Шулика Семён Тимофеевич

— Меня зовут Шулика Семён Тимофеевич, я родился 13-го февраля 1920-го года на Украине, в Старобельском районе Луганской области, селе Байдовка. Во время Великой Отечественной войны мои задачи были самыми разными: и воздушная разведка передовых позиций противника, и эвакуация раненых, и своевременная доставка донесений командования сухопутных войск в пехотные части и соединения.

Награждён орденом «Красная звезда» за неоднократное проведение разведки переднего края, своевременное доставление боевых приказов и донесений штаба армии, обеспечение связи действующих частей и соединений. Участвовал в эвакуации командования из харьковского «котла» в мае 1942 года. 22 декабря 1942 года награждён медалью «За оборону Сталинграда».

— Семён Тимофеевич, расскажите, пожалуйста, о своей семье, детстве, образовании, как Вы попали на фронт?

— Я родился в обычной крестьянской семье. Учился в средней школе в соседнем селе, окончил семь классов. Десятого класса не было, и нам нужно было думать, что делать дальше. Районным центром был Старобельск, там было сосредоточено много учебных заведений: педагогический, медицинский, ветеринарный, индустриальный техникумы. Мы с товарищем решили поступать в педагогический, подали заявления. Прошли все экзамены. Пришли на второй день, нашли себя в списках не сдавших. Пришлось снова думать, что делать. Подали документы в индустриальный, там уже всё сдали. Нам сказали: «Теперь разъезжайтесь по домам, пока вы тут не нужны». Это был 1936-ой год.

Я приехал домой. У меня был ещё жив отец, мачеха. Она меня недолюбливала. Через неделю приходит вызов: «Просим явиться на занятия. Вы приняты в индустриальный техникум». Наверное, мачеха была рада. Я там проучился три года. В 1939-м году вызвали в военкомат, забрали в армию.

Мы с товарищем, с которым поступали в педагогический, пошли в Красную армию. Сначала попали в танковые войска. Война уже шла в Финляндии. Пришла в батальон разнарядка — выделить хороших парней в авиацию. В тот период Сталин бросил клич, дать стране 100 тысяч лётчиков. Вот туда мы и пришли. Кроме того, я очень хотел быть лётчиком, как старший брат.

Я попал в Харьковское лётное училище в конце 1939 года. Проучился до начала войны. Мы ещё были курсантами, потом быстро начали сворачивать учебу. Нас готовили к выпуску младшими лейтенантами. В 1940-м году пришёл приказ маршала Тимошенко — выпускать в авиации из училищ сержантов, младший комсостав, а не младших лейтенантов.

Я выпустился старшим сержантом. Прошло некоторое время. Распределили по частям. Подали машины и повезли сразу на боевой аэродром в полк. Нас выпустили летом 1941-го года. Выпускали на Р-5. А начал служить уже на боевом аэродроме Богодухов, откуда велись первые боевые вылеты. Это был 282-й ближне-бомбардировочный авиационный полк харьковской авиабригады. Бомбардировщики СУ-2 делали в Харькове. Эта авиационная бригада состояла из четырех авиаполков. Тогда авиация была роздана в подчинение наземным армиям.

Наш полк подчинялся 38-й армии Юго-Западного фронта. И я там служил. Мы летали, бомбили переправы через Северский Донецк. Там есть Писаревский мост, железнодорожный, как ориентир, характерный по размерам — большой мост на разливе реки.

— Как Вы пережили голод на Украине в 1930-х годах?

— Голод был не только на Украине, голод был по всей земле. Год был очень не урожайным. Я этот момент помню хорошо: моя бабушка умерла от голода. Нам нечего было кушать. К весне ничего не осталось из подсобного хозяйства. Отец видел, что есть нечего, заработать не получается. У него был брат Алексей, дядя Алёша, его сын Слава раньше уехал на Донбасс и устроился работать шахтёром, получал хорошо.

Он пригласил туда и моего отца. Женщины сварили последнюю свёклу и дали ему на дорогу. А идти было 46 километров. Он добрался до них, так и выжил. У моего отца было трое сыновей, я самый младший. Старший учился в медицинском техникуме, во время голода пошёл учётчиком в тракторную бригаду. Средний, Григорий Тимофеевич, поехал к двоюродной сестре в Днепропетровской области. Я остался один в доме. Я уже умел читать, мне было 13 лет. Дядя Алёша был церковником, пел хорошо, у него были книги.

Школы не работали. Дети были голодными, люди умирали. Помогло, что были сады, мы, пацаны, весной ели траву, собирали прошлогоднюю картошку. Она была такая белая. Кидали её в кипяток, так и выжили. Отец засеял половину огорода рожью, она выросла до потолка. Это дало возможность мне дожить до того момента, когда меня отправили к отцу. Когда бабушка умерла, Дмитрий старший, Гриша средний. Гриша стал морским лётчиком, погиб под Моздоком. Окончил аэроклуб в Днепропетровской области, оттуда отправили в Качинскую Краснознамённую военную авиационную школу имени Мясникова в Крыму, которую ещё царь учредил. Его оставили там инструктором. Началась война. Училище организовало полк, а авиашколу отправили в тыл.

