Квитченко Яков Порфирьевич

- Меня зовут Квитченко Яков Порфирьевич. Родился я в городе Воронеже 23 декабря 1923-го года. В 1930-м году с мамой переехали в Москву. С нами была домработница из деревни. Мама удочерила ее, устроила на работу. Тогда были первые курсы кройки и шитья имени Крупской.

Ходил в аэроклуб в Тушино – это было массовым увлечением. Там мы в основном заносили хвосты, перекатывали, а летали ребята старше нас. Летали с 6 утра и до самой темноты.

Еще до начала войны нам сказали: «Все, ребята, занятия закончились! Пока мы вас не трогаем». Потом из нашего аэроклуба в 1940-м году в сентябре забрали в армию всех ребят с 1922-го, 1921-го годов.

18 июня 1941-го года был выпускной вечер по случаю окончания десятилетки. 21 июня ездили в Серебряный Бор всем классом. А 22 июня началась война. Мы были в Краснопресненской бане, мужики все пошли за пивом: «Домой идем, ребятушки, вас убьют!». – «Кто убьет? Да мы шапками закидаем!»,- вот в таком духе отвечали.

— Как началась ваша служба в Красной армии?

- 28 июля взяли в Борисоглебск парня, который со мной занимался в аэроклубе. И я подумал, что меня тоже должны взять. А 1 августа 14 человек вызвали в военкомат. 4 были с десятилетним образованием. И я поехал в Ярославское авиационное штурманское училище. Сдал на «отлично» русский, математику, физику. Потом меня спросили: «Сколько тебе лет?» - «Восемнадцать». – «Как же восемнадцать?! Тебе восемнадцать будет только в декабре. Иди домой!»

В первых числах сентября сначала прилетели два немецких самолета, потом еще. В Ярославле были крупный шинный завод и сажевый. Разбомбили этот сажевый завод, и день и ночь над ним стоял столб черного дыма. Это уже было начало октября. И мы лазили, тушили зажигалки. Потом собрали всех нас, молодых ребят, кто приехал из Москвы. Голубые петлички сняли и отправили в столицу. Привезли. Отобрали паспорта. Переночевали на Красной Пресне в школе, потом переодели во все солдатское.

Пешком отправили Владимир – Муром – Кулебаки. Там был учебный полк. Учились в пулеметном батальоне. Три месяца, до конца года изучали пулемет «Максим».

А уже 2 января 1942-го года всех москвичей отправили на московские рубежи. Я попал в 368-й отдельный пулеметно-артиллерийский полк, в пулеметный расчет.

— Там в 1941-м году были ожесточенные бои…

- Да, первый прорыв немцев на рубежи был еще 12, 13 октября 1941-го года. Там же был наш парашютный десант, после которого осталось много парашютов. На нашем участке были курсанты Подольского артиллерийского училища. Это показывали в кино.

Наш рубеж как раз пересекал Варшавское шоссе. Там были уже подготовлены настоящие цементные доты по левому берегу реки и 8 линий заграждений. Приехали – снег, мороз, ничего не видно.

Меня командир роты послал для связи с соседним батальоном через густой лес. Шел, шел, смотрю – самолет Р-5, а рядом два трупа летчиков. Рассвело, прошел километров 15 и прибыл в соседний батальон, потом вернулся обратно.

Когда откапывали доты, там находили по 3-4 убитых – бомбежка была страшная! У всех были медальончики и в них бумажки. Хоронили мы этих курсантов целый месяц, и письма писали. А когда снег сошел на нашем участке, мы увидели страшную картину. «Господи, боже мой, сколько там трупов было, и наших, и немцев, и лошадей. И много подбитой техники!»

— Как вы жили?

- Первые дня три – четыре нас не кормили. Деревни все были сожжены. Нашли двух лошадей, убитых и замерзших, нарубили, сварили в ведре и съели. Еще разведали, где есть картошка, и ею питались. Половину зимы 1942-го года мы провели в подвалах. Там было хорошо. Два скотных двора немцы не тронули, потому что они там держали пленных.

— Пулеметы у вас были?

- У нас был пулемет «Максим» 1912-го года выпуска, такой длинный, узкий. У него, как у пистолета, была ручка. У пулемета есть такая медная планочка между пулями в сплошной ленте. Когда набивали ленту первый раз, мы, по-моему, ее так и не набили до конца. Для ленты в каждой коробке патронов был специальный выравниватель: дощечка, и еще две боковые – одна неподвижная, а другая подвижная. Не дай бог, если какой-то патрон будет торчать, он в пулеметную коробку не влезет.

— Яков Порфирьевич, как вы стали танкистом?

- С московских рубежей через столицу нас отправили дальше. Мы две ночи стояли в Кожухово. А телефона у нас дома не было. Позвонил родителям моего товарища. Их никого не было. Но домой я не побежал. По-моему, тогда троих не досчитались – патрули взяли за самовольное оставление части.

Из Москвы направились на юг. Выехали, наверное, в середине февраля, а прибыли на новое место в середине апреля. Оказались в 60 километрах от моей родины, на юге Воронежской области. Там на станцию Кочетовка столько эшелонов понаехало! Кошмар! Давали нам по стакану отрубей. Мы втроем отходили подальше от эшелона, костерок разводили.

Приехали на станцию Евдаково, там же на юге Воронежской области. Там три района – Россошанский, Острогожский и Каменский – там, как говорят, жили хохлы. Даже есть село Хохол.

Как всегда, когда эшелон приходит, всех строят и кричат: «Пехота, выходи!» Пехота выходит, строится. Потом: «Артиллерия, выходи!» Я думаю, куда меня определят? Уже всех поделили, увели. Подходит ко мне один командир, весь грязный, в масле: «Ты что, пацан, стоишь?!» - «Я хочу в танковую часть». – «А какое ты отношение имеешь к танкам?» - «Я тракторист».

— Вы не знали, что танкисты несут большие потери?

- Никто же не говорил, и я не знал.

— Налеты немецкой авиации на вас были в 1942-м году?

- Наверное, раз пять пролетали самолеты-разведчики. Два раза «Рамы» («Фокке-Вульф Fw 189») пролетали. По-моему, это было по вечерам, когда еще не совсем темно. У нас там зенитной обороны не было. По крайней мере, на нашем участке.

— Какой у вас танк был первым?

- Первым танком, с которым мне пришлось иметь дело, был Т-60. Это было в автошколе перед Курской битвой. Просто учебный был, случайно остался один. Какими они были на фронте, не знаю.

Т-60 был первым танком довоенного 1940-го года на Горьковском автозаводе. Там делали танки в срочном порядке. И Т-60 с одним двигателем ГАЗ-11, расположенным по правому борту, сзади за боевым отделением и ДКШ (Дегтярёва-Шпагина крупнокалиберный пулемёт). Вначале он делался по старой технологии. К концу 1942-го – началу 1943-го года появилось первое наше новшество в двигателестроении – стали делать алюминиевые головки. Причем очень долго мучились. И очень много было сложностей. Блок массивный чугунный, а головка алюминиевая, легкая.

— А воевали на каком танке?

- Когда попал в танковую часть, нас оказалось человек 6, кто уже успел повоевать. Пришел эшелон из Горького с легкими танками Т-70, и приехали ребята 1925-го года рождения. Все маленькие, худенькие, в обмотках и в тряпье. Ничего не знают. Я принял машину

Танкисты Т-70 называли СГ-2 – «стальной гроб на двоих». У него два двигателя ГАЗ-11 и коробка передач ЗИС-5 с дисковым сцеплением, бортовые тракторные фрикционы СТЗ-НАТИ. Броня 45 мм, спаренный пулемет. Тут механик-водитель сидит, и тут же карбюратор Т-14, карбюратор восходящего потока.

