Лебедев Иван Данилович

- Меня зовут Иван Данилович Лебедев. Родился я в селе Даниловка Даниловского района Волгоградской области 9 августа 1916 года в самый разгар Первой мировой войны. Семья наша жила очень просто, по-крестьянски, родители занимались земледелием. Отец дважды прошел войну - во время империалистической войны был на германском фронте, когда началась Гражданская, воевал в частях Красной Армии.

После школы в 1932 году пошел учиться в техникум агрономии и почвоведения в городе Балашов. Профессия у меня была редкая – агрохимия почвоведения. Уже после войны столкнулся: кругом специалисты по сельскому хозяйству по кабинетам сидят, а в области ни одного агрохимика. Я разделывал их под орех.

Как окончил техникум, направили меня работать в Каракалпакскую АССР агрономом-химизатором, оттуда в 1937 году призвали в ряды Красной армии. Отправили служить в Туркмению в пограничные войска, в 67-й пограничный отряд – его граница от Каспийского моря на 250 километров вглубь пустыни Каракум. Вот там в середине, километров на 120, наверное, наша погранзастава была.

Пока учились в учебном взводе, обязанность была коней чистить. Все по одному коню, а я два коня успевал - командир назначил меня коноводом и взял к себе помкомвзводом. Когда получили пополнение призывников, уже сами командовали. Авторитет во взводе у меня был высокий. У кого из новичков если что не получалось, занимался с ним индивидуально.

Как-то меня пригласил к себе начальник политотдела погранотряда, предложил стать политруком. Хотя я отказывался, меня все равно назначили. Хотели оставить сначала в отряде, но я не согласился служить в пулеметной роте. Меня послали на заставу. Два года я служил на 9-ой заставе Ильиджа. Шесть часов службы на границе каждый день, политическая подготовка. Был секретарем комсомольской организации. Хотели меня во что бы то ни стало оставить в погранвойсках. А я не хотел. Я же агроном. Зачем мне пустыня? Там летом жара 50 градусов в тени с мая по ноябрь. Сложные были условия.

Перед окончанием срочной службы окончил там курсы младших политруков запаса и был уволен в запас в декабре 1940 года с присвоением первого командирского звания младший политрук.

Приехал домой, как агроному мне дали два колхоза в руководство. Так меня это закрутило. Был еще не женат, хотелось и с девчатами погулять, и потанцевать. Так вот вечером я гуляю часов до двенадцати, а утром меня мать поднимает: «Вставай! Там к тебе пришли!» - «Кто пришел?» Выхожу, человек десять баб сидят. И рассказывают, что у них там на огородах – у кого блохи капусту едят, у кого червячки. И по всем культурам, расскажи, что да как. Я им: «Бабоньки, я агроном-полевод, я там все знаю, а по огородам я ничего не знаю» - «Слышать ничего не хотим, рассказывай». И так каждый день, пока не началась война. 23 июня 1941 года мне уже принесли повестку на призыв.

— Вас призвали рядовым солдатом?

— По отметкам в военном билете звание у меня было младший политрук, поэтому призвали меня как командира в младшем звании. Направили нас сначала в Буйнакск на курсы усовершенствования политсостава, а после этого в Липецк, где формировалась 294-я стрелковая дивизия. Там я был политруком в роте. К началу осени бросили нас под Ленинград, в это время город уже был окружен, и 5 сентября 1941 года мы вступили в бои.

В одном из таких боев под деревней Мишкино меня ранило. Причем я даже видел мину, которая разорвалась. Как раз повернулся так, а она об дерево ударилась и разорвалась вверху. У меня два осколка: один в руку, второй в голову, за ухом. Осколок этот разбил мне черепок, а мозг не тронул – просто повезло. На лечение меня отправили в Свердловск – ранение было серьезное, в любой момент могло ухудшение произойти, так и дуба дашь. Но Бог дал, я выздоровел.

— После ранения в свою часть вы уже не вернулись?

— Нет. Там же в Свердловской области, в городе Нязепетровск, формировалась 65-ая отдельная морская стрелковая бригада, меня в эту бригаду назначили комиссаром батареи. Нас бросили на Карельский фронт, под станцию Масельскую. Но материальную часть нам не дали, а начали формировать отдельные РСовские части. Это правильное решение было, мудрое. Что мы батареей сделаем? Ничего не сделаем.

Расформировали батарею, я остался за штатом. Политотдел меня использовал - то туда пошлют, то туда посмотреть. Где-то через неделю приезжает инспектор с армии и вопрос со мной решился. Начальник политодела провел такую комбинацию: с первой батареи политрука снимают и в дивизион, а меня на первую батарею на его место.

— Как вас там приняли?

— Прихожу я на первую батарею, смотрю, там бордель вообще непонятная. Матросы… тот обгоревший, тот уже все. Землянки у них сделаны такие, что только туда на животе вползать можно и внутри только сидеть, в полный рост не встанешь. Отопление у них - это ведро перевернутое, они в этом ведре жгут сосновые дрова, а у них же смолы много, и солдаты все черные такие, грязные, растрепанные какие-то.

Говорю, вы знаете, что я назначен политруком этой батареи. Но мне на вас даже смотреть жалко. На кого вы похожи? Как же вы воевать будете? А уже зима была - градусов 15-20 мороза. Кое-как они помылись, белье побросали. Я приказал старшине, чтобы собрали все белье. Говорю, прежде всего вам надо умыться, а потом будем разговаривать. А умываться будем так. Выхожу, значит, снимаю шинель, гимнастерку, нижнюю рубашку: «Несите воды!» Они зачерпнули воды ведром, говорю - поливайте. А умывающие тут и тут вокруг меня. После этого снегу набрал, снегом обтерся, все чин по чину. Тогда из батареи только три человека разделись вслед за мной по пояс. Но те хоть так умылись.

- «Хорошо. Теперь нам надо строить землянки». Они снег расчистили, а земля мерзлая. Часть людей оставил землю копать, а часть послал в Масельскую. Там надрали досок с потолков, со стен где-то в домах разрушенных. Напилили сосны на накаты. Все это положили и в три наката сделали землянку, землей присыпали. Внутри все обшили досками. И окно привезли, и дверь привезли. «Ну как?» – говорю. - «О, это уже настоящая землянка, жить можно». Там и нары сделали, чтобы спать. Говорю: «Даю вам три дня, чтобы у вас у всех были такие землянки». И вот они сначала взводному, затем одному орудийному расчету, затем второму - всем поставили землянки.