В 1943 году я получил от его жены письмо: у них родился сын. Она работала в столовой при авиашколе. Получил от неё письмо, что Гришка погиб под Моздоком, был сбит на Иле. Он только стал вылезать из кабины, и тут по нему прошла пулемётная очередь, он свалился с крыла.

А Дмитрий Тимофеевич был учётчиком в бригаде. У него сильно болела нога. Крошилась кость, вылезала из раны. Его не взяли в армию, он остался дома. Когда их оккупировали, он был там. Когда наши освободили, всё мужское население по списку мобилизовали и отправили на фронт. У моего отца не было ключицы, он был списан. Но когда освободили, и брата, и отца мобилизовали. Отец пошёл с частью, которая там стояла. Его определили в медсанбат, вытаскивать трупы. Мой отец погиб под Харьковом. А брата мобилизовали в лётное училище, где он был до конца войны, занимался техническим обслуживанием.

— Как Вы узнали, что началась война?

— Объявили по радио. Утром старшина кричал: «Подъём!», — и включал радио на полную мощность. Он включил, и в этот момент Молотов объявил. Все поняли, что скоро пойдём на фронт. В училище тоже люди погибали, отказывала матчасть во время учебных полётов. На Сахалине после войны оказалось очень трудно. Требовалось летать и днём, и ночью.

— В Харькове было штурманское училище?

— И лётное, и штурманское. А СУ-2 были у нас с двойным управлением. Если лётчика убьют, штурман начинает пилотировать. Я летал и за лётчика, и за штурмана. Мы полетали, может быть, месяц. К концу года полк расформировали. Немцы сначала не были знакомы с самолётом СУ-2, побаивались его. Легче было, меньше потерь. А потом, когда они уже разобрались, стало сложнее. У них же истребитель Ме-109 какой был! Он превосходил все наши истребители и штурмовики. Штурмовики в тот период были Р-5.

Пришло время, когда полк был уже не готов к бою, мало матчасти, тогда его расформировали и создали 45-ю отдельную авиационную эскадрилью связи. Я там был. Командиром эскадрильи был капитан Быков. Он окончил Академию командного факультета (первый приём), и его назначили командиром прямо оттуда. Сказали: «Формируй эскадрилью, остаешься здесь». Все остальные отправились на подготовку и формирование другой части.

И я там начал летать, сначала на СУ-2. Матчасть выходила из строя, то сбивали, подбивали, ремонтировать было некогда. Потом начали воевать на Р-5. Какой-то взяли с аэроклубов, забрали оттуда по два УТ-2 и начали пополнять нашу эскадрилью.

Наземные начальники, командующий 38-й армии заставлял делать, что ему нужно. Какой самолёт — ему было безразлично. Летали интенсивно, ежедневно по два-три боевых вылета. Авиации такой большой нет. Пролетит эскадрилья из двух звеньев или звено, бомбардировщики СБ были тогда. Основную авиацию немцы уничтожили на границе, на приграничных аэродромах.

Когда нас привезли на аэродром после выпуска из Харьковского летного училища, ночами приходили лётчики, рассказывали, что шли от границы пешком. Их накормят, шли дальше в тыл.

Они планировали отступление. А получилось так, что стабилизировалась линия фронта по реке Северский Донецк. На той реке была Писаревка и тот мост, который мы летали, бомбили. Кроме того, бомбили ещё мосты через реку притопленные. Они думают, что с воздуха не видно, а с воздуха видно, что они там навели переправы, притопили мост, на глубину, наверное, полметра.

Короче говоря, могли по этим мостам вечером, ночью переправлять на нашу сторону технику и живую силу. И эти мосты бомбили. А тут, за Харьковом, — Пески. У нас уже матчасть на исходе. Старшие, у кого опыта побольше было, улетели. Меня назначили начальником наземной колонны, батальона, который должен провести через Харьков, найти эти Пески и приехать, привезти туда. Там у нас было ещё снабжение с базы. Была небольшая база, обеспечивала функционирование этой эскадрильи связи.

Я, старший сержант, эту колонну провел через Харьков с трудом. Харьков не знал. Город здоровенный. И оттуда начали летать. В конце 1941-го года стабилизировался фронт по этой реке Северский Донец. И так всю зиму. А зимой командующий 38-й армии поменялся. Помню начальника штаба нашей армии, полковника Иванова. Мы летали на разведку, и потребовали личного доклада, что видели. Потом Семён Павлович Иванов был начальником Академии Генштаба после войны. Генерал армии и Герой Советского Союза.

