Швыряев Николай Захарович

- Меня зовут Швыряев Николай Захарович. Родился 16-го декабря 1921-го года в Новосильском районе Орловской области.

Отец во время гражданской войны был красным партизаном. Потом оказался в Донбассе, там нашел себе подругу, мою будущую мать.

Мне отец несколько лет выписывал журнал «Вокруг света» и к нему приложение. Я очень много читал. Все номера перечитал дома. А после войны брат Володька филателистом стал, потом книголюбом. У него комната большая вся обставлена шкафами с книгами.

Почему я стал летчиком? – Кинофильм был об истребителе. Примитивный, конечно, но хороший. Посмотрел его и увлекся авиацией. Записался в аэроклуб, прошел медкомиссию. И вот первый день занятий. Они были вечером на улице, освещение не очень. Самолет стоял с одним крылом, второе удалили, чтобы показать машину в разрезе. Я посмотрел – вот на этом дрыне я должен летать?! Меня зачислили, я же отказался. Но все-таки убедили вернуться.

Когда учились, в школе два десятых класса было. Нас было 18 человек – 6 хлопцев и 12 девчат, а во втором классе – 22. Я единственный из двух классов пошел в авиацию.

У меня с математикой было очень хорошо. У нас был гениальный преподаватель. Он когда пришел к нам, сказал: «Моя задача научить вас любить математику и знать». Его все любили, молодец мужик был!

Мне учиться было трудно. Лекции, 3 часа школа. Потом домой. Покушал, а уже в 5-ть часов вечера надо в аэроклубе быть. И там до 10-ти. На «У-2» учились летать. Приходишь домой, уже голова совсем не варит. И я делал только домашнее задание по математике.

Школу окончил, потом аэроклуб в конце 1940-го года. И сразу направили меня в Ворошиловградскую военную авиационную школу пилотов имени Пролетариата Донбасса. Тогда особого конкурса не было.

Раньше спрашивали, какое у меня образование. В принципе, незаконченное высшее. Человек оканчивает институт, а я год учился в аэроклубе, 2,5 года – в авиационной школе

- Как узнали, что началась война?

- Мы были в школе, занимались, как обычно. И вдруг нам утром сообщают – война! И нас направили в тыл. Дороги все были забиты, и мы пешком из Луганска шли до станции Калач, оттуда поехали в Сталинград. И 7 ноября 1941-го года мы отмечали именно в Сталинграде. А оттуда поездом поехали до Саратова, там пересели на маршрут Саратов - Уральск. Вот там была наша школа. Какую-то двухэтажную среднюю школу заняли. Там общежитие было наше и учебные классы. Кормили плоховато.

- Каким был ваш день в школе?

- Будили в три часа утра. После умывания шли завтракать в столовую. Потом приезжали на аэродром, и начинались полеты.

- Что изучали в школе?

- Аэродинамику, типы самолетов, материальную часть самолетов «Р-5», «СБ», «Ил-2». В аэроклубе учились на «У-2». А «Р-5» тоже двукрылый, разведывательный, скорости маловато было. А потом школу хотели сделать бомбардировочной, и мы стали летать на «СБ» – скоростном фронтовом бомбардировщике. Я сейчас не помню, кто конструктор, Туполев, наверное.

А потом нас стали учить на «Ил-2». И также было изучение материальной части. Сзади все полеты сидит инструктор. А когда видит, что уже человек может сам летать, командир звена или командир отряда садится для контрольного полета и дает добро. Окончил школу младшим лейтенантом.

- Николай Захарович, а легким было обучение на «Ил-2»?

- Кому как. Тут дело в том, что каждый инструктор делал провозные полеты. Некоторые 15-20 и потом уже выпускал курсанта в самостоятельный полет. Я как-то быстро освоил, меня выпустили. Ну, а некоторых долго обучали. Один, помню, хорошим летчиком был, а на взлете у него не получалось. Или инструктор плохой был или что?! Потом он исправился. Здесь многое зависит от мастерства инструктора, его подхода к обучению.