Заводили танк следующим образом. У первого двигателя закрывают подсос и крутят. Очень часто бывало, что заводился один двигатель, а второй не заводился. После этого перегорали стартерные предохранители. Неудобно было. С бензиновым двигателем всегда какие-то сложности, но под них можно подстроиться. У меня 20 лет были «жигули». В холодное время завожу я, закрываю наглухо. Чуть-чуть покрутился, не завелся, я подсос отпускаю, еще проверну, продую. Потом второй раз на подсосе, и так двигатель греется. А вот дизельный заводился не так. В такой ситуации оба заводились одновременно. Слава Богу, у нас не было дизельных. На МАЗ-525 стояли и на БелАЗах, белорусских.

Уже в 1983-м году я встретил своего командира роты Шишкина. И вот он мне рассказал, что у нас у командира третьего взвода лопнула головка во втором двигателе. Там пахло трибуналом.

— Как ремонтировали танки?

- Всё, что могли, делали сами. Мой Федя начал воевать в 1943-м году, хотя он на 10 лет старше меня. Он был техником-лейтенантом, преподавателем Киевского танкового училища по вождению, и приехал как механик роты. В каждой роте был человек, который понимал в технике.

— Что рекомендовалось делать, когда во время боя перебьют гусеницы?

- Был дополнительный комплект: траки, пальцы и специальные стяжки. Зацепили, закрутили, соединили, гвоздь забили – уже сделали.

— Не было случаев, чтобы умышленно расслабляли гусеницы?

- Нет. Нам это и в голову тогда не приходило. Машины были новые, только пришли из Горького. Мы на них один раз выезжали, учились, потому что больше бензина нам не давали. И сразу поехали на фронт.

— Яков Порфирьевич, желание перейти на Т-34 было?

- Да, но как это сделать?! Только рот раскроешь, сразу тебе напомнят 227-й приказ.

— Были ли рекомендации не вступать в бой с немецкими танками?

- Такого слышать не приходилось, только читал об этом.

— Как вообще происходила стрельба по цели во время боя?

- У нас, и у Т-34 тоже, было так. Сначала командир в танке сидит и ловит цель в перископ, потом пересаживается к пушке, захватывает цель в прицел и говорит: «Тормози!» Сходу никогда не попадешь.

— А у «Тигров»?

- Там один прибор и два перекрестия. На поле боя находится цель, под неё подводится черное перекрестие и держится. Потом подводится красное перекрестие в пушке, нажимается красная кнопочка и делается выстрел, разумеется, при короткой остановке машины. Причем у них хороший сектор обзора. У Т-34 с 85-мм пушкой тоже было так, только похуже.

— У вас переговорные устройства, рация были?

- Да, были, работали. У командира роты, он же командир первого взвода, у командиров второго и третьего взводов и на четвертой машине – связной называлась. На четырех машинах стояли радиостанции 9-Р, настроенные и на прием и на передачу. Остальные машины были ведомые. Между прочим, такие радиостанции стояли и на наших истребителях.

— Знаю, что вашу часть в составе 5-й гвардейской танковой армии направили под Курск, на место будущего танкового сражения. И вы совершили марш в 200 километров. Немецкая авиация вас бомбила по дороге?

- Из Воронежской области мы поехали под Белгород. Почти всю дорогу бомбили и потом тоже. Один очень сильный налет авиации был в районе станции Томаровка. Там была одноколейная железнодорожная ветка, и она вся была закрыта акациями. Высочайшие акации. Мы ехали. Вдруг закричали: «Воздух!» И все бросились под акации. И танки, и машина, и пехота. Мы тоже под акации стремились, но там уже места не было. Немцы как ударили по железнодорожной ветке! Страшная бомбежка была. Там много погибло нашей пехоты.

Вообще много очень было налетов, массово немцы летали. Когда мы ехали по Белоруссии, то каждый день бомбили и обстреливали. Но летали с опаской. В 1943-м году у нас было прикрытие. Наши летчики тоже вовсю летали.

— Танковые потери от авиации были?

- Танковых потерь от авиации почти не было. Только когда бомба попадала на кожух двигателя или на отверстие выхода охлаждения. Бомба взрывалась. Воздухоочистительная система выходила из строя. Если танк не сгорал, его сразу ремонтировали.

Были сильные ремонтники. Мой друг, Андрей Петрович, был зампотехом танкового полка в эвакуации. Он мне рассказывал, как восстанавливали танки.

— Итак, вы приехали в Курскую область. Какая там была обстановка?

- Когда наша часть прибыла на фронт, две машины, командира роты гвардии старшего лейтенанта Шишкина и наш танк, отправили на разведку к селу Красное в десяти километрах от нашего расположения. Прибыли и обнаружили движение большой колонны немецких танков. Но сразу сообщить об этом командованию не смогли – радиоэфир был забит немецкой речью.

12 июля наша армия в составе Степного фронта вступила в Прохоровское танковое сражение, где были разбиты основные силы отборных немецких дивизий СС «Рейх» и «Мёртвая голова». Мы же были на фланге, и стояли на одном месте 14 дней.

— Как участвовала ваша рота в этих боях?

- Т-34 были в танковых корпусах и механизированных корпусах, в каждом по 2 роты Т-34, в одной роте 20 машин. Их все забрали. Остались мы одни 70-ки – 30 машин в роте. Посадили пехоту. Она от нас совсем не отходила.

Когда началось сражение, 10 машин встали в одном место. Дали команду. Оказались под огнем, переехали километров на 5-6 в сторону. Всю эту бойню видели, весь гул слышали.

— Яков Порфирьевич, по вашему мнению, наших танков больше было подбито или немецких?

- Трудно сказать. Не пускали туда особенно – там были неразорвавшиеся снаряды. Трупы наших собрали. Немцев – не знаю. Это было примерно числа 18. Все уже успокоилось.

Подбитые танки в основном были сожжены. Хулиганили. Там были немецкие танки целые, гусеницы не сгоревшие. Потом их расстреливали свои. И наши тоже тренировались. «Вдруг пострелять не придется, давай стрельнем в танк стоящий!» Очень мало было под Прохоровкой не сгоревших танков.

Сначала издалека шли в лоб друг на друга. Когда подъезжали на расстояние выстрела, сразу начинали стрелять. Там «Тигры» шли с пушками 88-мм. Их снаряды попадали в Т-34 в лобовой люк, через трансмиссию. Когда снаряд попадал в лоб, убивало в основном командира танка, ноги отрывало, и заряжающего. А если в борт Т-34, то, когда пробивало один из внутренних баков с горючим (справа или слева), сразу все там загоралось. Никто живой не оставался.

— Вы были ранены. Как это произошло?

- Я был в 4-й роте полка. Нам на танки посадили пехоту. Ехали в Казачью Лопань, больше село в пригороде Харькова. Выдвигались по ночам. Ночь проедем, потом маскируемся. Остановились. Нам сказали, что рядом город Орел. Потом пришел заправщик, мы стали заправляться. Было часа 3 утра, еще было не совсем светло. Я заправил свою машину, закрыл горловину. Ребята из других подразделений предложили сфотографироваться. И немцы нас обстреляли. Мы ночевали в восточной части села, немцы – в западной. Они-то и открыли по нам огонь. Как рвануло под ногами, и меня ранило.

Из нашей роты ранило четверых. Шишкин, командир роты, нас четверых на машину и отправил в госпиталь. На мое счастье, мы его только что проехали, поэтому быстро оказались на месте.

— Какие еще потери были в вашей роте?

- Мы участвовали только в прорыве. Но из наших 10 машин 6 августа утром, когда я был ранен, в строю оставалось только 4 машины.

В 1982-м году на встрече ветеранов увиделся с оставшимся в живых командиром моей роты. Он мне все рассказал. Наш механик-водитель пошел без командира и погиб, а танк остался цел. А рота потом подъехала к Богодухово, это примерно километров на 50 дальше, и там оставшиеся танки немцы и добили – очень сильный у них был собран кулак.

