Шапошников Николай Михайлович

— Меня зовут Николай Михайлович Шапошников, я родился в Саратовской области в городе Балашове в 1925 году.

— Как Вам жилось перед войной?

— Жили мы бедно. Мама была домохозяйкой без образования, чернорабочей. Отец работал бухгалтером, счетоводом. Денег не хватало. Нас было трое детей, я старший. Переехали на Еланский конезавод. Там я работал в совхозе на сенокосилке, охранял огороды примерно три сезона. Мама покупала мясо раз в неделю, брала пожирнее, чтобы были блестки в супе, чтобы можно было на этом жире пожарить лук. 

Жили бедно. В основном, ели картошку. Был огород, в десяти километрах от Балашова, ходили пешком, пололи огород, копали картошку. Была корова, пасли стадо. Потом корову зарезали, продали мясо, потому что денег не хватало. Радио было, не приёмник. Штанов до армии не износил.

— Как Вы узнали, что началась война?

— Моё родное село Алмазово на Хопре, там песок белый-белый, как сахар. Может быть, поэтому так назвали село. Мы с отцом из Балашова поехали продавать в селе дом. Продали за 300 рублей. Вернулись. Отец положил деньги на книжку, и объявили войну.

— Как Вы восприняли новость?

— Не с радостью, конечно. С тревогой. Отец получал по 300 рублей в месяц. Жили на квартире у родственников. Там было два алмазовских поселка в этом Красавском районе Саратовской области. Бомбили. В Балашов приехал к родному брату отца Павлу Ивановичу мой отец Михаил Иванович Шапошников. Так узнали о войне, когда немец бомбил, прятались в погребе. Отца призвали в 1942 году, ему было 48 лет. В 1943 году получил ранение. Это была его третья война. Первая мировая, Гражданская, Великая Отечественная. Взорвалась мина, ему перебило руку, его уволили по инвалидности в феврале 1943 года.

— С началом войны стало тяжелее жить?

— Конечно. Были перебои в снабжении хлебом. Хлеб выдавали по карточкам. Отец встретился с директором школы, который не служил, потому что у него один глаз косил. А во время войны его призвали, звали Алексей Степанович. Говорит, благодаря Михаилу Ивановичу, моему отцу, выжил, потому что тот прошёл три войны, был опытным, опекал. 

Когда его списали, работали вместе. Алексей Степанович директором школы, а мой отец — бухгалтером. Отец завёл пчёл. Я помогал родителям. Когда закончил военное училище в 1945 году, мне исполнилось 20 лет. Жили трудно. Я не курил, не пил, компаний не водил. У меня было обмундирование, паёк, а деньги высылал родителям. Это им помогло. У меня ещё были младшие сестра и брат. Сестра младше на три года, брат — на 12 лет. Служил в ракетных войсках. Умерли.

Довоенная и военная Россия на три четверти состояла из крестьян. Всё держалось на подсобном хозяйстве. Пятнадцать соток земли, корова-кормилица, куры и т.д. Даже в городе Балашове держали такое хозяйство. Платили налог за кур с яйцами, за коров – масло, молоко. За яблони, если были. Почему в России вырубили сады, потому что яблони не каждый год приносят урожай, а платить надо, даже если его нет.

Это ввели после войны в 1946-м году. И крестьяне стали вырубать, потому что платить нечем было. Налоги были суровые. Россия на три четверти сама себя содержала, да еще помогала рабочему классу путем налогов, которыми облагались. Жили трудно, но умели работать.

— Когда Вас призвали?

— В апреле 1943-го года меня призвали, мне еще и 18 лет не исполнилось. Попал в Саратовское общевойсковое училище, пехотное тогда называлось. У меня было 10 классов. Построили сотни полторы курсантов, отправили на фронт.

Нас затем привезли в Могилевское пехотное училище, которое было в Вольске Саратовской области. Спустя неделю мой земляк и родственник, двоюродный брат побежал в Вольск, купил балалайку. А мы должны были с ним попасть в одну роту. Он пришёл позже. Там были бывшие раненые с госпиталей и мы, призывники. Сформировали одну роту курсантов. А оставшейся частью пополнили другие роты. И мой Вася Кирьянов попал в эту роту. 

Через месяц все из училища пошли на фронт. Был август 1943-го года. Там встретил своего второго двоюродного брата Кирьянова. Они были отправлены на Курскую дугу. Оба погибли, пропали без вести. А меня отправили чуть позже. Я успел окончить военное училище. 

Назначили меня в училище имени Шапошникова, моего однофамильца, командиром взвода курсантов. А оттуда — в десантные войска. В 106-ю Гвардейскую воздушно-десантную дивизию. В августе 1943 года на фронт не попал.

Потом я окончил Военный институт иностранных языков, факультет Главпура. Там готовили спецпропагандистов. Спецпропаганда – политическая работа в войсках и среди населения противника. Тогда страна была наводнена военными с запада. Венгерская граница была открыта. Участники боев за Будапешт. В годы войны он был разрушен меньше, чем в 1956 году во время мятежа. Первое боевое крещение — во время венгерских событий в 1956 году.