- Какие бы вы отметили особенности «Ил-2»?

- Штурмовик «Ил-2» считался лучшим и его больше всего выпускали. Но Ильюшин, когда создавал его, рассчитывал, что он будет двухместным: летчик и сзади воздушный стрелок. А это должно было уменьшить скорость, поэтому Ильюшину приказали сделать самолет одноместным. И он переделал.

«Ил-2» был создан для уничтожения наземных укреплений на передовой, танков. И был мишенью для зенитной артиллерии, поэтому усилили нос самолета, боковины снизу – все бронированное. Стекло переднее состояло из двух частей, созданных из стекла и дюраля, и было очень прочным. Стоило снаряду при попадании отклониться хоть на 1 градус, как он рикошетил и улетал в сторону.

Но «Ил-2» летал низко, был тяжелым, не имел хорошей скорости и нужной маневренности. К тому же не был защищен сзади, так как не имел воздушного стрелка. В целом, самолет не был приспособлен для борьбы с истребителями.

- Чем еще запомнилось пребывание в авиационной школе?

- Одно время у преподавателей и курсантов стали пропадать вещи, часы, деньги. Я жил в большой комнате, нас человек 15 было. И мы друг на друга думали. А потом поймали одного. Он часы украл у товарища. И тот схватил графин с водой и замахнулся. А другой курсант подставил руку. Руку ему порезало, но он спас замахнувшегося от тюрьмы.

Вора побить мы не успели – его от нас сразу забрали. Ну, сволочь есть сволочь! Что там у нас красть-то было?!

- Николай Захарович, после школы куда попали?

- Направили под Куйбышев, я уже забыл населенный пункт, там было переучивание в запасном авиационном полку. И в этом полку я допустил грубейшее нарушение. Считали, что хулиганство.

- Что произошло?

- Короче говоря, три самолета залетаем на полигон. Там нужно сбросить 4 бомбы по 100 килограмм, стрелять из пушек, 2 пушки были. А на полигоне вышка и там наверху сидят наблюдатели и смотрят, когда какая группа. Улетает группа, и они бегут смотреть мишени. Знают, кто по какой мишени стрелял – у каждого снаряда определенный цвет. Ну, и ставят оценки. Не успели мы отлететь, как сообщают: «Швыряев – ноль!».

Все бывает! Решил схитрить – сказал оружейнику: «Ты заряди мне одну пушку». Я хорошо стрелял и летал неплохо. Мне только нужна была перезарядка. Но получилась ерунда. Не учел, что есть командир, он не будет ждать, пока я перезаряжу пушку. Все уже отстреляли. Группа строится, летим. Я быстрее по маленькому кругу. Кое-как вышел на малой высоте и оказался левее цели. Пока ручкой подвел, пока манипуляции делал, высота резко упала. И когда отстрелялся, стал уже самолет разворачивать, увидел, как из-под винта пыль идет! Хорошо, что не дернул ручку, потому что, если резко дернуть, самолет «Ил-2» метров на 60 упадет. Стал медленно выводить, и это меня спасло. Но сильного удара о землю избежать не удалось – винтом зацепил! У меня даже есть в летной книжке запись про эти художества – хулиганство.

Когда прилетели на аэродром, я вышел на крыло и посмотрел на хвост. Пострадала левая сторона стабилизатора хвостового оперения. Ветки там застряли. Подошел по крылу к кабине стрелка, а он сидит как мертвый – у него шок долго не проходил. Я только услышал звук удара, а он это дело увидел. Я руку просунул, защелку снял. Фонарь у летчика назад и вперед, а этот на бок повернут.