— Днём летали на разведку?

— Днём и ночью, рано утром, поздно вечером. Однажды, 18-го марта 1942-го года, меня разбудили рано. Я сходил в столовую, полетел, сел. Был хороший такой повар, налил мне стаканчик водки, я выпил, снял комбинезон, сижу. Был снег, самолёты были на лыжах. Я был тогда младшим лейтенантом. Было такое положение, колоссальные потери в командирском составе, присваивали звание через столько времени.

Меня вызвал командир эскадрильи. А я только сел, чего он вызывает? Накинул на плечи меховой комбинезон. Говорит: «Давай, готовься, полетишь на разведку с Плисом». Когда нас привезли в полк после выпуска из училища, он уже летал на СУ-2, но как-то ухитрился сжечь двигатель. Два раза летал — оба раза сжёг. Ухитрился сесть на своей территории. Его надо было снова вывозить. Он был только дежурным по аэродрому, не летал. Он сказал, полетит только со мной, больше ни с кем. Ему сказали: «Вы же командир, что это такое, командовать вами будет?». Он ответил: «Давай, вывези его. Слетай с ним, покажи, как подходить к линии фронта. Выработай тактику».

— Какая была тактика?

— На большой скорости, на малых высотах разгоняешь самолет, выскакиваешь туда, на передовую, и сразу же назад, сколько посмотрел, только и твоё – и сразу обратно. Раз командир приказал, хорошо. Его звали Саша. Где Саша? Самолёт готов. Он тоже готов. «Садись в переднюю кабину, я в заднюю, буду лететь, покажу». Начальник штаба армии приказал, полковник Иванов, о котором я говорил.

Немецкие танки стояли между копнами. День был такой ясный. Миллион на миллион видимость. Смотрим, пара немцев ходит крестом. Ходили, друг друга подменяли и разведывали. Ладно, побежал я. Полковник Иванов начал говорить: «Знаешь…». Я сразу выпалил: «Знаю». Он продолжил: «Твоя задача — всё разведать от и до. Есть сведения, что прибыли резервы противника, танки, артиллерия. Надо обнаружить. Документы на стол».

Полетели. Я ему рассказал задание. Задача такая: провести визуальную разведку глубиной до 30 километров и доложить. Взлетели. «Теперь смотри, как надо подходить к линии фронта». Там есть свои тонкости, ведь, когда летит самолёт при такой погоде, как была, то от солнца падает тень. Самолёты покрашены под рельеф местности, и их не так заметно. Немцы ухитрились тень ловить. Как только поймали, становились в круг и начинали выискивать и бить.

Чтобы эту тень скрасить, чтобы её было не видно, надо лететь низко. Подлетели мы. Там был здоровый овраг. Когда летишь в овраге, разогнался, выскочил. «А теперь смотри в оба, запоминай. И я тоже буду запоминать». Выскочил, набрал высоту 150, а, может, и того меньше. Там тоже копны были, в них маскировались танки. Мне хватит двух танков, чтобы сказать. Два танка одни не придут. Вернулись. Еще один скачок такой сделали.

«Теперь понятно, как? Выполняй». Мы подлетаем, там должно быть какое-то сосредоточение. По ту стороны реки — дорога, там ходят машины. Я осмотрелся кругом. Смотрю. «Ты почему набираешь высоту?! Сашка, мессер в хвосте!». Прошла очередь, Сашке пуля попала, он упал сразу на ручку управления. Я перехватил, убрал газ. Восточный берег, как правило, не гористый, а пологий. Я приземлился под большую вербу. Встал, выскочил.

Видно, ходили на охоту, заметили, начали бить. Верба высокая. Никак не попадут. Смотрю, щепки пошли по лыжам, значит, попали. Не оставят меня в живых, начнут колотить. Самолёт же рядом. А там на лугу — копна прошлогоднего сена. Зароюсь в сено. Был в меховом комбинезоне, и шарф у меня завязан. Вышел, побежал. А там снега вот так намело. Я до половины добежал, а они заходят — и на меня. Я скорчился, присел.

Пошел второй заход. Думаю, вставать или нет. Полежал немного. Встаю, смотрю, уже сзади летят парой. Упал, в этот момент очередь пронеслась. Они улетели. Полежал я, полежал. Сверху копны снег растаял, сосульки потекли, она уже замерзшая. Начал расцарапывать, пошла кровь, думаю, надо дальше бежать. Забежал за сарай, идёт грузовая машина. Думаю, может, немцы. Присмотрелся — наш ЗИС.

«Что тебе надо? — спрашивает водитель, — Я везу снаряды на батарею». Я спросил, где штаб, он ответил, что знает, где. Попросил туда отвезти, угрожая пистолетом. Отвёз. Там командир батареи обрадовался, сразу мне водки предложил. Я отказался. Попросился сразу к начальнику штаба 38-й армии, ему всё доложил по связи. Говорит: «Хорошо, жди, скоро придёт помощь».