Мне Шишкин рассказывал, что мою машину подбили и сожгли. В танке было 300 литров авиационного бензина Б-70. В двух местах находился боекомплект. Под ногами было 42 снаряда. И ещё с правой стороны башни. Все это вместе детонировало.

— Яков Порфирьевич, как проходило ваше лечение?

- 3 месяца лечился: август, сентябрь, октябрь. Меня прооперировали первый раз, но осколок не достали – проходил воздух через рану. Зашили и отправили дальше. Я попал в эвакогоспиталь, потом был армейский госпиталь, потом фронтовой, и довезли меня до Мичуринска. Там доктор сказал, чтобы ни в коем случае не давал вынуть осколок – сердце не выдержит. Из Мичуринска повезли на Кавказ, в Тбилиси.

— А в госпитале, в Тбилиси, хорошо было?

- Дело было летом. Госпиталь был в школе. Там был широкий коридор и классы. Вот в этих классах все больные грузины были в чистом белье, с подушками, с медсестрами. А вот славяне лежали вдоль коридора.

Мне в Мичуринске дали старую шинель. На ней спал и в поезде, и в госпитале. Страшное дело в этом госпитале! Я был тогда еще мальчишка, у меня это никак не укладывалось в голове!

Из госпиталя потом нас, батальон выздоравливающих, отправили в лагерь Овчела. В этом лагере все были здоровые. Поселили в землянках. Я никогда в горах не был. Там течет река Кура. И такой обрыв – страшно глядеть! И потом идет горное возвышение, там были землянки. Нас, танкистов, четверо было, и у нас была маленькая землянка, хорошая, сухая. Мы как в амфитеатре были в ней. Нас кормили лобио из стручковой фасоли. Я на этой фасоли и откормился.

Один раз сидим, смотрим. Внизу Кура и мост через нее. Ведут колонну грузин. Там были комендантские ребята, охрана. В зеленых фуражках, СВТ винтовки у них были. И один старослужащий говорит: «Вот это будет нам развлечение, будем смотреть!» Сидим. Их привели к нам, в лагерь на плац. Все с мешками, в длинных овчинных шубах. Пришли несколько офицеров, все грузины. Кричат по-грузински, строят. Они команд не понимают. С большим трудом их построили. Потом прибывшие вещи оставили, и их повели в санпропускник.

Этот дядька, старослужащий, говорит: «Пойдем, посмотрим, как их мыть будут». Их всех раздели и повели в баню. Они, как обезьяны, все с черными длинными волосами на теле. Вот их парами подводят, с правой стороны ящик с мазью, серой такой. Начали натирать, потом они друг друга натирали. И дальше под душ. Смыли мазь, и они все стали беленькие, чистенькие. В эту ночь мы там смотрели, потом надоело уже смотреть, пошли на ужин.

Легли спать. Дядька Босанов с Кубани говорит: «Вам, ребята, сегодня спать не придется!» Заснули. Вдруг пулеметная очередь, стрельба. Выскакиваем из землянки. Думаем, война что ли?! Из остальных землянок никто не высовывается, только мы двое вышли посмотреть.

Сплошная темень. С одной стороны высокая гора, ничего не видно. С правой стороны пулемет «Максим» очередями стреляет, и несколько солдат палят из винтовок. Куда стреляют? Дальше уже обрыв, река Кура. Мы в недоумении. Рассвело. Нам говорят: «Теперь посмотрите вниз!» - Посмотрели. А там валяются трупы расстрелянных.

Там, в лагере, был учебный полк. И вот этих грузин, 1921-го и 1922-го годов призывали, уже с 1923-го никого не было. Через неделю к нам пришли: «Кто желает расстреливать изменников родины?» Я думаю: «Нет, я не пойду».

Построили весь учебный полк, все подразделения, нас только туда не пригласили, потом сказали. Поставили в ряд 28 человек и расстреляли.

— Они что сбежали, дезертиры?!

- Бежали. Те, которых привели, почти все разбежались. Может быть, осталось 10 процентов. Потом уже, когда 9 ноября 1943-го года поехали из этого лагеря, в нашем эшелоне было 4 вагона с грузинами, они ехали сзади. И один вагон наш, после госпиталей. Заехали в Калининскую область. Когда остановился поезд, мы из нашего вагона послали троих получать хлеб и сахар. А кипяток не на каждой станции был.

И грузины тоже из каждого вагона послали за продуктами. Они пошли с нашими. Наши получили 5 буханок хлеба и сахар на тряпке принесли. Мы потом его ложечками ели. Смотрю, 3 или 4 грузина несут сахар на тряпке, за ними ребята несут хлеб. Подходят к вагону. Вдруг все прыгают из вагона и руками этот сахар. С ними ехал старший лейтенант, двое старшин. На них кричат, они совершенно не слушают. У старшины был ППШ и пистолет. Он выстрелил в землю. Может быть, там был булыжник – рикошетом отскочило и в палец одному грузину. Они увидели кровь, все бросили и разбежались по вагону. Ну, бог с ними! На Кавказе много интересного увидел.

— Вино у них было?

- Когда нас отправляли из лагеря Овчела, нам дали по полбуханки белого хлеба, такой белый хлеб кирпичиками, и каждому по пол-литровой бутылке вина. Все торжественно каждому вручили. Мы сели, съели хлеб и выпили вино. И я так уснул, что проснулся только в Сталинграде. Им не знаю, давали ли что-нибудь.

Их тоже привезли в Калининскую область, где мы были. Построили всех и отвели в какую-то деревню. Они сразу на войну не попали. Дальше я не знаю, как складывалась их судьба.

— Яков Порфирьевич, куда вы попали после лечения?

- Я попал в подразделение, которое обучало монгольских коней – маленьких кусачих лошадок. Там их кормили, объезжали и отправляли в артиллерию. Этим делом занималось целое отделение татар. У них был свой командир, татарин. Там была теплая конюшня. Мне повезло. Я там был недели три, пока не начала формироваться батарея, куда я попал.

— В танк уже не хотелось?

- Командир батареи не отпустил меня, хотя был приказ по армии танкистов направлять только в танковые части, о чем я узнал только потом. И меня назначили наводчиком первого орудия.

Сначала батарея была на конной тяге. Верхом ездили, с шашками (селедками) ходили. Меня учили ездить верхом. Правда, я немножко уже умел ездить без седла. Батарея сформировалась в конце марта, но пушек ещё не было. Внезапно ночью нам дали команду, и мы поехали на станцию. И там получили всю амуницию, лошадников, погрузились и поехали. Ехали на платформе недолго. Выгрузились в Смоленской области. Там уже мы с конями проводили занятия, были у нас и стрельбы.

Пушки были рассчитаны только на стрельбу с открытых позиций. За всю войну только дважды стреляли с закрытой позиции. Всю схему нам объяснили: буссоль, точка наводки, расчет расстояния. Я это усваивал моментально. Мне не было сложно.

— Расскажите, как вы начали воевать уже в качестве артиллериста?

- По ночам двигались к фронту. Остановились на линии обороны, у нашей передовой, заняли огневые позиции по линии пехоты. Нашего взводного Грушевского несколько дней не было во взводе – выпивал. Появился после 9-го мая 1944-го года, организовал огонь с закрытой позиции и, будучи навеселе, пошел на наблюдательный пункт. Причем с ним было трое. Один наш связной-телефонист и старшина Березовский, тоже любитель спиртного.

Снарядов пять выпустили с закрытой позиции. Был прицел 0 и стрельба прямой наводкой. Потом обстреляли нас из минометов просто по черному. Жуткое дело! Мы стояли впереди, на танкоопасном направлении. И непонятно было, куда бежать, куда пушку катить.

А взводный наш на НП никакой команды не дает. Я Васю посылаю: «Давай ползи, узнай что там!» Это было довольно далеко, может быть, километр. Вася сбегал. Прибежал и докладывает, что наш взводный еще поддал с передовой пехотой.