Ну, стою около самолета, жду. Смотрю – едет машина с командиром нашего звена. Грузин, матершинник был страшный. Подошел: «Садись в машину. Там группа идет – полетишь снова по маршруту». Он подъехал к передней части мотора. А я: «Посмотрите на хвост!» Он под крылом пролез: «Твою мать… Ты что?!» - Я, когда уже поднимался, наверное, зацепился на полигоне за щиты. «Ты пока молчи, - говорит.- Садись в машину, поедем, садись на другой самолет и по маршруту лети». Ему план нужно выполнять. Он как раз ведущим следующей группы был.

Мы летели по маршруту где-то минут 40 или около часа. Вернулись, а тут командир полка уже примчался на аэродром – сообщили о моем художестве. Меня сразу к нему. Он меня обматерил и объявил 5 суток домашнего ареста – раньше в камеру не сажали.

И меня с летчиков сняли и перевели в стрелки. Летал с летчиками, а когда не было полетов, на финише стоял. С красным флажком. Я безрезультатно несколько раз писал рапорта отправить на фронт. Я же уже готовый летчик! Потом командир снова вызвал меня: «Ну, ты хоть понял что-нибудь?!» - Я понял. И меня отправили на фронт.

- Расскажите.

- Дали нам в Куйбышеве самолеты, сформировали группу, и мы полетели. Куйбышев, Воронеж, Тамбов. Пролетели южнее Москвы и на фронт. Направили сначала в 945-й, а затем в 946-й штурмовой полк.

- Как на фронте приняли?

- Там, во-первых, проще. Нет, как в школе, приветствия командиров с хождением строевым шагом метров за семь до них. На фронте этого не было.

В части были самолеты с деревянными крыльями. А я прилетел на самолете с дюралевыми. Они легче, стреловидные и на 100 процентов лучше этих. Я долетел, загнал самолет на стоянку. Главный инженер увидел самолет и пришел в восторг, у него аж руки затряслись. В общем, забрали его у меня и взамен дали с деревянными крыльями. И я улетел в 946-й штурмовой авиационный полк. Когда уже там был, прислали новые самолеты. Но они были более тяжелые, особенно на пикировании. А крылья стреловидные были, лучше, конечно.

- Николай Захарович, помните первый боевой вылет?

- Первый боевой полет у меня неудачный какой-то был. Радиоаппаратура была еще слабая. Передатчиков у рядовых летчиков не было. Только у ведущего. Инструкция командира была такая – следите за мной, я бомбы бросаю, и вы бросаете. А я это не услышал. Смотрю, командир поворачивает, летим домой. Думаю, все, проморгал свои все бомбы! Когда прилетели, оказалось, что во время приближения к цели обстановка изменилась, и приказали возвращаться домой. И когда я увидел, что все прилетели с бомбами, я был очень рад. Это уже в 1944-м году было.

- Ваш самолет сбивали?

- Несколько раз зенитки сбивали. Один раз сбили, когда мы летали на Гдыню, на севере Польши. Это на берегу Балтийского моря. Там береговая полоса и полуостров шириной 400 метров тянутся километров на 40. А у береговой линии, в бухте весь военно-морской флот Германии собрался. И мы атаковали его.

У них прикрытие было очень сильное. Пушки с крупными снарядами дальностью в 1500 – 3000 метров. Если такой снаряд в самолет попадает, то, конечно, от него ничего не остается. А мы заходили на высоте 2000 – 3000 метров.

Потом нам приказали летать, листовки за подписью Рокоссовского бросать сволочам – власовцам, засевшим на перешейке, косе. Там было написано: «Если прекратите сопротивление, вас накажут, но жизнь будет гарантирована». А с большой высоты нет смысла бросать, потому что ветром унесет. Бросали на малой высоте, себе на погибель – много наших сбили.

При попадании в самолет никто не воспользовался парашютом, потому что была такая мысль: «Какого черта прыгать с парашютом?! Море, январь – февраль. В комбинезоне сколько ты побарахтаешься?»