Потом беда случилась у нас в батарее. Тогда же давали хлеб по 800 грамм. Я просто восхищаюсь поведением Сталина в этой части. Ведь какая же армия была, сколько было миллионов, а кормили, и мясо давали. И вот у одного моряка кто-то спер пайку хлеба. Я задумался - это ж, получается, сейчас они в батарее все друг на друга смотрят и думают, кто украл. Каждый друг в друге видит врага.

— Нашли того, кто украл?

— Мы сделали иначе. Нас было три командира, мы на пайки хлеб не делили. У нас хлеб все время оставался, и мы его отдавали солдатам. Такая идея появилась. Сделать так, чтобы в батарее хлеб давали на орудийные расчеты, а в расчетах, чтобы ели, кто сколько съест. Созываю командиров орудий, старшину и высказываю им такую идею. Давайте хлеб не будем делить. Они - да ничего не получится. Я говорю, получится. Получили хлеба на два дня, выдали солдатам, они за день съели. На второй день говорю старшине: «Получай еще на два дня». Еще на два дня получили - все съели. Третий раз говорю: «Получай еще на два дня». Получил на два дня третий раз - уже не съели. И с этого момента пошла экономия. В каждой землянке на полке три-пять буханок хлеба лежат, это уже, считай, резерв. Приходит начальник с проверкой, когда землянки стал смотреть, землянки прекрасные, тепло, хорошо, и увидел эти полки: «А это что за хлеб?» - «Это хлеб наш, на расчетах получаем» - «А вы что, не делите на пайки?» - «Нет, не делим». Это была единственная во всей Красной Армии батарея, в которой хлеб на пайки не делили.

— Как долго вы пробыли в Карелии?

— До 1943 года. Как-то у нас забрали комиссара дивизиона, и меня назначили на его место - комиссаром артиллерийского дивизиона. Очень хороший был дивизион. Однажды приходит приказ сверху, от командования Карельского фронта: послать заместителей командира дивизиона на курсы заместителей командиров полков. У нас рядом стоял еще противотанковый дивизион. И политработники решили именно того командира послать, а он вдруг категорически отказался. Там же на Карельском фронте была не война - там солдаты ягоды собирали, активных боевых действий не было, только редкие рейды. А я все время мечтал, как мне выбраться оттуда. Я говорю: «Это ж всю войну отвоюешь, а даже медали не заработаешь. Мы же не воюем». Мне предложили поехать, я сразу согласился. Приехал в Горький, началась учеба. Преподавали в основном знания по артиллерии, как стрелять, материальную часть, а я уже знал это все.

— Какая обстановка была в училище?

— У нас там конфликт вышел. Нас, курсантов, додумались снять с военного питания, а поставить на рабочее питание. А рабочее питание – это в месяц 2 килограмма сухарей. И я поднял восстание: «Все, занятия не будем посещать». Начальник этого училища нас собрал: «Что? Да я вас на фронт отправлю!» Я выступил и говорю: «Товарищ генерал, вы вообще не в курсе дела. И не на своем месте сидите. Мы же с фронта только что приехали. И тут мы с голоду умирать не согласны». Сказал, что сейчас же поеду в свою часть, меня там примут с руками, ваша учеба мне не нужна. Все меня поддержали. Шум поднялся. Приезжают из Москвы два дивизионных комиссара, собирают нас всех и начинают уговаривать, мол, знаете, бедно сейчас, командирских пайков нет, Микоян не дает и прочее-прочее. Я выступил: «На каком основании вы нас лишили пайка? Вы что нас из армии уволили? Так мы домой уедем». Ну они крутили, вертели что-то дня два. В итоге нам дали паек по третьей норме, хотя мы на фронте были, нам там печенье давали, масло. Паек номер один и все. Вроде, мы вас тут собрали науку вам преподнести, и на том скажите спасибо. «Как вы эту науку нам преподносите? С голоду чтобы мы умирали. Да мы лучше на фронте бы погибли». Мы бились, бились с ними, но дали нам паек без масла, без ничего. Хоть так.

Вдруг в один день приезжает полковник, тоже политработник. А тогда было очень много политработников, до трех тысяч цифра доходила

— Какие это были политработники?

— Секретари райкома были, комсомольские работники самые разные. Они в войсках не служили, и их, к счастью, не брали.

Так вот, я полковнику говорю, посмотрите мое личное дело. Он взял дело, а у меня характеристика была отличная, образцовая. Он посмотрел, сразу меня взял, и я еще двух друзей своих порекомендовал. Привезли нас сначала в Москву, потом в Дмитров, в 10-ую гвардейскую воздушно-десантную дивизию. Дали мне должность заместителя командира дивизиона по политической части, я уже в то время был в звании капитана. В этой десантной дивизии мне поручали самое разное. Я и материальную часть принимал, и ездил в Ногинск за пополнением, сопровождал целый эшелон для дивизии. Но дивизион у нас был хороший, сумели мы подготовить его, выехали на фронт, под Старую Руссу.

— Когда именно происходили там бои?

— В августе 1943 года. Но тогда нашу дивизию растрепали немцы, Старую Руссу мы не взяли. Этот удар, как потом я уже нашел в исторических сводках, они наносили с той целью, чтобы держать там немецкие резервы, и чтобы дать возможность нашим на юге успешно вести боевые действия. Так что особенно мы не переживали. Дивизию нашу после этого перебросили под Харьков, на станцию Даниловка. Там нас выгрузили, пришло новое пополнение - пехота большие потери понесла. Но нам дали ребятишек с 26-го года рождения! Им было по 17 лет - маленькие такие, худенькие. Их начали сначала обучать на младших командиров, а потом посмотрели, какие же они еще ребята, и отдали к нам в гвардейскую дивизию в пехоту. Таким образом подформировали дивизию и бросили нас на форсирование Днепра. Мы из-под Харькова на Днепр приехали… причем, на лошадях приехали. Там лошадей у нас забрали и выдали новенькие студебеккеры.