Взводный два раза покомандовал с НП, и его убили.

Наверное, в середине мая по ночам сначала копали огневые, потом все проходы, где была наша батарея.

— Это была 32-я стрелковая дивизия?

- Да. 32-я стрелковая дивизия, 113-й стрелковый полк. В июне началась операция Багратион. 24 июня стреляли по 8 снарядов, и пушки тащили вперед. Тогда было нас по 7 человек. Потом уже по 2-3 осталось.

Пехота пошла в наступление во время артподготовки, и немцы сразу отступили на дальнюю позицию. Мы постреляли и тоже стали двигаться вперед. Метров 800 везли на лошадях (первые два коня называются унос). А потом катили на руках до самой линии фронта. В тот раз первую пушку поставили за километр от прежних позиций. Прикатили, когда пехота уже окопалась.

Поставили нас так. Сначала 2 орудия, наше первое, потом стояло третье орудие второго взвода. Расстояние между ними было метров 50-60. Всего осталось три пушки. Одну пушку второго взвода утопили. Вторая тоже задержалась, то ли на мине подорвалась, не знаю.

Начали обстреливать опушку леса. Артемьев Ванька, командир третьего орудия, прибежал к нам за снарядами. Кричит: «Дайте 2 снаряда!» И тут в его орудие попал снаряд «Фердинанда» (потом его где-то подбили). Только колеса вверх. И сразу 6 человек из строя выбыли.

— Яков Порфирьевич, как проходило освобождение Белоруссии?

- После того боя стали продвигаться по Белоруссии. Сначала совершенно не было никакого сопротивления со стороны немцев. Форсировали реку Проню, потом Басю и другие. И встретили первое сопротивление отступающих немцев. После этого стреляли дней через 4-5. Там поставили заслон – самоходка «Фердинанд» и взвод автоматчиков. Наши напирают, и немцы бегут. «Фердинанд» отходит последним.

Там есть города Чаусы и Могилев. Между ними проходит шоссе по страшным болотам. Немцев там бомбила и расстреливала авиация. Много их уничтожили. А уже ночью передвигаться начали мы.

— Немцев в плен брали?

- За Чаусами была немецкая группировка в 13 тысяч. И какая-то часть немцев сдалась без боя. Они все не воевали, сидели с оружием на обочине, кидали нам сигареты, кисеты с махоркой. Потом уже их брали в плен тыловые части.

Мы себе набрали трофеев, завели два очень хороших немецких тягача гусеничных с мощными двигателями, которые до этого тащили 105-мм немецкие полевые пушки. Эти тягачи взяли с их водителями немцами 1927-го года рождения. Им еще не было и 17 лет – просто мальчишки. Они с нами долго ехали, и все время гнали эти два тягача, которые мы заправляли бензином.

— Как долго у вас были водители-немцы?

- Через какое-то время догнали мы немцев. Они начали нас обстреливать. Прибегает старший лейтенант особист: «Почему не выполнили команду всех немцев удалить?!» Командир третьего орудия Артеменко за них вступился: «Какого ты хрена воевать сюда пришел?! Вон куда иди, воюй! Ты герой тут с пленными мальчишками!». Кулаками помахали. Мы его остановили. И все-таки взяли этих мальчишек и забрали у нас тягачи. Потом начали нас допрашивать. Я сказал: «Что вы нам доказываете?! Мальчишки не пошли воевать, сами пришли к нам!» Кое-как это дело замяли.

Стали подходит к Могилеву, нас обстреляли. Погиб один артиллерийский расчет. В Минск мы не заходили. Остановили нас наши партизаны – целое подразделение. Они построили огромную виселицу и пригнали пленных немцев. Часть расстреляли, а часть повесили. Мы поехали дальше, а они там все болтались.

— Яков Порфирьевич, что вам особенно запомнилось из того времени?

- В июле 1944-го года были ожесточенные бои за город Волковыск в Западной Белоруссии. Почти все время двигались с боями. Обстреливала немецкая артиллерия, минометы среднего калибра, 81-го (у нас был 82-й). Потом был «Скрипун» – немецкая реактивная система залпового огня. Я видел такую в музее после войны. Шесть круглых стволов, сверху гребенка, тоже круглая. На нее устанавливали 6 реактивных мин. Провода как у наших «Катюш». Один раз зарядят и пошли залп за залпом... Это у них был самый сильный огонь.

Осенью 1944-го года подошли мы под Ригу, окруженную нашими. А у них в тылу немцы были, и мы этих немцев окружили. Был такой слоеный пирог. Воевали там по лесным просекам. Там ранило моих заряжающего и замкового.

В этих ухоженных лесах мы первый раз встретили немецкую «Пантеру», пушка у неё была 75-ти мм – заблудилась. Мы пушки замаскировали, и немцы, сидевшие на башне, нас не увидели. Рядом еще была дивизионная батарея. Они сделали первый выстрел. Немцы, конечно, не увидели, откуда, спрятались в танк и быстро поехали. Вышли на т-образный перекресток, где была тыловая часть, кухня. Немцы по этой кухне как шарахнули два раза! И потом к нам приехали. А мы в упор по ним три раза выстрелили. Они сначала остановились, потом в лес въехали. В танке только вмятины. Какой-то странный танк – у него лобовая броня и механик-водитель сидит и наблюдает через смотровую трубу.

— Не пробовали за рычаги танка сесть?

- Нет, тогда был приказ 227. 5 метров от пушки отойдешь – трибунал! Нам об этом напоминали, особенно наводчику и заряжающему. В танковой части тоже было так для заряжающего, командира танка, механика-водителя.

— У вас были кумулятивные снаряды?

- Сразу были бронебойные, осколочные и кумулятивные. Последними тоже несколько раз стреляли, но попали или нет, непонятно. У кумулятивного снаряда, вы же знаете, проникающая струя.

— Насколько ожесточенными были бои в Восточной Пруссии?

- Там гражданское население спешно было эвакуировано. Тех, кто не хотел, убили. И таких было много. Входили в дома, а там печки были теплые, и везде была еда.

Выкопали рвы, поставили два орудия у литовской усадьбы на танкоопасном направлении – одно во дворе, а другое за оградой, - и легли спать в доме. Было 2 часа ночи. Я заснул. Меня разбудил мой друг, Васька Иванов, замковый. «Вставай»,- говорит. Я тогда плохо слышал из-за стрельбы.

Смотрю – туман совершенно белый кругом. Мы встали, укрылись и сидим. Постепенно туман стал рассеиваться. Когда рассвело, увидели то, что не заметили ночью. Перед нами было болото, и рядом сушились торфяные кирпичи. Дальше метрах в двухстах от нас возвышенность, по которой шла проселочная дорога. Мы же находились внизу, у болота. С той стороны наша пушка была почти не видна. А с правой стороны была широкая дорога – автобан. И тут слышу, гудят немецкие танки. У них был такой особый гул бензиновых моторов.

Ребята из расчета третьего орудия выбегают, заряжают пушку и стреляют прямо в танковую колонну. В ответ немцы ударили по домикам усадьбы, и в течение двух минут все загорелось. Нам с Васькой хорошо было все видно. Смотрим, по проселочной дороге друг за другом идут два бронетранспортера. Они остановились в метрах 200 перед нами. Мы сразу их на мушку. Один и второй. Сделали первый и второй выстрелы. Первый бронетранспортер загорелся. Немцы бегают и не могут понять, откуда стреляют. Потом на дорогу выехал серийный старый танк Т-3. Танк подъезжает, останавливается и следующий за ним идет. Между нами было большое расстояние.

Делают первый выстрел кумулятивными снарядами. А потом как начали по нам стрелять! Огонь был просто страшенный – нельзя было голову поднять!

— Наша авиация прикрывала вас в том бою?