В одном из последних полетов зенитка и меня подбила. Мотор отказал, но я полетел со снижением, так, чтобы подъемная сила еще оставалась дальше лететь. Моя задача была пересечь линию фронта. А кругом лесные массивы. Смотрю, впереди что-то засветилось. Я туда направился. Скорость терялась, и я садился без колес, как говорится, на пузо. Смотрю впереди обрыв. Оказывается, это обмелевшая река. Наш берег высотой метров 20. А на другой стороне немцы.

Сразу за ручку дернул, не зацепился. И при торможении большую шишку набил. Но мы со стрелком выскочили. А немцы со своего берега по самолеты начали стрельбу. Мы залегли сзади за хвостом. Тут смотрим – бегут к нам несколько солдат. Мы, оказалось, перелетели даже линию фронта и, наверное, нейтральную полосу. Теоретически это линия фронта, но она в болоте.

Когда бежали, одного солдата сильно ранили. Осколки залетели в кабину, разбили стекло. Прибежали, мне сразу сделали перевязку. Потом связались с бывшим недалеко аэродромом и меня направили туда. Я на том аэродроме пробыл 2 дня. Потом на самолете отправили в часть.

- Немецкие истребители как обычно атаковали, спереди или сзади?

- Впереди на «Ил-2» большая огневая мощь была – две пушки и два пулемета ШКАСА. Поэтому немецкие истребители спереди не подходили, а сзади нападали. На меня, например, несколько раз. Но, когда самолеты летят, вот так пеленгом, а сзади стрелки с четырьмя крупнокалиберными пулеметами в звене, у них было мало шансов, отбивались.

На моем самолете стоял фотоаппарат. Это было для меня страшное дело, потому что я должен был не просто бомбу сбросить где-то, но и снять все на пленку. Если я не привезу снимки сброса бомб с результатами бомбежки, то нашему звену могли не засчитать пораженные объекты противника.

Командир эскадрильи Теряев Василий Стефанович ставил меня всегда слева. Потом нужно было делать поворот чуть ли не на 180 градусов, чтобы вести съемки. Ведущий скорость уменьшал, но все равно я отставал от остальных. И было тяжело маневрировать, так как, если я буду держать такую же скорость, что и ведущий, то мы с ним можем столкнуться.

И я становился приманкой для немцев. Самыми опасными для нас были крупнокалиберные зенитки. Они стреляли залпом – снаряд за снарядом. Мы маневрировали. Вот там разорвался снаряд, значит, следующий туда не попадет. Бросаешь самолет в это место, чтобы зенитчики не прицеливались.

Один раз был такой случай. Я дал задание стрелку посмотреть на землю, куда мои бомбы попали. Он зазевался, а сзади немецкий истребитель появился. У командира эскадрильи был Кузнецов, стрелок опытный такой. Он это увидел. И сразу три «Ила» начали стрельбу по немцу и отбили атаку. Мой же стрелок ничего не заметил

А когда прилетели домой, мне об этом сказали. Я хотел с ним разобраться, но ребята отговорили – знали, что я вспыльчивый немножко, ему оплеуху бы отвесил, за что могли наказать. Они сами разобрались – устроили ему темную. Он понял.

- Николай Захарович, сколько заходов обычно выполняли?

- Зависело от того, какая цель. Иногда по два захода делали, один раз, помню, три захода было. Обычно старались так – сбросили четыре бомбы, отстрелялись из пушек и пулеметов, ну, и все! О заходах не думали. Как говорят, главная задача – прицелиться.

Из-за фотоаппарата я за себя особенно беспокоился.

- Сколько всего у вас боевых вылетов?

- По-моему 67 боевых вылетов. А бывало еще, полетели - вернулись, нас вернули. Эти не засчитывались.

- А по своим не попадали?

- Нет. Вот в первый раз я мог бы... Бог миловал. Такого не было.

- Какую тактику использовали при атаке?

- Цель обычно крупная была. И при подходе к ней приходилось рассредоточиваться, чтобы иметь пространство для маневра. Какое-то время использовалась тактика бреющего полета. Она себя не оправдала, потому что у бомб были взрыватели замедленного действия. Когда летишь повыше, лучше прицеливаться. А на малой высоте немножко ошибся и промазал.