— А в дивизионе на вооружении были 76-мм пушки?

— Да, ЗИС-3. Распределение было такое: командир дивизиона с командиром стрелкового полка находится, а я уже с полком веду работу.

— В качестве замкомандира полка?

— Нет, я тогда еще был заместителем по политической части командира дивизиона. Полное название 5-ый гвардейский воздушно-десантный артиллерийский полк 10-й гвардейской воздушно-десантной дивизии 37-й армии Степного фронта.

Так вот, приехали мы в деревню Приволочную, на берег Днепра. Там обрыв такой крутой, метров 15, и внизу эта деревня. Я не рискнул в деревню спускаться. Думаю, вдруг там стоит какой-то взвод немцев, а мы не готовы, у нас пушки еще прицеплены, побьют нас всех. Расположились на горе, приказал оборудовать огневые позиции и начал наблюдать за Днепром. Смотрим - на той стороне окопчики свежие накопаны. Подошел к пушке: «А ну-ка, вон видишь окопчики? Давай пальнем туда». Стрельнули один раз, второй, третий - и с этих окопов начали люди выбегать. Думаю, это немецкие солдаты.

— Почему могли сомнения возникнуть?

— Потому что истинного русского солдата в момент обстрела с окопа не вытащишь. Это единственное его спасение, чтобы снаряд не попал в окоп. Ну, пока мы разогнали этих немцев, начала подходить пехота. У берега лодки кое-какие стояли на Днепре, начали к ним еще плоты вязать, досок хватало – разбирали старые сараи. И постепенно начали выходить на воду - Днепр там был широкий, метров 300. Часть переправили на ту сторону, зацепились, следом еще партия, так потихоньку переправились. Там мы уже взяли село Днепровокаменка – с того берега мы до нее не дотягивались, дальности орудий не хватало, а как переправились, вошли в нее. На следующий день командование подъехало, привезли понтон, катер – тут уже всю роту переправили на ту сторону. Командовал тогда этой переправой генерал-майор Александр Иванович Рыжов, он был замкомандующего 37-й армией, я стал у него помощником.

На следующий день продолжаем переправляться – там у меня уже стоит дивизион, стоят орудия, все готовы грузиться на понтон. Говорю, как махну шапкой, так сразу две машины езжайте. У генерала попросился: «Разрешите артиллерию, там же одна пехота, хоть немного прикроем их» - «Ну давай». Как в воду глядел. Загрузили всех на понтон, и катер отвез их уже от берега метров 10-15 - вдруг четыре немецких мессершмитта появляются и начинают пикировать на нас. Наши в ответ развернули зенитные пушки – смотрим, развернулись самолеты и улетели. Дальше благополучно переправились.

Переправились мы, и я повел уже орудие до переднего края фронта. Выбрал сначала одно место, ко мне подбегает лейтенант: «Товарищ капитан, убирайте отсюда орудие» - «А что тут?» - «Тут командный пункт полка» - «Матерь божья, сейчас как разверну пушку, как бахну по вашему командному пункту, пыль только с вас полетит. Вон отсюда». И больше ко мне никто не подходил. Но поскольку на этом месте нам бугор мешал, я солдат немного назад оттянул.

Только начали окапываться – немцы пошли в атаку. И идут не прямо, а как-то боком. Я к гаубице: «Давай огонь!» Стрельнули, первый снаряд не долетел немного, вторым ударили по левому флангу, левый фланг залег. Я тогда по правому флангу - и правый залег. Потом посредине ударили, всего 8 снарядов выпустили. Из них только три человека ушли живых. Один раненый ушел, а второй нес другого к себе. Я уже не стал стрелять, потому что там каждый снаряд на вес золота. И тут ко мне как хлынули все представители командиров, чтобы узнать, чья это артиллерия, потому что я никому не представился: «Хорошо стреляешь, Лебедев, молодец». Потом ко мне все командиры прислали связных с телефонами, чтобы как просят огня куда, я наводил, по 3-4 снаряда, много я не расстреливал. Тут еще была такая струнка политическая - немцам надо было показать, что у нас артиллерия уже здесь есть, а нашим солдатам дать дополнительное прикрытие. Вот такую роль я играл.

— Какая задача стояла перед вами после переправы через Днепр?

— Значит, за три дня переправили мы всю артиллерию, заняли позиции в оборону. В это время и немцы уже начали подтаскивать свои резервы, чтобы сбросить плацдарм. А там уже и десантные войска наши подошли, и еще одна дивизия рядом - много войск переправили. Дают приказ нашему дивизиону занять противотанковую оборону. А место такое, что склон в сторону немцев, а дальше поле ржи. Надо как-то замаскировать орудия. Думал я, думал, что же надо сделать, и придумал. Приказал с орудий снять щиты. Потому что щиты, я считал, это не друг, а враг - немцы стреляют осколочными по щиту, снаряд рвется на щите, орудие бьет, и расчет выходит из строя. Так вот, я приказал снять щиты, ночью выкопать окопы, спрятать туда орудия и притрусить соломой. Замаскировали так, на 50 метров отходишь и ничего не видно.

Через несколько дней немцы бросают на нас танковую дивизию – танков очень много было. Я считал, считал, так и не смог их всех пересчитать. Они движутся прямо на нас – наших замаскированных орудий они не видят и думают, там ничего нет. А у нас командиры орудий и наводчики, да и простые солдаты, были в основном с Дальнего Востока – прекрасно обученные в полковых школах ребята, храбрые такие. И мы как дали по этим танкам, много побили танков, немцы отступили. Потом смотрим, пускают «тигры» и «пантеры». Но их немного было, может, танков пять-семь. Но факт в том, что мы против них ничего не можем сделать - у них броня 20 сантиметров, а мы пушками пробиваем только 10. Подавили они наши орудия, и уже 4 танка вышли на высоту, с которой просматривается и сам Днепр, и другой берег. И тут я принимаю решение… У нас немного в стороне стояло две гаубицы. Я до сих пор удивляюсь, как мне удалось пройти перед танками к этим орудиям, развернули мы гаубицу, до этих танков было уже 100-150 метров. И начали лупить эти танки!