- Когда появились наши ИЛ-2, первый залп дали по танкам и бронетранспортерам, которых мы подбили. Потом сделали второй заход уже на нас. Было хорошо видно, что на самолетах было по 4 реактивных снаряда (РС), по два на каждой стороне. Летчики пускали их с большой точностью. И по ошибке летчик выпустил снаряд в нашу пушку. Точно попал, только колеса вверх!

Мы вдвоем выскочили, упали на землю в стороне от орудия. Потом смотрим, над самым шоссе несколько Илов, прямо в самую гущу техники пускают РС. Они их и остановили. Это была дивизия «Великая Германия».

Я уже не помню, как мы после этого выбирались. В начале стрельбы обычно пехота обозначает передний край белой ракетой. Как они начали стрелять, мы увидели эти белые ракеты над лесом, в километрах 4-5 от нас.

— Что было с другим вашим орудием? Много погибших?

- Их начали обстреливать. Сначала двоих солдат ранило, а потом офицера – оторвало руку. Его потащил Артеменко еще до того, как мы начали стрелять. И там осталась пушка. Не знаю, как дальше было дело. Но весь расчет погиб.

Из нашего расчета погибли 2 человека. Туркмена, я помню, убили. Он был уже в возрасте, лысый. Надевает свою шапочку, стелет коврик и совершает утреннюю молитву. И пока не помолится, не уйдет. Никакой ему обстрел не страшен. Но тот раз его застрелили во время молитвы. Снайпер, наверное, потому что по нашей пушке еще не стреляли. А на следующий день еще и молодого парня Соколова Володю, 1926-го года рождения – разорвало пополам. У немцев же осколки в реактивном снаряде (РС) длинные и закрученные. Комбата тоже уже не было в живых – прямое попадание. У него шуба была, где-то достали. Он в ней был, когда нас обстреляли. Потом нашли от шубы только клочки и один правый сапог.

— Яков Порфирьевич, когда вы получили новые пушки и какие?

- Несколько дней отдыхали, пушки у нас не было. И нам прикатили полковую, короткоствольную. Пришел связной из штаба: «Там стоит пушка-дивизионка, возьмите три ящика снарядов для ЗИС-3. Комбата тогда не было и Силиткова ранило. Нами уже начальник артиллерии командовал.

Это была полковая пушка 1943-го года. У нее откатно-тормозное устройство было старое. То есть тормоз отката и накатник гидравлические. А лафет был от пушки ЗИС-2. У нее была подсветка ночная, подсветка панорамы, аккумуляторы стояли, а все остальное было таким же. Это было удобно, потому что раскидывалась станина, которая была у меня между ног, когда я наводил. И удобно было заряжать. Затвор был, назывался поршневым замком. Старый, времен турецкой войны, только модернизированный. Казенная часть была с крупной резьбой, и поршень тоже с крупной резьбой и в двух местах были выемки. Поршень стоял, замок открыт. Он закрывался, входил в нарезную часть и поворачивался. Сам кронштейн имел зубчатую рейку, когда поворачивался, он поворачивал поршень до упора, то есть он ввинчивался. Это и был поршневой замок.

Мы прикатили ЗИС-3, поставили на огневую позицию и закопали в сушняки в роще, где было несколько литовских имений в куче, и с одной стороны росла хорошая пшеница. И дали нам команду закрыть позицию двумя пушками. Одну 76-мм полковую пушку взял Артеменко. У него уже полный расчет сформировался. В нашем расчете остались двое – я и Вася Иванов. Ребята из пехоты пришли, никто ничего не знал. Это было, я хорошо помню.

— Пушка была надежная, бой точный?

- Абсолютно надежная и бой точный. Прямой выстрел 600 метров, прицел ноль. На нашей дивизионке немножко побольше – 850 метров. А у «Тигра» прямой выстрел был 2000 метров. Из дивизионок мы снаряды расстреляли. Потом зарядили пушку другим снарядом, который у нас был. Она выстрелила, и на половину отката остановился ствол. Я испугался. Что такое?! Я не знал, что это разные снаряды, и у них разная сила отката. Позвонили в штаб полка, рассказали. Прислали артиллерийского мастера. Мужичок пожилой, трусливый такой. Привели его. Он смотрит, мы тут нормально сидим, никаких окопов. Я ему говорю: «Что ты оглядываешься? Тут войны нет». Он открыл механизм отката, выпустил жидкость, сдвинули ствол вперед. Закрыл – все! Теперь стрелять нельзя – жидкость выпустили.

— Потом куда вы передислоцировались?

- В октябре подошли к самому Мемелю, где остановился фронт. Мы там окопались, землянки себе выкопали, огневые в полный рост. И мы там стояли до Нового года, немцы не пускали. Курляндская группировка была, в двух местах прижатая к Балтийскому морю.

Я помню Новый год 1945-го. Собрали заслуженных ребят со всей дивизии и отправили нас в специально организованный Дом отдыха. Фронт еще там стоял, поэтому выбирались туда ночью, ползком. По-моему, мы были там дней пять. Потом опять вернулись на свои огневые позиции. Причем, когда приехали, не успели окопаться, и начался обстрел. Слава богу, ранило только одного из всей батареи.

— Яков Порфирьевич, понравилось в Доме отдыха?

- Очень хорошо было. Пришли мы после окопной грязи, вони, а там чистое белье! Забыли, что такое может быть. Просто сказка! И там были молодые девчонки, военные. А мы девчонок с 1941-го видели только мельком. Наши кавалеры приободрились и спрашивают их: «Вы с какого года?» – «С 1927-го!» Хорошо было! Посмотрели два наших фильма. Водка была два раза в день – утром и вечером по 100 грамм. Стол такой хороший! Мясо ели, которое давно не видели. Много было впечатлений! Там были три Героя Советского Союза, старшины, сержанты из пехоты, которые имели по 5-6 ранений. Были те, кто на фронте с самого начала войны. У меня тогда были два ордена Славы, и мне в танковой части старшего сержанта присвоили вместо лейтенанта.

Между прочим, я был Ярославском штурманском авиационном училище в 1941-м году, там тоже было отлично.

— Расскажите про бои за город Мемель.

- Перед нами было открытое пространство, потом складки местности. И стояла старая немецкая минометная батарея, причем на конной тяге. У них была там конюшня.

Огневые минометные позиции мы все перекопали под пушки. Вырыли землянки. И там все время нас обстреливали. Особенно в ноябре – декабре, когда мы только приехали туда. 28 января 1945 года был штурм Мемеля. Было 2 батареи, наших было три пушки и еще полковая батарея от соседа.

Нашу батарею выставили и первый раз дали команду, когда мы были на материковой стороне, то есть перед заливом Куриш-Гаф, потом был залив, потом Куршская коса. Лед был. Сначала дали команду проезжать по льду. Мы уже приготовились, и тут дали команду «Отставить!» - Прошел немецкий ледокол.

Мемель расположился с двух сторон залива. Часть на косе, часть на материке. Дальше идет береговая часть залива.

Немцы построили заслоны на входе в косу, и все по косе отступили в Кенигсберг. Мы около воды поставили 3 пушки в метрах 50 друг от друга, часов 12 до самой темноты стреляли по косе. Потом все это закончилось. Взяли Мемель. И мы на пароме переехали на косу и на ней устроились. Там до этого была немецкая морская батарея, калибр 203. Наши всю ее разбомбили, остался только один старый дальномер – прибор, определяющий расстояние. База дальномера была 25 метров. Оптика, все механизмы остались. Так что мы в море смотрели, определяли. Самое главное, у них были комфортные землянки с коврами, с зеркалами. Баня у них была такая, как у нас парилка. Полный комфорт! Мы там с 30 января до 2 мая стояли.

— Чем еще вам запомнилось пребывание в этом регионе?