И, конечно, подходили к аэродрому плотно. Меня командир эскадрильи Теряев ставил слева – я умел летать. Он на меня надеялся.

- А бомбы насколько точно попадали?

- Я с пикирования целился, делал упреждение на ветер и прочее, потому что бомба 100 килограмм по инерции летит. Ну, были промахи, конечно.

- Противотанковые, ПТАБЫ бросали?

- У нас в эскадрильи только один мой самолет был оборудован для них. Мне два держателя сделали для крепления бомб, а два приспособили под ПТАБЫ.

Опасность заключалась в том, что стоит попасть в ПТАБ какой-то пуле, как все от детонации взрывается. Но меня Бог миловал.

- Николай Захарович, расскажите запомнившийся эпизод, связанный с получением награды.

- Был такой случай. За Одером, недалеко Берлин уже был. Нужно было поразить цель, а она была маловата. Я был 4-й в пеленге, когда стали пикировать. Смотрю – впереди внизу немецкий самолет. Я уклонился немного в сторону и туда бомбы сбросил. «Лейтенант,- говорят,- смотрите, взрывы большие!» Оказывается, это был какой-то очень крупный склад боеприпасов, крупнейший... И меня за это представили на Героя, но, видимо, кто-то там повыше этот факт другому засчитал, а мне дали орден Красного Знамени. А мы за ордена и не боролись.

Перед этим за вылеты и прочее сначала дали орден Красной Звезды, потом орден Отечественной войны 1-й степени.

- Командир полка летал?

- А как же. Герой Советского Союза майор Виталий Семенович Слюнкин летал до самого конца войны. И замполит летал. Но, конечно, не столько сколько мы. Мы в день 2-3 боевых вылета делали, а то и 4 иногда, но это тяжело.

- С механиком какие отношения были?

- Отличные. Один раз меня сбили, а в следующий раз самолет забарахлил, и я подумал, что сбили. Приземлился, осмотрел – нигде никаких пробоин. А в баке нет горючего. Подумал: перебили бензинопровод или подлец какой… А может быть, не заправили, а я не проконтролировал – кто его знает!

В эскадрилье мы друг друга защищали, эскадрилья для меня была как родная семья. А я по глупости виноватой посчитал своего механика. А механиком у меня была женщина Тамара. Механик хороший. Я ей ни слова не сказал, а в голове мысль у меня грешная была.

- С летчиками-истребителями приходилось встречаться?

- Нас сопровождали истребители полка Нормандия-Неман. Но с французами как-то не приходилось встречаться – они далеко от нас стояли. Когда спускаются, помашут нам, мы так же благодарим, и все!

- Что-нибудь необычное случалось?

Один случай очень интересный был. Сбили Звонарева, такой летчик был. На территорию противника сел.

Потом мне приснился сон. Стоит частный двухэтажный дом. Высокие ступеньки перед входом. Подъезжает машина, и в ней Звонарев. Все руки бинтами обмотаны. Мы к нему кинулись. А он: «Ребята, у меня руки болят!» Проснулся, ребятам рассказал. Все посмеялись.

Прошло несколько дней. Находимся на аэродроме. Садится самолет «У-2», и в нем вот этот Звонарев. Только у него шея перебинтована. Он рассказал, что, когда его подбили, вынужден был сесть. Приземлились. Выскочили из самолета и в лес. Там как-то разошлись со стрелком. Через некоторое время эту территорию освободили. У него были какие-то ранения и ушибы, отправили в госпиталь, а потом к нам прислали.

Об этом случае я рассказывал после войны. Опубликовали это в журнале. Обещали мне выслать, да так и не выслали.

- Случаи трусости были в эскадрилье?

- Нет. Но был один такой, что находил повод по врачам ходить – мол, здоровье что-то. Его никто не обвинял в трусости, но мысль возникла, что боялся.