Гаубичный снаряд 21 килограмм весом, он подрывается на броне, броня изнутри осыпается. Побили мы эти танки - у немцев больше духу нет. И у нашей пехоты тоже духу нет - орудия наши побили, остались только эти две гаубицы. Собрал я остатки солдат и выставил как пехоту, чтобы прикрыть передний край. Сутки мы стояли там в обороне, потом соседняя 1-я воздушно-десантная дивизия перешла в наступление и зашла глубоко немцам в тыл. Дальше уже и нам приказали двигаться.

— То есть вы из двух гаубиц уничтожили четыре танка?

— С одной гаубицы. Расчет был только на одно орудие. Один выстрел, второй выстрел, третий. Так можно стрелять до конца, пока ствол не нагреется до красна. Это не проблема.

— А танки в ответ не пытались по вам стрелять?

— Они просто не успели это сделать.

— За эти события вы получили звания Героя Советского Союза…

— Я не считал тогда, что совершил какой-то особенный подвиг. Таких, как я, были тысячи, бои на Днепре были очень тяжелыми.

— Иван Данилович, куда дальше лежал ваш фронтовой путь?

— Дальше что было? На следующий день после того боя собрал я дивизион, три пушки оставшиеся и две наших гаубицы, и 15 октября 1943 года мы двинулись на Кривой Рог. Подошли к Кривому Рогу, нам приказывают взять деревню Веселые Терны. А там после боя от полка осталось 8 человек вместе с командиром. И вот комполка с командиром дивизиона планируют, как мы будем их поддерживать, как наступать. Я говорю: «Что вы чушь мелите! Во-первых, мы не знаем, есть там немцы или нет. Во-вторых, вас восемь человек, вас один немец перестреляет» Предлагаю так: «Собираем весь дивизион, все пушки, гаубицы. Вы, восемь человек, садитесь на первый студебеккер, я становлюсь на подножку, и мы едем первыми. Если есть немцы, они откроют огонь. Мы сразу развернем орудия и начнем их молотить прямой наводкой. А если нет немцев, так и стрельбы не будет». Они согласились. Едем мы, я на подножке стою и жду, что с пулемета сейчас как рубанет меня. Но, к счастью, немцев там не оказалось.

Как только подъехали, я сразу машину под хату ставлю, а сам выхожу. Выходят из хаты наряженные мужики и бабы, несут ведра с какой-то жидкостью. Я спрашиваю: «Немцы есть в деревне?» - «Не знаем». Я пошел по деревне, и каждый встречает с ведром, кружку набирает и дает вино. Там, оказывается, винзавод был и сад большой гектаров десять, наверное. Как немцы убежали, народ и кинулся с ведрами туда, готовились Красную Армию встречать вином.

Подошел я к одному дому, на ногах уже слабо держался от вина, смотрю, женщина прибирает двор, ступеньки моет. За калитку взялся: «Хозяюшка, можно у вас отдохнуть немножко?» Она как глянула: «Ай, Красная Армия, значит, дождались. Заходите, конечно, только еще по бокалу вина выпейте». Мы с парторгом вдвоем были. Выпили еще, кладет она нас на кровать. Кровать чистая, а мы все грязные. Заснули крепко. Через некоторое время сквозь сон слышу стрельбу! Мало им оказалось веселья. Решили они еще хуторок прихватить, где бурый уголь добывали. И вот я вижу, что четыре орудия стреляют по деревне, а одно орудие бьет по лугу, где коровы пасутся. Как даст разрыв, так одна-две коровы падают. Я определил, какое это орудие. Побежал туда, говорю, что ты делаешь, ты куда стреляешь? Вывел стрельбу оттуда, на деревню, возвращаюсь обратно, а тут катастрофа. Оказывается, вышел немецкий танк и стрельнул. Первый же снаряд разорвался на том месте, в том доме, где мы стояли. Парторга ранило в горло, хозяйку нашу тоже осколком задело, но не сильно. Парторга в госпиталь отправили, он жив остался, потом еще воевал.

А так воевали мы нормально, наступали в основном. В 27 лет я уже был комиссар артиллерийского полка, авторитет у меня был огромнейший. Особенно я отличился в Ясско-Кишиневской операции.

— Расскажите, что там было?

— Командир артиллерийского полка вместе с командиром стрелкового полка организовали под курганом командный пункт. Сделали подкоп, построили там землянку. Как началась артподготовка, по этому кургану начала бить тяжелая артиллерия. Землянку разбило, связь оборвалась и их завалило там. Звонит мне командующий артиллерии: «Лебедев, ты на запасном?» - «Да» - «У тебя связь с полком есть?» - «Есть» - «Ну, тогда командуй артпоготовкой». Я говорю: «А как же я буду командовать? У меня даже таблицы стрельбы нет» - «Ну тогда слушай». И вот я на двух телефонах - один на полк, на втором он мне данные передает, и я командую. В это время по нашей поляне, где был запасной пункт, бьет тяжелая немецкая артиллерия. Как рвется снаряд, метров сто земля трясется. А в этой землянке были сделаны накаты с руку толщиной. Бревнышки положены и земличкой немного присыпаны. Земля трясется и мне за воротник сыпется, я рубашку вытащил, чтоб она на землю напрямую, и дальше на телефон.

Закончилась артподготовка, пехота оборону еле держала. Пошел я снимать с прямой наводки орудие, солдат бросается мне под ноги: «Товарищ майор (я уже тогда майор был), немец с пулемета бьет, не дает подняться» - «Интересно, у вас гаубица, а вы от пулемета бегаете по полю боя? К бою!» Наводчик спрашивает - куда стрелять? Я говорю: стрелять туда, откуда пулемет стрелял. И вот тут случилась интересная штука. Стреляет снаряд, летит над землей и в землю бьется не взрывателем, а утолщением. Взрыватель срабатывает не на осколочное, а на фугасное действие. И в воздухе метров так 5-10 рвется. Вы представляете гаубичный снаряд? Он на 50 метров и туда и туда все истребляет, рикошетом все летит. Три снаряда выстрелили, докладывает наводчик: «Товарищ майор, немцы выбросили белые флаги». Начали собирать орудия, смотрим, немцы идут, человек 60. Впереди ведут этого своего оберста. Он весь в крови, «гыр-рыр-гыр» что-то по-немецки. А у меня там был солдат еврей. Я говорю: «Что он говорит?» - «Он просит, чтобы его добили» - «Ну, пойди добей его». Он подошел с автоматом, по животу проехал, по груди. А остальных повели в плен. Вот я дурак! Надо было мне самому пойти этих солдат привезти командиру дивизии, сказать, вот я подавил немецкий опорный пункт, а вот я пленных набрал. Давайте представляйте ко второй Звезде Героя. Но я тогда глупый был.