Жду час, полтора, никто не приходит. Я пошёл обратно к самолёту. Не выключил его, двигатель тихонько работал (там два таких магнита). Иду к нему, а там стоит часовой, запрещает подходить, угрожает автоматом. Сашка лежит вот так, замерз.

Включил, разогрел и пытался вырулить. Не вышло: лыжи примерзли, крутить я побоялся, потому что одна лыжа разбита, попал снаряд или пуля. За фюзеляж подвигал, никак. А к вечеру подлетел ещё один самолёт с инженером-механиком. Расшуровали, вытащили самолет. Стемнело, мы взлетели.

Подлетаем к аэродрому, а там уже снег растаял. Возили полдня снег, чтобы меня посадить. Сели. Да, упустил деталь. Когда зарулил, начали Сашу снимать. Он был замерзший. У него украли командирский ремень, пистолет, деньги. Солдаты обворовали. Меня накормили, напоили, утром стоит караул возле Саши. Саша лежит, как вчера заснул. Крови нет. Начали его хоронить.

А там, где мы жили, хозяйка его очень любила. Сказала: «Похороните его у меня в саду». Выкопали могилу, начали хоронить. А тут пара немцев гонит И-16 в небе. Недалеко была Куриловка, там стояли истребители И-16. Они вогнали одного, ударился в землю и разлетелся на куски. Командир эскадрильи приказал прекратить похороны, и туда команду. Те сфотографировали, улетели, собрали, что могли. Те просят: «Похороните вместе». Собрали, с почестями похоронили заодно и его. Такой был случай 18-го марта 1942-го года.

Всяких случаев было много. Одно дело, когда мы летали на СУ-2, линию фронта пролетаешь, начинают стрелять, сманеврируешь, взрывы кругом. Смотришь отсюда на эти взрывы. А тут — ничего не сделаешь, надо хитрить вот так.

— В эскадрильи были женщины?

— Только связистки. И была одна летчица — Катя Яковлева. Хорошая девочка. Один парень на ней женился, но через два полёта после женитьбы его сбили. Были связисты.

— Лётчица Анна Александровна Егорова была?

— Нет. Это ночные бомбардировщики. А мы были в такой период, когда не было много авиации. В этом режиме почти до середины 1943-го года работали. В мае 1942-го года проходила Харьковская наступательная операция.

— Расскажете о ней?

— Всё было очень плохо, потому что кто-то отсюда (кажется, Хрущёв), член Военного совета, боялся Сталина, потому что тот не простил ему сына. Говорит: «Мы возьмём Харьков к празднику». Он и Тимошенко начали обходить с юга. Мы туда часто летали. Кстати, мой отец там остался, ему было 46 лет.

Немцы со стороны Харькова и с юга рассекли группировку. Две армии. Соответственно, там было много войск. Хрущёв и Тимошенко улизнули. Немцы к этому моменту сосредоточили большую группировку севернее Харькова и махнули на Воронеж. До Воронежа они не дошли. На станице Чирская, почти на Дону, повернули на юг вдоль Дона. А мы под Харьковом ещё. Нам надо разведывать, где что, докладывать. Попробуй, найти его: летишь, а там отступает масса народа. Где штаб? Садиться надо. Расспрашивать. Мы перебазировались по два, три раза в сутки. Эти прут. И мы должны в какую-то ночь оттуда сбежать, чтобы избежать окружения.

Было приказано сесть в станице Боковской. Прилетаем туда ночью. Командир эскадрильи Быков распускает, только начал. И тут пошли струи красных, зелёных и прочих патронов. Немцы, дураки, начали стрелять. Вместо того, чтобы нас взять тепленькими с исправными самолётами, они начали стрелять. Мы драпанули оттуда. Никто не сел на этот немецкий аэродром. Взяли курс на 90 градусов.

Уже начался рассвет, смотрим: целая стена тумана стоит. Подлетаем, через туман лететь не решились. Попалось гороховое поле, командир всех туда посадил, так как топлива не было. А мы знали, что недалеко идёт ветка на Сталинград. Мне говорят: «Тебе сольём бензин в самолёт, полетишь туда, найдёшь и попросишь, чтобы нам прислали топливо».

Я полетел, сел, нашёл одного командира, всё ему рассказал. Тот проникся уважением, немедленно дал команду отправлять цистерны. Я начертил маршрут. «Летите, я уже дал команду». Действительно, я их обнаружил и по этому маршруту полетел домой, сел. А там стоят самолёты разбросанные без топлива, а между ними деды казаки ходят. У них красные лампасы на штанах, ругаются: «Ребята, что же вы делаете?! Смотрите, вы сюда привели авиацию противника, они уже начали нас бомбить».