- Потери большие были?

- Большие. В нашей эскадрилье на моих глазах погибли Щербаков, Демидов, Наумов... Зенитки подбили. Начинают падать. Смотрим – а вдруг он живой останется! В землю врезался – столб пламени, и все!

Вот Щербаков подбитый летит в обратную сторону. Я к нему. А командир эскадрильи сам пошел за ним вторым, стал его сопровождать. Подлетел с левой стороны, рукой машу ему - у нас же не было переговорных аппаратов. Щербаков абсолютно не реагирует. Я с другой стороны подлетел и увидел огромную дыру у него на крыле. Сопротивление огромное и самолет даже держать тяжело. Только это увидел, как самолет перевернулся и камнем пошел вниз…

Потом мы с Наумовым, лейтенантом, командиром звена парой летели на охоту в плохую погоду: низкая облачность, туман. И мы колонну засекли: танки, машины. И переправа недалеко. Сделали несколько заходов, отбомбились. И тут в него зенитка попала. В меня тоже – пробоина была на конце крыла, но не опасная. А лейтенант погиб.

- А страх возникал?

- Не было, я что-то не помню. Мы не думали об этом.

- Боялись погибнуть?

- Я вам скажу, что даже мысли не было, что погибну. Только иногда возникали мысли – выжить бы было неплохо. Особенно под конец войны. Когда мы бомбили власовцев, за несколько дней до победы, тогда возникала мысль - неужели не доживу?! Но так, чтобы панически бояться, никогда не было.

- Личные вещи погибших куда девали?

- У нас Артеменко был такой. Адъютант эскадрильи. Он этим занимался. Передавал в штаб полка.

- С особистами приходилось сталкиваться?

- Были они у нас. Но я не скажу, что пренебрежительно мы к ним относились. Понятия не имели, какая у них задача.

- Николай Захарович, денежное довольствие куда отправляли?

- Наш 946-й Брестский штурмовой авиационный полк был переименован в 189-й Гвардейский штурмовой авиационный полк. Полк стал гвардейским, и зарплата стала полтора прежних оклада.

Я себе оставлял какую-то часть, а остальное матери высылал. Деньги, которые оставались у меня, менял у поляков на злотые. Постепенно накапливались.

Помню, случай был. Это уже после войны. Получил отпуск. Мне дали книжку сберегательную. Думаю, приеду, получу в сберкассе. Бухгалтер начфин допустил большую неаккуратность что ли. Там был такой квадратик, и в него нужно было вписать цифрами сумму, которая была написана прописью. И когда я приехал домой и пошел получать деньги, мне сказали: «Мы вам деньги дать не можем – неправильно оформлена сберкнижка». Ездил в Донецк. Там тоже. Мать где-то заняла деньги. Потом я приехал, пошел к начфину и ему нахлопали. А я сразу снял деньги и матери выслал.

- Хорошо кормили?

- Да. Это так называемая 5-я норма – лучшая в Красной армии. Мы даже все не съедали. Давали 380 грамм мяса, рыбу, 80 грамм сахара. Повара были чудесные. Один повар, специалист по всему был, он блинчики сделает – просто чудо! Покушаешь и добавку просишь. «Не дам,- говорит,- вы второе не будете кушать!»

Помню, в Германии как-то разместили нас в двухэтажном доме, мансарда была. Мы стали дом смотреть и на 2-й этаж по винтовой лестнице поднялись. Открыли дверь – стоят две бочки. Мы открыли – окорока. И никто даже не подумал что-то взять. Вот как кормили хорошо! Потом сказали начпроду, может быть он и взял.

Спустились вниз, а там несколько мешков денег, марки – крупные купюры. Ну, дураки были, я считаю, почему-то вытащили мешки наверх и на них танцевали. А потом, когда в Германии были, оккупационные марки видели. И я в Берлине купил часы швейцарские.

- Трофеи брали?