- Немцы из Мемеля, из Либавы, она была с правой стороны, на кораблях эвакуировали гражданское население в Германию. Наши топили их. Нам это было не видно, но слышно. Много раз выходили на берег и видели, что прибивает множество трупов. В основном это были гражданские. Вот такая трагедия там была! Потом нам запретили на берег ходить. Приходили специальные наши части, собирали трупы и увозили.

Когда топили немецкие гражданские корабли, у нас другая батарея стояла левее, ближе к Кенигсбергу. Однажды приплыли ночью немцы, увезли два расчета и оставили около берега свой баркас с бочками. Наши пехотинцы-разведчики узнали про бочки. На нашей батарее оставили две, а остальные увезли. Некоторые наши ребята напились – далеко от них начальство было! Один солдат, с 1905-го года, прибегает: «Ребята, скорее звоните, погибают ребята, отравились спиртом, 8 человек». Он у них был водителем, видимо, тоже выпивоха, больше всех пил и не отравился.

Потом был строжайший приказ: запретить брать трофеи! Причем до этого нам сообщили, что никаких вещей, никаких тряпок, никаких немецких сапог, чтобы ничего не было. А многие барахла набрали, особенно наши конники, тыловики. Сверху дали команду, все оставить в Пруссии. Мы когда поехали, притащили нам бидон самогона.

— Яков Порфирьевич, где и как вы закончили войну?

- Мы ехали по ночам к Либаве, где была самая последняя группировка немцев – Курляндская. Знали, что Берлин взяли 2 мая. Остановились на берегу моря, которое зимой еще не видели. Спали в каких-то землянках. Ночью проснулись от землетрясения – стены всех землянок ходили ходуном, сверху сыпалось! Я выглянул из землянки, а на море мощнейшие волны, лед взломанный летел через землянку. Вот такой был шторм!

5-го мая приехали в Либаву, а 6-го мая прибыли остальные части. Поставили пушки всяких калибров, свои – вблизи от шоссе, показали, куда стрелять, чего стрелять. Сидим, ждем. Там был автобан из Пруссии в Либаву. На шоссе оказались бетонные плиты, которые его перегородили. Приехали саперы и растащили эти плиты.

9 мая на дороге появилась автомашина «Додж», как «Виллис» только покрупней. И поехала прямо к немецким позициям – есть такая категория людей, которые не подчиняются общей дисциплине.

С немецкой стороны открыли огонь по этому «Доджу». И он сразу запылал, и обломки полетели в разные стороны. Машина стоит, догорает, от нас метров 150. Никого живых не видно. Проходит час. Вдруг с той стороны едет «Джип» с грибком, подъезжает к этому «Доджу», его в кювет и уехал. Никакой команды стрелять нет, а без нее нельзя – нам категорически запретили. Потом сказали, что будут сдаваться 6 немецких дивизий.

Немцы сдавались 10 мая. Выехали несколько «Джипов» с немецкими знаменами, потом медленно ехали бронетраспортеры, а за ними танки и пушки – все вычищенные. Подъезжают к нам. Немецкие офицеры под козырек. На нашей передовой все офицеры тоже под козырек. Вот немцы едут, здоровые, красные морды, одеты с иголочки. И кричат нам: «Иван, давай кисет!» Мы стоим, челюсти отвисли. Проехали они, больше их не видели.

— Что еще было примечательного в те дни?

- Нас перебросили на место, где раньше эти немецкие дивизии стояли. Там огромный стадион, трибуны. Был митинг. Наши генералы, их генералы – все на трибунах. Вот выступает наш генерал: «Дорогие товарищи, война закончилась!» Потом немецкий генерал выступил. Говорил по-русски, но его трудно было понять. Потом было выступление художественной самодеятельности. Не знаю, откуда приехали солдаты, девчонок не было. Выступали два солдата. Один был переодет девчонкой. Станцевали 3-4 русских танца. Раскланялись. Очень немцам выступление понравилось. Потом был матч с немцами. Счет был 14:2 в их пользу, это я помню. Причем у нас никакой команды не было. Набрали случайных ребят и меня затащили правым защитником, а я в футбол никогда не играл.

Потом выпивали в узком кругу футболистов и генералов. Немецкий генерал встает: «Вы храбрые русские солдаты, вы одержали знаменитую победу, но в футболе вы проиграли!»

— Ненависти не было?

- Опасение было, а ненависти не было. До Белоруссии на немцев смотрели только в прицел или в бинокль. Потом после ожесточенных боев увидели множество трупов и наших ребят и немцев. А когда увидели, что они такие же молодые ребята, и есть среди них разные люди, то отношение к немцам стало меняться, стало вроде их жалко.

— За подбитые танки деньги давали?

- Деньги получил за 4 танка и выслал их домой. А сколько уже забыл. Может быть, по 500 рублей за танк. По 1000, я вспомнил, давали за самолет зенитчикам.

Хочу сказать, что когда уже был в артиллерии, мы подписывались на государственный займ. На полгода или три месяца, не помню. А мы там получали 7 рублей.

— А за ордена не давали?

- Уже после войны давали.

— Посылки домой отправляли?

- Абсолютно ничего не посылал. У нас в батарее были ездовые, лошадники и снабженцы. Ездовые – это на пушках. Оба ездовых нашего первого орудия имели орден Славы. А лошадники – это солдаты, которые занимались снабжением и ездили на повозках. Кто собирал трофеи?- Тыловики.

— Трофеев не было?

- В артполках была не конная тяга, а машины. И трофеи были у кого? - У тех батарейцев, где были машины «Студебеккеры». На машинах все вещи были. Передки забивали. У меня единственные трофеи – 2 парабеллума – под Могилевом взял. Там немцев много погибло. «Шмайсер» был, хотя говорят, что это не «Шмайсер». Потом я его отдал.

У нас ППШ почти такой. Только у «Шмайсера» боевая часть частично округлая, а частично прямая. Там где входит инерционный ударник. Он у них немножко другой. Легче и бой лучше. Ствол у них не съемный был, а вместе с казенной частью. А у нас у ППШ кожух снимался, ствол чуть-чуть тронешь, он просто вынимался.

— Яков Порфирьевич, приходилось личным оружием пользоваться?

- Ни разу. Так уж сложилось. Не приходилось мне стрелять

— В Восточной Пруссии с местным населением контакты были?

- Мы там были уже после окончания войны. Были на косе, потом мы ездили в Либаву, потом опять возвращались на Косу. Какое-то время, может быть, месяц – два, стояли в Либаве, не переезжали. Там оставалась одна немецкая семья. Старый дед и с ним дочь и двое детей. Мне приходилось быть дежурным по кухне. Один раз этот дед пришел туда попросить кости, которые они варили три раза. Он сказал, что на нашей территории самые страшные наши враги, самые жестокие – это прибалты, они хуже немцев.

— Были случаи насилия над гражданским населением?

- С нашей стороны не было. Мы были на передовой, при пушках, отходить нельзя было. А тыловики с немцами жили, ели, пили. К тому же я был из такой семьи, не мог себе представить, чтобы застрелить пленного немца или обидеть. Я этого не мог сделать. И много таких было. Но было много и других. Было много уголовников, особенно в пехоте. Разведчики все были в основном уголовники. Там были случаи.

— Какое отношение было к тыловикам? Ведь жизнь у них более завидная, чем у вас. Это была зависть или неприязнь?

- На фронте было так, что воевали в основном пацаны, молодежь. В огневых расчетах совершенно не было стариков. А тыловики были все старшего возраста. На своем месте они лучше, чем какие-то мальчишки, снабжением занимались.

— Яков Порфирьевич, с союзниками, американцами и англичанами, встречались?

- Мы были в Пруссии. 3 апреля 1945 года был штурм Кенигсберга. Бомбили союзники. Американцы, англичане и наши. А мы 2, 3 и 4 апреля возили бомбы по Косе из Мемеля. Берег косы был заповедником Геринга, там водились козы. Он туда ездил охотиться.