Пошли мы дальше наступать. Нам дали направление на город Леова, это в Молдавии у реки Прут. Привел я свой полк на берег Прута. И нигде ни переезда, ни перехода. А там же старая государственная граница проходила, походил я там, думаю, ну не может быть, чтоб по реке никто не плавал. Обнаружили маленькую лодку, на ней мы с ординарцем переезжаем на ту сторону и идем в ближайшую деревню. Это был, конечно, безумный поступок. Прихожу в деревню, выбираю самую хорошую хату. Захожу, а там столы накрыты - и вино, и курятина, и все прочее. Мы сели с ординарцем, хозяин нас лично встретил. Выпиваем, а сам слышу - машины гудят. Мы с Захарычем выходим, идет машина. Я руку поднимаю, она останавливается, немец выскакивает. Я ему - вот сюда садись, Захарыч охранять остался. Вторая машина подходит, опять немца приняли. Так я восемь машин набрал. Потом слышу, танки вдалеке гудят. Я командую Захарычу: «Как шапкой махну, расстреливай всех немцев».

— Почему такое решение приняли?

— Если это немецкие танки, то нам по кукурузе тикать придется. А у немцев в каждой машине автомат. Оставь их живыми, что им стоит добежать до машины – побьют нас. Выхожу к кукурузному полю, смотрю, а это наши Т-34. Я подскочил к первому, танк останавливается, вылезает из танка командир полка – я по форме понял. Ну, здорово, здорово. «Ты из какой дивизии?» - «С 10-й гвардейской». – «А какой армии?» - «С 37-й. Третьего Украинского фронта» - «О, а я со второго!». Замкнули кольцо получается. Тут же флягу достали, спирт по стаканам налили, выпили. Я говорю: «Ну ты давай, половину прикрывай в эту сторону, а половину в ту сторону». Он же не знает, что я там один. Я вернулся в избу и говорю: «Валерий Владимирович Захаров, давай бегом! Шоферов и солдат на этой лодке переправляйте, и все бегом должны бежать». А Захарыч был такой человек, что пока он живой, мой приказ выполнит безукоризненно.

Забрали мы машины, подогнали к Пруту, а там у нас прикрытие, полк целый, потом солдаты пришли, расположили передний край, все организовал там. Пехота подошла только на следующий день к обеду. И за это мне даже спасибо не сказали.

А порядок я наводил в своем полку, можно сказать, очень жестоко. У меня был такой случай интересный. Обычно я утром встаю, завтракаю, беру палочку (у меня была такая бамбуковая, немцы бросили) и иду по боевым порядкам. Захожу как-то на батарею, солдат нет, несколько человек для охраны осталось только. Спрашиваю, а где солдаты? Говорят: «Товарищ майор, командир взвода взял солдат и пошел в деревню».

— А в деревню они для чего ушли?

— Взяли привычку. Запрягают пару лошадей венгерских в телегу, грузят на них бочки вина на 750 литров. Потом идут по подвалам, а там у них и солености, и копчености, и все прочее. Нагрузят, привезут, и потом этим добром питаются. А что же повар, думаю? Что он тогда готовит? Захожу на полевую кухню: «Что варишь?» - «Суп перловый». Я смотрю, а в этом котле ни кусочка мяса. - «А на второе перловую кашу». И тоже ни мяса, ничего. Думаю, хорошая же организация.

Отдаю приказ, всех старшин ко мне на батарею. Явились они, мои приказы всегда выполняли, я два раза не повторял. Говорю: «Ну, товарищи старшины, я решил покормить вас солдатским обедом». Они: «Да мы вроде того и не голодные» - «Не имеет значения. Наливай, повар, всем по полкотелка супа. А вас, товарищ старшина, предупреждаю, кто суп не съест - пойдет в штрафную роту». Начали они есть суп, это надо было видеть, едят, пыхтят, потеют. А теперь, говорю, по полкотелка каши перловой. Кашу они ели уже через силу, кое-как. Я им: «Ну вот, товарищи старшины, больше у меня к вам вопросов нет, идите по своим подразделениям». На следующий день заглянул проверить, как моя воспитательная деятельность помогла. Прихожу на кухню, а на кухне, знаешь, мясо аж из котла торчит. Второе смотрю, а там свинья целая, ее жарят, растапливают, а потом в этом мясе и сале будут кашу варить. До конца войны я больше не беспокоился. Всегда старшины находили такой обед, чтобы потом самим съесть. Вот так я людей воспитывал.

— Вообще много таких примеров было на ваших глазах?

— Нет, все уже. Солдаты перестали мародерничать. А скоро и война кончилась. Через несколько месяцев в феврале мы уже взяли Будапешт, потом в Австрию пошли. Наше было южное направление, мы заходили в города по югу. В Австрию мы въехали на машинах, а в кузове уже не снаряды были, а трофеи всякие, провизия и прочее. Потом дивизию нашу расформировали, мы стояли в Румынии. На базе нашего артполка образовали артиллерийскую бригаду. В подчинение мне дали полк. Так мы простояли до осени, а осенью начали проверять боеготовность полков. Были пушечный, гаубичный и минометный полки. Я был на гаубичном. Из всех полков только наш признали боеспособным. Пришел полковник, представитель армии: «Кто меня перестреляет?» Я говорю: «Я перестреляю» - «Ну давай». Поставили мишени, взяли по пять патронов и начали мы с ним стрелять. Он выбил 25 очков, а я на одно очко больше. Подумаешь, мол, ты всего на одно очко обошел. Так дело не в одном очке, а в том, что я уговор выполнил. Бегут ко мне офицеры с минометного полка: «Лебедев, где твой пистолет?» Они думали, что пистолет виноват, что я выиграл. Конечно, пистолет может повлиять на положение, но в основном все зависит от стрелка. А я еще с юности добросовестно относился ко всему, учился прилежно. В погранвойсках в Туркмении три года учился, учился, учился. Только закончил там службу и еще четыре года войны.

