевые роты.

Когда дивизион занимает позицию, отделение идёт в одну батарею, привязывает боевой порядок. То есть определяет координаты орудий. Передаёт их координаты командиру батареи. Дальше идёшь в другую батарею, там привязываешь и потом в третью батарею. После этого идёшь на передовую, на наблюдательный пункт. Там они уже сами определили координаты, глазомерно. А мы уже уточняем приборами. Приборы у нас: теодолит, буссоль, планшет, ну, и вычислительные приборы. Таблицы Гаусса-Крюгера,то есть аналитические. Глазомерно координаты определяются при сокращённой подготовке. формула там есть такая, как вычислять.

Всех убитых тогда стаскивали в воронки и заполняли их до предела. Потом их тела заморозились и покрылись снегом. Никто их, по сути дела, не хоронил тогда. Когда же ближе к весне мы прибыли на этот плацдарм, все воронки заполнились водой и эти трупы всплыли спинами на поверхности. Стало невозможно дышать. Но потом наше командование поняло, что из-за этого может начаться эпидемия, и приняли такое решение: перетащить убитых в большие воронки, которые образовывались из-за больших фугасных снарядов, и там их завалить. Они там до сих пор так и остались лежать, никто их не перезахоранивал. Никаких дорог там нет, совсем пустая местность.

Немцам, конечно, было известно, что на Морском соборе находится наш наблюдательный пункт. А нам было известно, что их "НП" располагается на петергофском соборе. Наш собор был их ориентиром, а их собор нашим. По этому старались друг друга не трогать. Но один раз было два снаряда. Наш пост находился на самом верху, под крестом. Мы там прорезали крышу и установили приборы. У нас был теодолит, бинокулярная труба трёх видов дальности: двенадцати кратная, 24-х кратная и 48-и крат увеличения. Летом видно хорошо. Немцы ползают, как клопы.