К берегу Косы вели две бетонные дороги, остальное – сыпучий песок. Я там был два раза, посылали меня старшим. И там первый раз я увидел англичан и американцев. Английский аэродром был отдельно. Там не было чернокожих, и он строго охранялся. Нас туда не пускали. Мы когда приехали, я подошел к проходной, и там все сразу собрались. Мне показалось, что у них открыт рот, и язык просто болтается. Совершенно не понять.

Приехали на американский аэродром, а там все чернокожие. Там пост, «Джип», всякие плакаты с голыми бабами. Они навеселе, кричат, шумят. Я не останавливаю нашу колонну, едем дальше. Появился офицер из белых. Остановились. Он говорит на приличном языке. Показал нам разгрузку. Мы туда поехали, разгрузились. Потом повернули к себе.

Вот эти негры набежали. Один достает кисет, оторвал бумагу, насыпал махорку, заклеил, достает зажигалку – прикурил. Стоит, курит. Другой закричал и стал нам бросать зажигалки: «Иван, давай кисет!» Не знаем, как себя вести. Набрали полно зажигалок. Отдали им 5 или 6 кисетов с махоркой. Один из водителей показал американцам, как крутить Козью ножку.

— Долго вы еще были в Восточной Пруссии?

- Наша дивизия какое-то время стояла в Мемеле. Осталось у нас тогда две короткоствольные исправные пушки – одна 1927-го, а вторая 1943-го года. Послали меня отвезти их. Приехали, сдал пушки. И меня вызывают особисты. «Квитченко, вы были в 5-й танковой?» – «Так точно, был». – «Мы вас направляем на формирование самоходного артполка».

От судьбы не уйдешь! Оставили меня в этом полку с почти новыми самоходками, еще не стрелявшими – когда в ствол смотришь, сразу видно, стреляла пушка или нет. Дали механика-водителя, старичка с 1915-го года. На войну его с завода забрали. Это было или в Литве, или в Пруссии. Там уже после войны были всякие разделения.

Заряжал мне этот дядя, два снаряда выстрелили из пушки. Мишень 2 тысячи метров. Потом дня через 4 погрузились в эшелон и поехали.

— Куда вас отправили?

- Остановились ночью, постояли и поехали. Проехали место, где под откос пустили целый наш эшелон с теми, кто воевал и ехал домой. Жуткое зрелище! Потом Смоленск проезжали. Там мост через Днепр, откуда виден весь Смоленск – страшный, ни одного целого дома нет – одни руины. Перед самым Минском есть такая станция Толочин. Там долго стояли, дня 3-4. Потом поехали в Минск.

Там была крупная танкоремонтная база – Минский автозавод. Два больших корпуса. Наш эшелон туда затащили. Там мужички говорят: «Эй, вы, японцы, что же вы не доехали?!» Причем нас предупредили, чтобы никому не говорили, куда едем. Да мы и сами не знали. Оказывается, мы ехали в Японию.

Разгрузили самоходки. И какое-то время мы оставались на заводе.

Потом пришли особисты: «Где, чего, откуда?» Я говорю: «Из 32-й дивизии» - «Хорошо, поезжай в 32-ю дивизию, они стоят под Тамбовом». Мы, трое или четверо, я не знаю этих ребят, тоже из нашей дивизии, приехали в Тамбов, на станцию Хоботово. Там наши расположились. Батареи уже нет, пушки стоят в лесу. Расчетов никаких нет.

— Яков Порфирьевич, чем тогда вы там занимались?

- Вызвали меня в штаб к майору Юсову, и он меня направил в хозвзвод к капитану Нетреба. Во взводе подлежали демобилизации первыми военнослужащие с 1896-го по 1905-й год включительно. И все девчонки. А ребят, которые имели дело с техникой, задержали. И вот, когда я пришел, они сразу: «Давай, давай, принимай машины, нас домой не пускают!» Машины же, ЗИСы у них старые, разбитые до невозможности.

Познакомился с капитаном Нетребой, кубанским казаком в бурке. Я ему доложил, что прибыл. Оказалось, что у них был один танк Т-60. Прибежал солдат, пожилой ефрейтор: «Давай, старший сержант, принимай, ради бога. Меня не пускают домой. Танк в порядке». Поставил аккумулятор, завел его. Проехали на танке круг. Потом он снял аккумулятор и замаскировал его в землянке.

Снова подошел капитан Нетреба. Он был начальником хозчасти пехотного полка. Там кони тоже были в его распоряжении. И он мне говорит: «Ты будешь командиром отделения тяги, займешься только машинами». Я подумал: «Слава богу, что не конями! Я ведь даже верхом ездить не умею!» Через некоторое время из стоявшего рядом артиллерийского полка пришел капитан Кондратьев к майору Юсову. Поговорили. Оказывается, они хотят забрать к себе всех артиллеристов из нашего полка. И Кондратьев предложил мне стать командиром отделения в школе шоферов. Потом за мной прислали машину.

— Как служилось на новом месте?

- Приехал я в 112-й пушечно-артиллерийский полк. Это уже было в апреле 1946 года. У них, оказывается, один полк артиллерии остался с пушками 152-мм и один полк с гаубицами 122-мм. А личного состава почти не осталось.

Я там был на День Победы. Собрали нас. Все ордена одевают. А у меня грязное обмундирование. Пока возился с самоходками, весь грязный стал. Пошел к старшине, попросил гимнастерку почище, надел все свои награды. Сели за стол, выпили и на меня смотрят. Там был один офицер, тоже с тяги, автомобилист. Мы с ним познакомились, и он уже знал, что я на тягу попадаю. Он мне и говорит: «Ты свои ордена не одевай, тут самое большее, что есть у одного человека – это орден Отечественной войны и Красная Звезда. Больше никаких орденов нет». Я спрятал свои награды, но меня все равно стали обходить стороной – не нравилось, что у большинства из них нет наград, а у меня есть. Потом отправили в другое подразделение, в автошколу. Там назначили командиром отделения тяги. В моем распоряжении были артиллерийские тягачи и хозяйственные машины, трактора с двухскатными дизелями, с вонючими нагнетателями. Завели, проехались на одном. Новенький почти.

В конце мая из нашего полка повезли в Москву в стройбаты. Один день, другой, третий в Москву едут. А я одним из первых там получил гражданские права. Меня вызвали – нужно было возить бомбы. Один водитель, старик, домой не поехал. И мы с ним их возили.

— Домой хотелось?

- У меня душа болит – всю войну не был дома. Один раз приехал на «Студебеккере», смотрю – стоит доктор, старший лейтенант из нашего полка. Когда был в артиллерии, его хорошо знал. Он приходил прививки всякие делал. Был начальником санчасти. Тоже мой ровесник.

Со мной был водитель, который куда-то ушел. И я подумал: «Подойду, поговорю». Подошел, разговорились. И старший лейтенант меня спросил, хочу ли я домой. Я сказал. Он мне говорит: «Я тебя могу хоть сейчас отправить. Я тут начальник по отправке. Садись в эшелон, я дам тебе любой документ. Эшелон будет до завтра стоять и пополняться». Оказывается он начальник медицинской комиссии. По медицинским показаниям отправляют из пехоты в стройбаты.

Я взял все свои вещи, документы, снова приехал на станцию, сел в вагон и «Туту!» - в Москву. Приезжаем, высадили нас, построили. И потом пешочком с Казанского вокзала повели в Сокол, в лагерь 126-го строительного батальона. Там огромный двор и солдатня, которую привозят. Две большие палатки поставили. Я там зарегистрировался в штабе батальона. День, два там болтаюсь.

— Яков Порфирьевич, смогли с матерью повидаться?