— Когда были в Туркмении, борьба с басмачами там уже закончилась?

— Нет, еще были отголоски. Мы не воевали, Ибрагим-Бека уже к тому времени поймали.

— Кавалерийская подготовка была у вас там? В чем она заключалась?

— Во-первых в умении ездить на коне. Во-вторых, рубить шашкой. В-третьих, в умении преодолевать препятствия.

— Какой у вас был конь?

— Да много коней было. В учебном взводе у меня был конь Белый. Потом взял себе молодого гнедого коня. Сам уже начал его немного обучать препятствия братья, к соревнованиям готовил. Это было, можно сказать, единственное развлечение там. Был у меня там приятель, тоже солдат – Мордаков. У него не получались на коне «ножницы». Я ведь все это умел, джигитовкой занимались.

— Что такое ножницы, расскажите, пожалуйста.

— Берешься за переднюю часть рукой, поднимаешь «казенную часть», переворачиваешься, и садишься в седло задом наперед. Потом сзади рукой берешься, переворачиваешься и садишься как надо. Вот я с Мордаковым занимался. У меня кнут в руках цыганский, а он кругом едет. Я командую: «Мордаков, делай ножницы». Раз, он поднимет казенную часть и опять садится. Второй раз командую, третий. В третий раз он поднялся, я кнутом щелкнул, ну и его зацепил немного. Он: «А-а-а!» И отцепился. А тут идет как раз наш капитан. Он: «Товарищ капитан, Лебедев кнутом дерется!» Я говорю: «Никак нет, товарищ капитан, я коня подгонял!» Я снова командую: «Мордаков, делай ножницы!» Он раз, и сделал как надо. Я говорю: «Ты видишь, дурак, а если б я тебя не упорол кнутом, ты до сих пор ножницы не сделал бы».

— Вот что вы там были одеты, там ведь очень жаркий климат?

— Во-первых, шляпа на голове. И костюмы были на пуговицах, наподобие гимнастерки. И брюки.

— На ногах сапоги?

— Летом обязательно у каждого должны быть рваные отверстия. Так, чтобы хоть воздух чуть-чуть проходил. Но самое паскудное было то, что мы три года честно служили Родине в таких условиях, а вышли из армии в рванье. Хотелось вернуться домой в новом обмундировании, а я вернулся как? Я купил там гражданский костюм, деньги у меня были. Домой приехал, стыдно было перед народом показываться. Как мог Сталин, умный человек такой, допустить такую подлость.

— Тогда в 37-ом году репрессии как-то коснулись вашего погранотряда?

— Нет, когда я уже был там, все было тихо, а вот раньше немного были. Начальника погранотряда одного сняли и начальника политотдела. С Академии потом приехал новый капитан на место начальника погранотряда. Очень хороший был, умный, заботливый командир. Было, чему у него поучиться, как жить на белом свете.

— Сколько в общей сложности лет вы отдали армии получается?

— С войной 7 лет, а в общей сложности 12 лет. После войны меня отправили в Военную Академию имени Фрунзе, там четыре года проучился, старшиной группы был. После академии работал заместителем начальника отдела кадров, потом начальником отдела в управлении боевой подготовки. Сначала в Молодечно, а потом в Гродно меня направили. Я сначала не соглашался - лично маршал Тимошенко Семен Константинович со мной беседовал и уговаривал меня приехать в Гродно. Там в Гродненском государственном университете проработал до самой пенсии.

Без дела я и сейчас не нахожусь. Выступаю в школах, ученики сидят так тихо, муха пролетит услышишь. А восхищаются больше всего директора школы и учителя. Вот тут 10-я школа у нас недалеко, я там часто бываю. Так один раз пять человек ребят сидели, слушали. Когда я закончил выступление, так они все как оторопевшие смотрят, что перед ними не человек, а что-то такое сверхъестественное.

— Расскажите про свою семью, кто были ваши родители?

— Простые крестьянские люди, жили в деревне своим хозяйством. Супруга моя Анна Николаевна тоже была с нашей деревни.

— Как вы с ней познакомились?

— Познакомились мы, когда я демобилизовался с армии. Тогда в деревне молодежь на танцы ходила, там я ее увидел, ей тогда было еще 17 лет. И что-то в ней так мне понравилось… Всю войну мы с ней переписывались. А как война закончилась, оказалось, что она под Будапештом была, и мы там рядом были, но она в письме не сообщила. Так бы я ее забрал, и раньше бы поженились.

— Она тоже воевала?

— Да, была санинструктором в зенитном полку. Участвовала в Сталинградской битве, много что прошла… Война закончилась, их сразу демобилизовали.

— Если вернуться к началу войны, вы говорили, что об этом шли разговоры до нападения немцев, так?

— В 1941 году я уже был на гражданке, слушал радио, газеты читал. В одной заметке в газете было сообщение, что некоторые агентства передают о подготовке немцев в войне. Но ТАСС уполномочен заявить, что никакой подготовки к войне нет, и что немцы располагают свои войска не в рамках войны. Как только я это прочитал, сестре сказал: «Имей в виду, не больше как через неделю будет война». Это было 14 июня. Нисколько не ошибся.

Вообще, есть у меня такая особенность – предвидеть события. Мать моя могла погоду на завтра определить. И у меня так. Если завтра будет хорошая погода, у меня бодрое настроение. Если завтра будет дождь, мне хочется спать. Помню, кончил я техникум, осталось только сдать государственный экзамен. Балашовский секретарь райкома попросил директора техникума послать студентов в колхозы, чтобы посев провести. Отобрали порядочных студентов, в том числе и меня. Приехали мы в колхоз имени Калинина - в колхозе никто ничего не делает, как будут сеять, что будут сеять. Я все там спланировал, организовал, начали посевную. А это, представьте, Саратовская область, за лето ни одного дождя не было. Едем мы, а мне прямо нестерпимо спать хочется.