— Чем Вы занимались?

— Я был старшим инструктором по спецпропаганде политотдела особого корпуса. Это политическая работа. Организовать спецпропаганду, которой я и занимался. Собирали офицеров, которые знают иностранные языки. Меня отправили в срочном порядке машиной до Минска, потом самолётом в Киев, оттуда во Львов. Потом на двухместном самолете летел в Венгрию. 

Там была образована ставка под командованием Конева. Спецуправление, которое удалось собрать, поехало туда. И мы занимались там спецпропагандой. Командировка была на месяц. В распоряжении генерал-майора Зубова Василия Алексеевича. Это начальник политуправления Прикарпатского военного округа. Мы туда прибыли для спецпропаганды. 

Была первая беседа с людьми с Главпура и ЦК КПСС. Спросили: «Мы вас отправляем в Венгрию. Ваше отношение?». И вместо месяца я там задержался на семь месяцев. Встречался еженедельно с Яношем Кадаром, первым секретарём ЦК компартии Венгрии. Он курировал работу. 

Когда закончились боевые действия, не было ни одного инцидента. Вот отношение к нашим войскам. Ни единого. Работа спецпропаганды дала свои результаты. Приходилось принимать участие в разгоне демонстраций, которые организовывались у американского, английского и других посольств в Будапеште. Контактировал с полицией. В министерстве пропаганды. «Внимание, Внимание, граждане Будапешта», — и начинали читать тексты. Тексты я составлял сам. Был приставлен к ордену. 

Но был у нас генерал-лейтенант Шевченко Александр Митрофанович, начальник главпурской спецпропаганды. Мы не за ордена сюда приехали. Он-то получил орден. А наши наградные листы не пошли в дело. Но, тем не менее, я горжусь тем, что не произвёл там ни единого выстрела. Моим оружием было слово, спецпропаганда. И она дала свои результаты, попала в цель.

— На что был упор в этой пропаганде?

— На правду. Что СССР – не агрессор, что задача СССР — оказать помощь и содействие в подавлении контрреволюции, которая хлынула в Венгрию с запада. В группе войск и в корпусе политотдела остался я один. Потом уже, когда спустя полгода нашли специалиста, меня заменили, и я приехал домой. Месячная командировка растянулась на 7 месяцев.

— Вы разговаривали по-венгерски?

— Нет. Я изучал английский и турецкий языки. Был у меня диктор, летчик венгерской авиации, он знал русский язык, учился в России. Обладал хорошей дикцией, и мы с ним эти полгода работали.

— Где Вы жили?

— В общежитии. Главпур выдвинул туда спецтехнику, мощные говорящие установки. Было много провокаций, попыток нас раздавить. Стреляли. Для нас была боевая обстановка. Огромная толпа на площади. Мы поставили машину не на главной улице, а в торец, и стали организовывать передачу: «Граждане Будапешта, призываем вас к порядку, просим разойтись по домам, в противном случае будут приняты экстренные меры». 

Речь не шла о применении оружия. Смотрю, толпа, как рыбёшка в водоёме, растворяется и исчезает. Я присмотрелся сквозь эту площадь, через эту толпу шли молодцы в один ряд и кричали, народ разбегался. Я понял свою ошибку: мы поставили машину в торец. 

Толпа рассеялась, я вывел машину на улицу Ленина, на пригорок, включил мощную говорящую установку. Вещали ещё часа два по всей улице Ленина. Мы свою задачу выполнили. Это дало позитивные результаты. Выезжал я по тревоге. Приезжал первым. Так получалось. Были спецпропагандисты и в других дивизиях. Полиция использовала водомёты и задерживала людей. Среди задержанных десяток или два — люди с ограниченными паспортами и с валютой, короче, наёмные активисты.

— Ходили в форме?

— Да. Я был уже в звании капитана в 1956 году. Были ещё уполномоченные ЦК КПСС в звании полковника, но носили гражданскую одежду, первые, редко вторые, секретари обкомов партии, секретари ЦК компартии союзных республик. 

Было много жертв. Армия была демобилизована. 3 ноября демобилизованная армия шла по домам. В боевых действиях армия участие не принимала. Но один зенитный полк перешёл на сторону контрреволюции. Была ставка Конева. Нас туда вначале направили самолётом. Такие облачка красивые нас окружали. Самолёт был двухместный. 

Летчик говорит: «Знаешь, что это такое?». Я отвечаю: «Нет». А он: «Это нас обстреливает зенитка». Это было моё первое боевое крещение. Весь месяц, когда шли боевые действия, мы были на передовых позициях. И что, конечно, интересно, мы понимали, какую важность венгерское правительство и партия придаёт общению с народом через спецпропагандистов, специалистов, обладающих навыками работы с населением и армией. Янош Кадар спрашивал, что сделано и какие задачи стоят перед нами.

— Что с Вами было после войны?

— После войны я окончил Институт иностранных языков, факультет журналистики. Служил в Белоруссии. 

— Николай Михайлович, спасибо за беседу.

— Пожалуйста.