Разведчики немцев ходили, разведывали, куда мы отступаем. Ушли, потом приходят. Несут нам хлеба, молока и мёда. Всех накормили. За это время механики заправили мой самолёт. Мы улетели в Сталинград, на аэродром Сталинградского лётного училища, там расположились. Переночевали, приходим, в каждом самолёте был доппаёк, там даже шоколад был. А вокруг наших самолётов валяются шоколадные обёртки. «Смотрите, они сожрали наш запасной паёк!».

Командир эскадрильи говорит: «Ладно, они же наши курсанты, голодают. Нас кормят, а их нет, не надо ругаться». Можно было и дело пришить, а он простил. И потом оттуда выбрали площадку ближе к Волге и там сели, оттуда начали действовать. Потом нас пересадили за Волгу, аэродром в хуторе Николаевка. Оттуда летали.

Потом начали подходить войска к месту боёв в Сталинграде. Сосредотачивались силы. Нас перебазировали сначала в Ртищево, потом почти к Дону, в хутор Ожогин. Там подготовились на ночлег. Это было 19 ноября. Проснулись ночью, артиллерийская канонада была страшной силы. Множество пушек, миномётов, пулемётов. Началась Сталинградская наступательная операция.

— Семён Тимофеевич, Вы летали один?

— Как правило, один. Найти, разведывать штаб дивизии присылали представителя этой дивизии. Его надо было везти, искать. Искали посадку, где садиться. Сядешь — он тут же уходит, жди его. А эти бегут на восток, потом прибегают: «Давай, быстрее». И быстрей садимся, улетаем.

— Бомбардировочных задач Вам не ставили?

— Ставили в связи с партизанами. Мы возили туда кое-какие грузы с неизвестным содержимым. А бомбардировками нам было некогда заниматься: всё время были разведка, связь. В это же время наше правительство, главкомы решили авиацию, поскольку её мало осталось, собрать и организовать в воздушные армии. И в этот период подхода к Сталинграду врага, к Дону, к Калачу начали формироваться воздушные армии. И командующим восьмой воздушной армии, которая формировалась в Сталинграде, был будущий дважды Герой Советского Союза, генерал-майор авиации Тимофей Тимофеевич Хрюкин, он был бывшим лётчиком-бомбардировщиком.

Через некоторое время замкнули Сталинградский фронт с востока, а другой — с севера. И сошлись. Так началось окружение и уничтожение. Нас сразу послали туда, где были танковые сосредоточения, знали, что будут прорываться. Немцы тоже организовали несколько танковых дивизий, чтобы разорвать кольцо. Но на наши тоже сюда танки пустили. Эти пошли в атаку, но наши их одолели. Не пустили. Наоборот, отогнали еще дальше. И начали гнать на Донбасс.

И наша эскадрилья, она уже стала 282-м отдельным авиационным полком связи, двигалась сюда. Нас передали во Второй Украинский фронт. Командиром полка стал уже подполковник Быков. А я был старшим лейтенантом. Когда ввели погоны, прочитали приказ, Быков назначил меня дежурным по полку и приказал надеть погоны.

А у нас в полку была какая-то мастерская, где работал хороший портной, еврей. Он мне переделал форму, сделал стоячий воротничок, прицепили погоны. Я на второй день приказа дежурил по полку в погонах, а построение было каждый день. Весь личный состав или не весь, все смотрели, как я выгляжу в погонах.

— Не называли золотопогонником?

— Нет. Приняли доброжелательно.

— Ещё были встречи с немецкими истребителями?

— А как же. Мы уже на той стороне Дона, на восточной. Там был хутор, мы там стояли. Был приказ — сделать разведку таким же методом севернее и южнее Калача. Командир эскадрильи говорит: «Я с тобой полечу в задней кабине, буду контролировать». И мы полетели. Два скачка сделали, всё понятно, погода ясная. В этом районе шли бои, за три месяца ни одного дождя не было, всё сухо. Где проходили бои, там горело.

Летели обратно, взяли курс домой. Нас нагоняет пара. Командир кричит: «Сеня, смотри, истребители!». Я пониже беру, вдоль дороги. А дорога ведёт уже домой, к Сталинграду, на аэродром. Промахнулся, врезал по крылу, выводит, и над нами струя. А поскольку мы были низко, это струя — бац нас об землю. Очередь и одновременный удар спугнул организм. А пурга такая поднялась, ничего не видно.

Я очнулся. Сначала в глазах потемнело. Зову Александра Ивановича, а он весь в крови. Они ждут, пока разойдётся пыль, сфотографируют, за это получат 1000 марок. Я посидел несколько секунд. Зову: «Александр Иванович! Александр Иванович!». Его уже в кабине нет. Я выскочил и побежал к железной дороге поблизости. Думал, сейчас начнут стрелять, увидят, что лётчик выбежал, расстреляют. Я ползком пролез на вторую часть дороги. А там шла грунтовая дорога, как бетонированная, я там прилёг. Смотрю: идёт грузовая машина. Говорю: «Стой!». Останавливается. Спрашиваю: «Можно сесть?». Говорят, можно, едут за снарядами. И мы поехали к Сталинграду.