- Да. Дело было так. Пообедали в палатке, заходит посыльный: «Кто старший сержант? Тебя вызывает капитан». Прихожу к нему. «Слушай, парень, ты москвич?- спрашивает.- Дома был?» – «Нет еще, с 41-го года не был». – «У меня такая ситуация, в далеком гарнизоне в Пензенской области, осталась жена беременная на квартире. Ты не мог бы приютить на некоторое время?» Я говорю: «Мне нужно посмотреть, как там дома. Я давно не был»

Капитан брюки принес, гимнастерку с карманами – одел меня с иголочки. Поехали с ним с Сокола до Красной Пресни и чуть не заблудились. Приходим ко мне домой. Смотрим – на моей хибарке замок. Оказалось, что в эту субботу мои ушли молиться в церковь. Капитан говорит: «Приходи к подъему, потом расскажешь».

Я утром пришел и сказал ему, что мама и тетя согласны поселить у себя его жену. Дня через два еще раз поехали. Я капитана познакомил со своей матерью, с тетей. Мама, говорит: «Пожалуйста, пусть приезжает. Втроем поместимся». Он обрадовался. Дня через 4 приехала его жена, очень приличная женщина. И прожила у нас с июня до ноября. Родила тут у нас.

— Вы продолжали служить…

- А я в батальоне служу. Потом капитан отправил меня в автороту, которая была на Лосиноостровской. Но мне пришлось остаться в Соколе, потому что там были три машины неизвестно, в каком состоянии, и два шофера. Приехал на Лосиноостровскую. Там капитан Жезлов. Ни разу в жизни такого рыжего не видел. Просто светится, такой Чубайс. Доложил все. И он сообщил, что в автороте есть ремонтный взвод из 8 пленных немцев. Представил мне обер-лейтенанта Кунца. Физиономия рыжая, конопатая, на немца не похож. Я приехал при регалиях. Он был в чистом немецком обмундировании с погонами и при немецких орденах. Я ему козырнул, он руку подал.

В этой роте прослужил до конца, до демобилизации. Здесь половина шоферов были гражданские.

— Какие еще впечатления остались от службы в батальоне?

- В конце октября поехали в Харьков на авторемонтный завод за полуторками. Это было неприятное путешествие. Поехали лейтенант и два водителя, а я взял своих четверых шоферов. Туда ехали в кузове, еще было тепло. Приехали в Руднево. Лейтенант и его водители сгрузили бочки с бензином и оставили нас. Два-три дня ждем – их нет. Есть нам нечего. Ничего не знаем, города не знаем. Что делать?!

Я подумал, надел свои все регалии и к коменданту. Доложил ему ситуацию. «Молодец, старший сержант!» Я ему говорю: «Вы нас накормите сначала, три дня не ели!» Он приказал привести ребят к нему. Нас там накормили. Потом опять пришли к себе. Сидим около бочек, караулим. Подъезжает «Виллис» со старшим лейтенантом или капитаном, сейчас уже не помню. Поговорили. Спросил фамилии лейтенанта и водителей. Затем предложил сходить в комендатуру, в их столовую. Поели там. Потом сказали мне, что лейтенант и два водителя арестованы. Они сидят на гарнизонной губе и выйдут не скоро.

Нам дали офицера не автомобилиста из комендатуры. Пришли на 10-й авторемонтный завод с этим лейтенантом. У меня нет никаких документов. Он сходил, позвонил куда-то. Приехал его «Виллис», поехали на гарнизонную губу. Я говорю этому лейтенанту: «Я не пойду, неудобно идти, бросили они нас так по-свински!» Он ответил: «Я сам схожу. Скажи, какие взять документы». Я объяснил. Потом мы получили машины, заправили их, две бочки привязали – полуторки были без кузовов, и поехали. В это время 750 километров шоссе ремонтировали. В общем, добрались полуживыми до Сокола. Я в дороге простудился и заболел – плеврит. Направили в госпиталь Московского военного округа. Полежал там, отдохнул, очухался. Вызывают на медкомиссию. Посмотрели и определили 3-ю группу инвалидности.

— И вас демобилизовали…

- Нет! 8-го или 10-го декабря 1946-го года прихожу в штаб. Там такой интеллигентный капитан посмотрел медицинские документы и сказал, что придется прощаться. А тут прибегает какой-то строительный офицер – командир штукатуров, каменщиков, еще там кого-то. Беспокоится, как он будет работать, если меня демобилизуют – мои машины его снабжали. И капитан предложил мне задержаться. И вот меня вместо 28 декабря отпустили 15 января 1947-го года. Проводили меня ребята немцы из ремонтной бригады на 23 трамвай. И я прибыл домой.

— Немцы из ремонтной бригады?

- Отличные ребята были. У меня был водитель Калинкин, из области, отлично ездил по Москве. Однажды притаскивает на веревке «Студебеккер» – всю переднюю часть разбил – въехал куда-то. Наш рыжий капитан узнал, что водитель из Павлова Посада, и приказал: «Отправляй его домой. Скажи, чтобы без толокна и крупы не возвращался!» Тогда в Москве продавались толокно, детское питание, довольно дешево. Я отправил Калинкина. И он привез два мешка. Притащили их немцам.

Пообщался немного с обер-лейтенантом – я стал много понимать по-немецки. Через четыре дня приезжаем. Калинкин еще привез продуктов. Смотрим и не узнаём «Студебеккер», с иголочки, покрашенный. Никаких следов аварии.

У немцев была очень хорошо оборудованная хибарка, чистота. Было такое невольное уважение к ним, специалистам высшего класса. Причем все были моего возраста. Они были призваны с самого начала войны. Потом, когда образовалась ГДР, мне позвонил наш рыжий капитан: «Приходи,- говорит,- немцев проводим». Я приезжал туда, попрощались. Все было очень хорошо, расстались хорошо.

У них была хорошая закуска. Поддали мы здорово. И вот этот обер-лейтенант Кунц понес, говоря то по-немецки, то по-русски. «Ели б не Гитлер, мы бы вас в порошок стерли. Если бы его в 1944-м году убили, тогда бы вы нас не победили».

Мы слушали, слушали, все балдели, потом его по плечу стукнули: «Хватит!» Он осекся.

— Все-таки обида была у них.

- Конечно. Тем более, он был настоящий инженер-автомобилист, работал на Опеле.

— На фронт вы попали уже комсомольцем?

- Я в 8-м – 9-м классах был связан с деревней и не вступил в комсомол. А на фронте нас всех туда погнали. Писали в заявлении: хочу идти в бой комсомольцем. И перед Сталинградской битвой выдали комсомольские билеты.

— Яков Порфирьевич, какие у вас награды?

- У меня два ордена Славы. Первый орден Славы III степени получил за участие в прорыве немецкой обороны в начале операции «Багратион». Красную Звезду дали за Ригу, мы брали город. И Отечественную войну II степени – за Мемель.

— Какие взаимоотношения у вас были с сослуживцами на фронте, с пехотой?

- Я участвовал в Курской битве, мы там все время общались с пехотой. Во-первых, возили пехоту. Во-вторых, у нас были занятия, они прыгали в окопы с танка. Я был опытным к этому времени. Когда уже был в артиллерии, перед началом операции «Багратион» мы заняли исходные позиции. Особенных впечатлений не было. Мы были все молодые ребята. Нас двое было с 1923-го года. Мой замковый с 1925-го года. У нас был хороший коллектив. Всегда какие-то смешки, анекдоты. Воспоминания всякие, кто что. Кто родителей вспоминал, кто подруг. Сексуальных воспоминаний не было, потому что все были пацаны, если уточнить, не знающие женщин. И я тоже в этом плане.

— С кем-то после войны встречались?

- Я два раза, в 1983-м и в 1988-м годах, приглашал сюда своего командира танковой роты Шишкина, о котором я пишу. У нас есть фотография. Я его узнал, он меня нет. Мы с ним целые сутки сидели за столом и говорили, говорили…

— Спасибо вам большое за интервью.