Гражданские

Знакомясь, часто - впервые, со зданиями - памятниками своего района, проверяла: хорошо ли проведены все требуемые мероприятия, густо ли обмазаны суперфосфатом стропила, знакомилась (а со многими и подружилась) с комендантами зданий. Хорошо я знала и убежища при своих объектах и самыми "любимыми" из них были подвалы Меньшиковского дворца. Там были такие красивые и надежные своды, тепло, светло и я, если была вблизи, всегда при сигнале "тревоги" старалась добежать до "Меньшикова". Как красив был Ленинград в ту осень 41-го года!

Американцы звали меня Вилли. Честно говоря, порядки в американской армии меня удивили. Там всё было на удивление просто. Юджин, например, легализовал моё пребывание в армии Соединённых Штатов следующим образом: привёл меня к своему непосредственному начальнику, капралу, и сказал ему: «Хай, Билл, этот парень будет ездить со мной». На второй день пришел капеллан поинтересоваться, какой я веры. Чтобы, типа, знать, по какому канону отпевать, если убьют. Я ответил, что христианин. Вот и все формальности. Так я стал стрелком из тяжёлого (калибр 12,7 мм, по-американски - полдюйма) пулемёта «Браунинг», установленного на металлическом шкворне в кузове джипа «Виллис».

К октябрю 42-го нас осталось в каменоломнях совсем мало – двадцать шесть человек – и к тому времени я был уже до крайности истощен. Так истощен, что вот если палец разрежешь, то у меня бежала уже не кровь, а чуть-чуть сукровицы. А на пост же все равно надо идти. Причем там недалеко от штаба от взрыва образовалась такая вроде ниша, и они каждый раз бросали туда гранаты, чтобы беспокоить нас.

Когда все тела подобрали и увезли, люди стали всеми силами скалывать лёд. Это было изнурительно. Изголодавшие, ослабевшие жители, которые вышли на уборку, казалось, с трудом долбили небольшими ломиками наледи. Работа была тяжёла, но, что самое странное, не было умирающих от этой изнурительной работы. Думаю, держались на внутренних силах.

Она ушла на задание, поцеловала меня, сказала: "Вернусь через три дня". Больше я её не видела. Незадолго перед этим мы с ней отправили родителям письмо, которые ничего не знали о нас. Зина написала: "Здравствуйте, мамочка и папочка! Мы живы и здоровы, чего и вам желаем. Мама, мы находимся сейчас в партизанском отряде, бьём немецко-фашистских оккупантов. Галочка тоже вместе с нами. Мамочка, пока писать много не буду, так как не знаю, получите ли вы эту записку. Как получите, так сейчас же дайте ответ. С приветом, ваша дочь Зина". Письмо это шло полгода, но родители получили его.

Вот открыли эту амфиладу комнат, я помню, что в это время солнце ярко осветило через огромное окно детей, которые не могли ходить. Их снимали с кроваток и они ползли в этот зал, чтобы посмотреть на новогоднюю елку. Эту страшную картину войны я ясно вижу в памяти - беленький мальчик у которого ножки, как обрубки, нет ступней, волосики такие беленькие - солнце просвечивает, сам как ангелочек. Страшно было видеть этих детей-калек. Вот это апофеоз войны. Страшно. Никогда мне не забыть этого мальчика.

Заходит к нам и в сарай. Я лошадь не давать. И мы сцепились. Он кричит: «Застрелю». Я за руку. Он небольшого роста. А я этому времени имел определенную силенку, начал его скручивать. И тут мама вышла. Мама, как увидела: «Вань, Вань, прости его, не надо, не стреляй, он у нас дурной». А я лошадь не даю. Мама оттащила меня. Он схватил лошадь и уехал. А отец-то там у управления был. И его арестовали и повезли в райцентр. А полицейский с ним провел разговор: «Как фамилия твоя, дедок?» - «Булгаков». - «А Ефим Булгаков тебе не родственник?» - «Это мой старший сын. А что?» - «Мы с ним вместе служили в Ленинграде. Слушай, отец, оттуда же не возвращаются. Я тебя сдам, а оттуда ты не вернешься. Беги домой. А я там отчитаюсь».

В декабре месяце, где-то в середине, наверное, наша 2-я ударная армия начала наступление. У нас они появились ночью. Наш дом горел – немцы его подожгли… Снега тогда выпало по грудь, стоял мороз в сорок градусов. Солдаты еще не дошли до деревни, закричали: «За Родину, за Сталина!» Их там из пулеметов положили почти всех.

На станцию мы пришли ночью. Эшелонов было много, но все они были до предела забиты людьми. Люди висели на всех выступах вагонов, куда было возможно поставить ногу и зацепиться за что-нибудь рукой. Многие сидели на крышах. В таких условиях мы и ехали большую часть ночи.Тем удивительнее, что пригород Ленинграда, когда мы, наконец, до него добрались, ещё не чувствовал ужасов войны. Там мы сели на электричку. У нас уже не было ни обуви, ни каких-то вещей: всё побросали, нести что-либо было тяжело, столько дней ведь не ели. Доехав до Варшавского вокзала, дальше мы добирались на трамвае. Все видели, в каком мы состоянии, и у нас нигде не спрашивали билеты.

Когда началась эта перестройка, казаки подняли головы, одели старую форму, а я шла в магазин рано утром, и мне навстречу шел казак. Я оторопела, испугалась, как в войну, несмотря на то, что я была уже пожилым человеком. Я испугалась! Он идет навстречу и говорит (а это был день выборов): «Доброе утро, бабушка. С праздничком вас». Я поздоровалась, думаю, может быть, он и хороший человек, но было неприятно, что он был в этой казацкой форме. Мы их очень боялись.

Мы - ребятня такая, кто не боится ничего, тот ходил под проволоку. Ходили на финские кухни. У каждого из нас была какая-нибудь баночка или что-нибудь, и они нам отливали. Причем, знаете что, что меня поразило, что большинство из них сначала нам отливало, а потом себе оставляли. Но были и такие, которые объедки отдавали. Но нам уже было все равно. Картошку копали мороженую, капусту. Так и жили.

Читателю, быть может, будет интересно познакомиться с некоторыми страницами жизни 18-19-летней уральской девушки, волею судьбы попавшей в Ленинград летом 1940 и прожившей в этом героическом городе немногим более двух лет, в том числе 13 военных месяцев и из них 318 блокадных дней.