Отъехали километров двенадцать, а, может, и больше. Слева были бахчи, огромные зрелые арбузы лежали. Спросил, как водителя зовут. Представился Анатолием. Говорю: «Толя, давай заедем на бахчу, набросаем в полуторку. Привезём в полк гостинцев». Приехали. Спрашивают: «А где командир?». Отвечаю, «Откуда я знаю, он исчез. Выскочил и куда-то убежал. Не могу сказать, где командир».

Тут окружили механики, девки, которые в штабе работали. Я начал раздавать арбузы. Были такие ребята, которые первый раз в жизни видели арбуз. Арбузы закончились, а очередь — нет. Говорю: «Всё, ребята, больше нет». Тут меня обругали. Не делай добра, не получишь зла, как говорится.

Дежурный по полку сообщил, что командир в госпитале. А он раньше меня выбежал бегом на эту дорогу, остановил машину и отправился в госпиталь. Через некоторое время командующий фронтом Еременко требует доклад о результатах разведки. Так как командир в госпитале, докладывать пришлось мне.

Я с планшетом соскочил. Поехали в штаб фронта. Там дорога на мост, посёлок Советский. У моста стоят часовые, никого не пропускают. Машину немедленно маскировать. Пошёл через мост. Спросил у одного майора, меня вызывает генерал-полковник Еременко, как к нему попасть. Объяснил: «От этого дерева тропка, тут овраг, внизу течёт река Царица». Когда внизу идешь, там вырублен штаб в земле, комнаты сделаны. Подхожу к дереву, смотрю: идёт старичок, хромает, держится за палку. Увидел машину. Говорит: «Это чья машина, туды вашу мать? Почему не выполняете мой приказ?». Я шёл бодренько, а тут остановился. И к тому дереву, за столбик встал.

«Чья машина?!» — продолжает старичок. Выходит полковник, спрашивает: «Ты кто такой?». «Я комиссар дивизии». Тот палкой дал ему по спине, говорит: «Я приказал, машины сюда не пускать». Я стою, думаю, что нельзя ему показываться. Спросил там, как попасть к командующему фронтом Еременко. Тропочкой, тропочкой, по лестнице вниз, направо была дверь. Часовой спрашивает: «Вы к кому?». Отвечаю: «К командующему».

Доложил начальнику штаба. Меня отправили к нему, потому что тот был расстроен. Я пришёл, доложил, как всё было, меня отпустили. Вернулся, на второй день появился Быков. Его немножко привели в порядок. То ли осколком ему поцарапало, и он залился кровью.

— Больше не сбивали?

— Дальше появились новые бомбардировщики, штурмовики. Тут уже авиация явно выигрывала в численности. Наши танкисты, которые атаковали немецкие танки, выскочили на аэродром станицы Тацинская, где была танковая группировка противника, а там стоят немецкие погруженные военно-транспортные самолёты Ю-52 с готовыми парашютами, чтобы сбрасывать запасы окружённым.

Так, видно, командир-танкист такой умный дал команду — бить по хвостам. Эти начали хвосты им ломать. Молодцы, нечего сказать, целое кладбище сделали.

А дальше наш личный состав менялся. Из тех, кто летал на СУ-2, осталось только двое: Костя Винокуров и я. Однажды, когда мы уже были на Втором Украинском фронте и более-менее спокойная жизнь началась, я стоял у какой-то речушки, и шёл Быков. Говорит: «Сеня, что ты тут делаешь?». Я ответил, что на рыбаков смотрю. Спрашивает: «Что думаешь?». Я ему и говорю: «Хочу Вас попросить, никогда Вас ни о чём не просил, как только получите разнарядку на учёбу в Академию, послать меня и Костю».

Перед тем, как окружили, приехал штурман, хороший парень, лицо побито оспой, но хлопец толковый. И вот, однажды, через определённое время, уже под осень меня вызывают. Подхожу к товарищу подполковнику Быкову, комполка, а я уже был старшим лейтенантом.

Говорит: «Садись, только не падай. Пришла разнарядка в Военно-воздушную академию командного и штурманского состава военно-воздушных сил Красной Армии на отправку трёх человек. Я принял решение – тебя, Винокурова и Хлобыстова. Ветераны, которые еще на СУ-2 летали и прошли самый тяжёлый этап войны».