Я все время думал, как мне чечевицу именно под дождь посеять - она намокнет, набрякнет и даст хороший урожай. Я поливоду говорю: «Знаешь, давай вот эти трактора с пшеницей перекинем на чечевицу. Я так предполагаю, что завтра пойдет дождик». Перекинули трактора, посеяли чечевицу. На следующий день едем, он на меня ехидной посматривает. А я так спать хочу, еле держусь. Вдруг откуда ни возьмись огромная туча, и как полил дождь, да с грозой, так что земля дрожала. Он спрашивает, как ты узнал, что будет дождь? Я говорю, ты что, дурной что ли? Я же техникум кончил. Нас же учили, как определять погоду. Он в деревню вернулся и рассказал этот случай. Вот иду я по деревне, встречаются старики, снимают шапку и кланяются до земли: «Здравствуйте, товарищ агроном».

Второй случай был в уже в военной Академии. У нас начались полевые занятия. Завтра ехать, я говорю ребятам: «Завтра берите плащи». Они: «Подумаешь, предсказатель какой!», все посмеивались. Приехали, тучки ходят, час или полчаса осталось до конца, как дождь вжарил, крупный такой, хороший. Я плащ одел, они ко мне пытаются, говорю: «Нет, мы так не договаривались. Вы целые сутки надо мной издевались, а теперь я над вами поиздеваюсь». Намочил их дождь хорошо. На следующий день занимаюсь в кабинете, заходят офицеры с других факультетов: «Лебедев, завтра полевые занятия, брать плащи или нет?» Ни разу я не ошибся. Скажу брать, значит дождь. Скажу не брать, значит дождя нет. Ко мне ходили до тех пор, пока я не уехал с Академии.

— А когда вас ранило, было предчувствие, что ранят?

— Нет, такого не было. Вообще, с самых первых дней, как нас бросили под Ленинград, дал себе слово, что на фронте надо вести себя по-человечески. Немцы тогда уже окружили Ленинград, стояли под Москвой, Ростов взяли, на Кавказ рвутся. Даже если наступать, я представляю, что такое до границы дойти. Все равно, думаю, меня убьют. Поэтому стал воевать так, чтобы быть примером для всех, чтобы действительно воевать, драться. Вот это меня, видимо, и спасло, а не предчувствия. Кто больше прятался, тот первый погибал.

— Как вы относились к немцам?

— Я в техникуме ненавидел немецкий язык. Мне тройки ставили только потому, что надо было меня выпустить. Немцев я и сейчас считаю «немцами». Что тогда это враги были, что сейчас есть. Но я доволен, что мы их добро проучили. Смотрите, сейчас же немцы лучше всех к нам относятся. А наши «друзья» румыны, чехи … а мы их освободили от фашистов.

— Тогда чувствовали ненависть или это для вас был просто враг?

— У меня было очень сильное стремление бить немцев. Они были враги. А как к врагам ненависть была ужасная. Но, между прочим, во время войны я очень много пленных брал. И только единственный случай был, что я их командира расстрелял однажды, в Ясско-Кишиневской операции, я уже рассказывал. Но это не моя инициатива была, а его просьба, он ранен был, не хотел дальше жить. А так, помню, одного взяли под Кривым Рогом, так я приказал ему хлеб отдать. Он действительно голодный был, так этот хлеб жадно ел.

— В то время еще были комиссары, они как-то поднимали боевой дух солдат?

— Многие комиссары больше были теоретиками, в военном деле разбирались слабо. Мне-то хорошо, я военное дело изучал и сам же был политработником. И я хоть учился в полковой школе, но учился военному делу. Стрелял лучше всех, на турнире лучше всех работал, на коне мне не было равных. А они берегли себя для того, чтобы домой приехать в порядке.

— То есть вы считаете, правильно, что отменили институт комиссаров?

— Конечно, правильно. Когда отменили институт комиссаров, я был заместителем командира, но и сам командовал полком. Вся власть была у меня в руках. А так… был командир полка, который меня взял на должность заместителя по политчасти, и был отдельно начальник политчасти армии. С 18-го года рождения, молодой, занозистый такой. Везде он на первых порах нос совал, и никто ему не советчик. Вызвали нас как-то на совещание. Закончилось совещание, я подхожу к генералу, командиру дивизии и к начальнику политотдела: «Скажите этому пацану, чтобы он меня слушался. Если он меня не будет слушаться, я его выгоню с полка».

А у меня уже были такие примеры – я не посмотрю на должность и прочее. Как-то дали нам командира батареи, он родом откуда-то из северных народов. В любое время берет винтовку и идет снайперить. Так ты же командир батареи, должен быть на командном пункте все время, а не в засаде сидеть. Мы тогда вышли за Кривой Рог к речушке Ингулец, остановились там. Прихожу я к нему на батарею, говорю: «Ты пристрелял репера? Репера - это ориентиры, по которым потом везти огонь» - «Да, пристрелял» - «Что ты пристрелял? Курган?» А бывает так, что назначают листок, а в ходе боев ориентир уничтожается. Надо пристреливаться. Я ему: «Ну, давай проверим». Сам беру трубу, давай первый огонь. Выстрел, разрыва нет. Второй – нет разрыва. Я бросаю третий огонь, смотрю, прилетает вообще не там, где нужно. Ох, я на него того сорвался, уходи, говорю, с батареи, чтобы я тебя не видел. Сам все пристрелял, передал данные как полагается.

— Вы его совсем выгнали? Или он в вашем полку остался?

— Он пошел к командиру полка: «Товарищ полковник, явился в ваше распоряжение. Лебедев выгнал меня с батареи» - «А, выгнал, правильно сделал. Пишите направление в корпус». Пишут направление в корпус, а там полковник Калинин был командующим артиллерией, он меня хорошо знал лично. Спрашивает моего командира: «А что ты сюда явился?» - «Лебедев выгнал меня с батареи» - «Правильно сделал». Его снова в другую дивизию, но слух уже про него пошел. Вот такой у меня был авторитет.