- Ну, откуда у нас трофеи?! Мы клады искали. Культура, конечно, немецкая, не наша. Зашли в дом – все картины, шпаги висят, красота! И мы эти шпаги брали и в землю их. Разрываем – клад. Мелкие драгоценные вещи. Я, например, нашел один раз какую-то коробку большую. И там несколько альбомов марок почтовых. Настоящие клады, конечно, не находили. Помню, откопали огромный ящик – фарфоровая посуда. Одежды много было.

- 100 грамм после вылета давали?

- Давали, обязательно. Был стрелок. Ему скажешь: «Найди пол-литра!» - в Сахаре найдет. Вот такой был парень.

- Курили?

- Нет. До армии я не курил, на фронте не курил. А уже после войны мы с одного места стали перебазироваться в другое. И тут у моего самолета обнаружилась неисправность. Я оказался «безлошадным». Все остальные улетели, а мы поехали поездом. Движение такое было, что мы по несколько дней стояли на станции. Продукты закончились, и я с горя начал курить. Потом бросил, сейчас не курю. У меня операция на желудке была. Сын тоже не курит.

- Танцы были? С кем-то из батальонно-аэродромного обслуживания?

- Все было. Наш полк – летчики, стрелки. А все остальные БАО. Вооружение, снаряды, боеприпасы, горючее, питание, ночлег – все это делали они. Там девок много было.

- А с немками как?

- У нас в школе немецкий язык преподавала Пельцер Маргарита Юрьевна – умнейшая женщина была. Но я немецкий не любил, относился к нему с пренебрежением. А на фронте я себя за это очень часто ругал. С трудом общался с немцами.

- Вообще, как немцы к нашим солдатам относились?

- Не то чтобы доброжелательно, но, чтобы против нас что-то делали, не было такого. Не то, что поляки! Мы ходили на танцы, выпивали, ходили среди немцев – все нормально было. Это культурный народ. Воевали они прилично.

В Лейбнице мы стояли. Ходили собирать грибы. Я раньше не собирал, поэтому набирал всяких. Приходили в дом к немцам. И женщина отбирала только съедобные и жарила нам. А могла бы и ядовитые оставить, но не сделала этого.

- А на войне какое отношение было?

- Как бы сказать, не было у нас ненависти в отношении каких-то народов. Немцы враги. Но мы доброжелательный народ.

- Николай Захарович, как узнали, что закончилась война?

- В конце войны летали. Знали, что вот-вот закончится это дело. Вдруг объявляют – победа! Сразу окна раскрыли, достали пистолеты. Стрельба кругом была. Потом устроили в полку грандиозное пиршество со спиртным. Отпраздновали победу основательно! Может, где-то по-другому было. А потом стали нас приглашать в другие воинские части.

- Как долго после войны оставались в армии?

- Авиации уже много не надо было. Началось сокращение боевых частей. Лучших летчиков переводили к нам. Некоторые воспользовались случаем и писали рапорта об увольнении. Кто-то остался и на истребители перешел. А я по глупости уволился.

Сделал и вторую глупость. После войны приехал представитель из военно-воздушной инженерной академии. Вызывает меня командир полка: «Вот познакомься». Мы познакомились. Майор, преподаватель: «Поступило указание – набирать слушателей из летчиков. Ставится задача за время учебы в академии получить инженерное образование». Перед этим ведется шестимесячная подготовка на месте службы, в полку.

Он меня долго убеждал: «Едешь в академию, сдаешь там экзамены. Как у тебя с математикой было? Отлично! Сдашь, я уверяю тебя. Сейчас такого наплыва нет. Война только закончилась. 2 месяца там подготовительные курсы, а дальше уже учеба».

А я, дурак отказался! А вот Артеменко пошел, умный парень. Окончил, его послали сразу инженером полка. Стал большим человеком. Надо было и мне идти, на всю жизнь был бы обеспечен!

- Николай Захарович, спасибо за интервью.