Отвечаю: «Спасибо. Служу Советскому Союзу». Тот говорит: «Молодец, хорошо служишь. Поэтому тебе и самая лучшая награда». А наград тогда много не давали, потому что наши отступали. Вон, сколько земли оставили, а сколько народа в окружении немцы уничтожили. Я, Костя Винокуров и ещё один сослуживец получили первыми орден Красной Звезды первого декабря 1941-го года.

— Семён Тимофеевич, когда Вы получили медаль «За отвагу»?

— За тот боевой вылет, когда Сашка погиб, 18-го марта 1942-го года. Подавали на орден Красного Знамени ему и мне, а потом в штаб меня вызвали под осень, вручили медаль «За отвагу». Я пришёл, доложился. Ему дали посмертно орден Красного Знамени. После я получил медали «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией» и прочие. Были такие нормы после войны: 20 лет прослужил в армии – орден Боевого Красного Знамени, 25 – орден Ленина. Я прослужил 20 лет – написали на орден Красного Знамени. Возвращается дело: раньше на 16 суток вас представили к награде. Через определённое время приходит медаль – заменили. Ладно.

Я стал командиром полка уже после войны на Ил-10. Был период, когда формировался новый род истребительно-бомбардировочной авиации, и штурмовую авиацию сначала назвали «бомбардировщики», потом «штурмовики», потом «истребители-бомбардировщики». Я был командиром полка и тем, и другим, и третьим. Всё вырабатывалось, как лучше назвать. Уже на Миг-15 мы стали истребителями-бомбардировщиками.

В Академию уехал в конце 1943 года после октябрьских праздников. Командир полка подполковник Быков выстроил полк, сказал речь, что прошли такой долгий боевой путь, вынесли полковое знамя. Приказал проститься с боевым знаменем. Мы втроем подошли, простились. В это время из строя донеслось: «Сенька, продавай расческу, покупай очки!». Остряки. Якобы, на учёбу поеду, глаза испорчу. Я говорю: «Хорошо, хорошо».

Потом командир полка даёт команду — садиться в самолёт. И мы отправились. Мы были под Киевом, в Васильковке, на станции Валуйке. А с Валуйки по железной дороге до Чкаловска (Оренбург), прибыли в Академию. Надо сдать экзамены за десять классов. Начались экзамены. Хлобыстов сдал, Костя Винокуров — нет. Я сдал, при условии, что по географии тройка. Спросили меня: «Скажите, где город Уфа?». Я ответил: «Если бы этот город был на Украине, я бы вам сказал». Оформили мне трояк. Сдал экзамены за среднюю школу.

Попал на 18-й приём. Константин Винокуров попал на 19-й, их не отправили обратно в часть, а целый год проходили подготовку за десятый класс. Умные люди были тогда, хотя и кричат: Сталин, Сталин… Что вы хотите, такая жестокая классовая борьба шла в стране!

Лётчики и штурманы уже с боевым опытом и штабные офицеры, — вот три направления было. Потом прибавили связистов, тыловиков, авиация развивалась. В конце 1945-го года были экзамены. Получил диплом об окончании Академии. Учился три года. Мне присвоили звание капитана, Косте — тоже. Меня вызвали и говорят: «На Сахалин». Я говорю, что не поеду. Спрашивают, почему. «Мне 26 лет, а я ещё не отдыхал, как следует: средняя школа, техникум, училище, война, а теперь на Сахалин». Вызвали через три дня, спрашивают: «Надумал?». Я отказываюсь. «Раз не хотите ехать капитаном, поедете старшим лейтенантом».

Что ж, раз такая судьба выпадает, поеду. Выбрал себе невесту в Монино, Татьяну Ивановну, выписал ей проездные документы на Сахалин. Сказал, что это моя жена. С нашего отделения ещё нескольких товарищей послали. И мы поехали. В 1946-м году 23 февраля я доложил командиру полка. Был майор. Там выдавали спирт на паёк. 100 грамм спирта на меня, на жену. Поскольку меня послали командиром эскадрильи, я попал в 159-ю штурмовую Амурскую дивизию, в один из полков.

У меня был налёт на Ил-2 во время учёбы. Легко переучился на Ил-2, даже в Академии летал два года, каждый год по 36 часов. Постоянная лётная практика была. Командир дивизии Кочергин пригласил меня знакомиться. Я ему всё рассказал, о чём он спрашивал. Предложил повышение. Я отказался: «Сейчас я не согласен на повышение. Сейчас моя задача – овладеть боевым применением, чтобы попадать в цель, техникой пилотирования».

Вскоре меня поставили старшим штурманом полка. Потом, через определённое время, в 1948-ом году, старшим штурманом дивизии, а я всё капитан, а это уже должность полковничья. Я был полтора года старшим штурманом дивизии, захожу в кадры, там сидел Лёнька. Говорю: «Что же ты так плохо работаешь? Почему Шулика — капитан? Ты что, хочешь, чтобы я написал рапорт и тебя уволили за это дело? Ты нарушаешь приказ Сталина. На Сахалине считается служба год на полтора. Посчитай, сколько я переходил капитаном. Я сейчас пойду к замкомандира дивизии».