— Когда были на освобожденных территориях, как складывались отношения с местным населением?

— Нормально. Мы претензии к местному населению не имели. Лошадей иногда брали, когда конной тяги не было или в боях лошадей побили. Нам шесть коней нужно было только на одно орудие. Домашний скот резали на мясо. А местное население в основном пряталось, мы их почти не видели.

— Вообще случались какие-то инциденты или конфликты солдат с местными?

— У нас точно такого не было. Все-таки дисциплину мы держали строгую. А так слухи разные доходили. Я предполагаю, что тогда после войны много ЧП было. И стреляли, и убивали, и насиловали.

Один раз только было, мы тогда в Румынии стояли. Цыганка в один день семь человек заразила триппером, стыдно сказать. Это целое хозяйственное отделение. Причем я командиру полка говорил: «Наблюдай, смотри, потому что я предвижу, что у нас будет ЧП в хозяйственном отделении». И точно. А тут доходит до нас приказ командующего армией, мол, майор Лебедев правильно организовал воспитательную работу и прочее, прочее. Хвалят меня как святого. Я предполагаю, что тогда же после войны много ЧП было, а в нашем полку не было ничего такого. Видимо, командующий приказал посмотреть - так нашли наш полк. Жалею, что тогда лично этот приказ не видел.

— Личным оружием приходилось пользоваться?

— Нет, только по бутылкам стрелял, по мишеням. А вот из боевого… Случай вспомнил. Стояли мы под Старой Руссой, вытаскивали орудия на временные позиции, по одному орудию брали и огонь вели по немцам. Однажды привезли нам боеприпасы времен еще гражданской войны - гаубичные снаряды с воздушным взрывателем. Бризантные. Как шрапнель. А у меня командир дивизиона стрелять не умел. Выставил я сам гаубицу, вывел на болото, а там только торф, и решил пострелять с воздушным взрывателем. Навел цель, пристрелял так, что гаубичные снаряды рвутся над верхушками деревьев. Двигаемся мы потихоньку по линии фронта. 100 метров - огонь, 100 метров - следующий, следующий. Как закончили стрелять, спрятались. Вдруг по этому орудию немцы открывают огонь. Это была целая артподготовка. Стреляло минимум три полка. Один бил дальше чем на 200 метров, второй точно на 200 метров, а третий - прямо по орудию. Все болото взбороздили, гаубицу нашу землей засыпало. Вели огонь минут двадцать, наверное. Это кошмар был. Когда кончили немцы стрелять, я пошел посмотреть. Оказывается, орудия остались целые. Но пройти туда пешком трудно было, снарядами воронки разворотили до 2-3 метров глубиной. Так мы с целым взводом солдат с лопатами пошли ровнять эти ямы. Их засыпаешь, так они рыхлые, ни одна машина не пойдет. Спасло только то, что были у нас машины ЗИС-42. Они на резиновых гусеницах сзади, зимой любой снег ему нипочем. И по торфу тоже обычные колеса проваливаются, а на этом он ползет. Вытащили оттуда гаубицу, поставили на другое место. Мне звонит полковник: «Лебедев, это ты стреляешь?» - «Я» - «Молодец, хорошо стреляешь». У нас тогда норма была - на день на каждое орудие один снаряд. Только я этой нормы не придерживался - стрелял сколько надо было, сколько я считал нужным. Ни разу никто не ругал за то, что я перерасходую боеприпасы. Так что стрелять я любил и стрелял очень хорошо.

— То есть, несмотря на то, что вы были комиссаром, стреляли сами?

— Все время стрелял. Я если прихожу на линию, где орудия стоят, обязательно найду какую-то цель и луплю. Мы даже когда стреляли с командиром полка, так не он, а я командовал.

— Женщины у вас в полку или в дивизионе были?

— Были. Но на войне это сложная история, мужчины и женщины рядом, были случаи, даже детей там рожали. Это считалось моральным разложением. Все знали мое отношение к этому.

— Вы уже говорили, что пользовались авторитетом у солдат, как думаете, за что вас уважали?

— Я думаю, за честность, за справедливость. Без скромности скажу, солдаты меня боготворили. Любой мой приказ выполнялся безоговорочно. Как-то машины немецкие забрали, нужно было возвращаться на позицию. Я приказ через своего ординарца передаю, он им: «Майор Лебедев приказал всем бежать бегом». Все побежали до одного, никто пешим не шел. Бежали, уже тяжело, но бежали до конца.

— Иван Данилович, помимо звезды Героя Советского Союза, какие еще награды вы получили во время войны?

— Вместе с Героем Советского Союза вручили еще орден Ленина и медаль «Золотая Звезда». Позже получил два ордена Отечественной войны I и II степени, орден Красной Звезды.

— Ордена Отечественной войны за что получили?

— Первой степени дали за участие в Ясско-Кишиневской операции. А вторую степень дали уже за бои в Австрии, в Венгрии.

— Помните день, когда вы узнали, что закончилась война? Как это было?

— Мы двигались к австрийскому городу Грацу, вдруг слышу, впереди стрельба, крики, а стреляют без разбора из пистолетов, автоматов, пулеметов. То есть совсем не похоже на боевое столкновение. Отправил пару солдат узнать в чем дело, прибегают: «Товарищ майор, война закончилась!»

— Вы были участником того самого первого Парада Победы в Москве 24 июня 1945 года, расскажите, пожалуйста?

— Это был просто подарок судьбы. Мне доверили нести штандарт 3-го Украинского фронта. В этот день рано утром нас вывезли на Красную площадь, мы выстроились, стоим ждем. И вдруг начинается дождь, промочил нас до нитки. А штандарт и так тяжелый, древко длинное, полотно из красного бархата, так после дождя оно стало раза в два тяжелее. Боялся я, что древко не выдержит, держал из всех сил. Вышли мы на площадь, ветер штандарт треплет, он аж поскрипывает. Но мы прошли с честью, как положено. Столько народа в этот день на улицах было, вся Москва, наверное, вышла. Все с цветами, улыбаются, ощущение большой радости в воздухе висело...

- Спасибо большое за интересное интервью.