Иван Иванович был у нас в дивизии заместителем, а я — старшим штурманом дивизии, мы с ним летали, дружили. Татьяна Ивановна, жена моя, звонила в прошлом месяце, он 1918-го года рождения, ему должно быть 90 лет. Старший штурман и заместитель командира дивизии лично обязан проверять прибывших летчиков на руководящие посты, знания и технику пилотирования. Такой была установка командира дивизии.

Однажды приехал майор Федор Васильевич Дронов. И я его повез показывать каждый аэродром. Зону техники пилотирования, зону групповой слётанности, зону воздушной стрельбы, зону бреющих полетов. Эти зоны надо показать с воздуха. Облетел три полигона. На полигоне расположение целей. Всё это я сделал. Прилетели. Спрашивает: «Разрешите получить замечания?». Отвечаю: «Какие замечания. Летаешь хорошо и отлично. Запомнил все зоны?». Он сказал, что да.

У него не было одного пальца. Он водил эскадрилью штурмовиков в бой. Закончили атаку, прилетел, сел. Заправили полностью самолеты. Была дана команда — быть в готовности номер один. Вдруг на плоскость забрался заместитель начальника штаба. Карта есть? Ставит точку. Вот на этой точке — штаб дивизии противника. Это было в Восточной Пруссии. Приказано – уничтожить немецкий штаб.

Тот сразу рассчитал маршрут, проложил. И полетели. Прилетаем на эту точку, действительно, там копошится много народа. Начали эту высоту обрабатывать. Сделали три захода. Прилетает, садится, зарулил, ещё не вылез из самолета. Смотрит, подъезжает карета для арестантов. «Где вы были? Покажите, где вы бомбили?». Он точно показал. «Кто вам поставил такую задачу? Вы арестованы» — «За что?» — «Там разберёмся».

Его судили. Разжаловали в звании, сняли ордена. Тут уже ордена чаще давали. Чуть ли не за каждый боевой вылет. Потому что успех, не стыдно было выдавать. Ордена забрали и отправили в штрафбат. Он пытался сказать, что не виноват, мне приказано было.

«Вам что, не было видно звёздочек на погонах и фуражках?! Вы ударили по своим». «С той высоты было не видно. Надо было водить группу, чтобы не было столкновения». Командир полка видит, что такая труба. Присутствовал на суде. Просит разрешения оставить майора Дронова в полку, он будет летать воздушным стрелком у командира эскадрильи или у любого лётчика. Разрешили удовлетворить просьбу командира.

И вот, он начал летать воздушным стрелком на Ил-2. Сделал 8 или 10 боевых вылетов. На последнем вылете зашёл мессер в хвост. Отстрелялся, дал по нему очередь. Чиркнула кровь. Палец висит на шкурке, оторвал, зажал. Искупил своей кровью. Тут ему всё вернули, звание и ордена.

Оказывается, что? Пока штабники ставили задачу, наши войска захватили эту высоту. Какой-то командир стрелковой дивизии захватил высоту. Кто такой этот командир дивизии? Воевал ещё в Сталинграде. Был командиром стрелковой роты. А там же были колоссальные бои. Через каждые два часа – в атаку. В атаке командира батальона убивает. Командир роты, принял командование и повёл в атаку. Отбил свои позиции. Через определённое время убивает командира полка. Он возглавляет полк, организует, и в атаку. Немцы так двинули, что почти выбили наших из тактической полосы. Но этот парень остается живым. Командира дивизии со временем убило. Он возглавляет дивизию, организует атаку и восстанавливает высоту. Наши штурмовики случайно убили несколько десятков солдат и побили штабные машины.

— Как называлось ваше училище?

— Харьковское военное авиационное училище

— Бомбили на Миге? Это же истребитель?

— Да. Мы летали звеньями. Это уже в Прибалтике после войны. Там прицел есть, но бомбардировочного нет. Но прицел мы сразу нарисовали на щечках, чтобы видеть цель. С пикирования бомбили с разных высот, топмачтовым методом. Бомбы вешали по сто килограмм. Могли брать четыре бомбы, но мы брали по две — 200 кг. Но не так, как на Иле. На Иле я бомбил классическим способом. Два месяца погулял после выхода в запас, отдохнул, как полагается. Где-то сходил по ступенькам и сломал ногу.

— Сколько у Вас было боевых вылетов?

— В личном деле написано – 458. Когда писали наши летную книжку, так написали, но не отметили, на каких самолётах летал. А я летал на Р-5, УТ-2, Р-10, Ил-2, Ил-10, Як-11. Закончил службу полковником авиации.

— Семён Тимофеевич, благодарю Вас за уделённое время.