Головко Степан Андреевич

— Меня зовут Степан Андреевич Головко, я родился 23-го августа 1922-го года на Кубани, в станице Новониколаевской, Красноармейском районе Краснодарского края.

Я служил в 353-ой стрелковой Днепродзержинской Краснознаменной дивизии с августа 1941-го по 1945-ый год, в Болгарии, в одной дивизии, в одном полку и одном батальоне. Был фельдшером стрелкового батальона, т.е. командиром санитарного взвода санитаров-носильщиков.

За это время (почти четыре года) мы вынесли с поля боя своим взводом около 3000 человек раненых с их личным боевым оружием. Когда закончилась война, мы получали от них по 100-150 штук поздравительных открыток в год.

- Степан Андреевич, расскажите, пожалуйста, о своём детстве, юности, семье.

— Мой отец был казаком, окончил тбилисский ветеринарный техникум и работал ветфельдшером в колхозе, мать была домохозяйкой, старший брат 1912-го года рождения окончил зооветтехникум, работал ветеринарным фельдшером. Получается, вся семья у меня ветеринарно-медицинская. Я тоже сразу определился, куда пойду учиться.

В моей семье было пятеро сыновей, один умер в два года, как мама говорила. Я застал страшный голод 1930-х годов, когда людям приходилось есть друг друга. На Кубани доходило до людоедства. Всё зерно собирали, сдавали государству.

Мой отец был фельдшером, это считалось сельской элитой. У нас была корова, пчёлы, нас трижды обворовывали. В 1937-ом году, когда была вся заваруха, на троих братьев отца в Магадане, в бухте Нагаево, ярлыки повесили — «враги народа». Мёд есть — значит, кулак. Они письма писали, я читал уже. Соседи доносили друг на друга, существовала круговая порука, побаивались.

Мы, как раз, застали тот период, когда начали платить за учёбу, а Вася поступил в Краснодарский институт. Надо было платить, за школу тоже платили, отец получал около 75—100 рублей. Вся зарплата уходила на оплату обучения. Никаких предметов роскоши у нас в семье не было. Жили за счёт приусадебного хозяйства. Мама была домохозяйкой, занималась коровой, птицей, поросят держали, чтобы сало было своё. Во время учёбы хорошо съесть кусочек сала на завтрак. Питались мы всегда нормально, во всём остальном жили скромно.

Водку, конечно, пили не так, как сейчас: всё было дорого, в колхозах, в основном, давали пшеницей. К концу года давали деньги.

Мой отец говорил: «Война рано или поздно будет, особенно, после финских событий. Учитесь, потому что вам придётся этим делом заниматься».

- Где Вы получили образование?

— Я закончил восемь классов в 1939-ом году, поступил в Краснодарский медицинский техникум, который успешно окончил в 1941-ом году. Учился на фельдшера в лечебном отделении.

Мы проходили практику военно-полевой хирургии в Краснодарской краевой клинической больнице, где было специальное травматологическое отделение. Часть раненых была с Финской войны, нас поднатаскали, как делать перевязки, накладывать шины и жгуты.

Когда началась Великая Отечественная война, мы продолжали учебу до августа, в августе двадцать пять ребят, включая меня, прошли ускоренным курсом комиссию при краевом военкомате. Нас направили в Новороссийск, где формировалась 353-я стрелковая Днепродзержинская Краснознаменная дивизия. Там я прослужил с 1941-го по 1945-й год.

- Помните ли Вы первый день войны? Как узнали о её начале? Какое настроение было, «малой кровью на чужой территории» или нет, всё-таки?

— Мы пришли в медтехникум, началась война, пошумело всё по радио, мобилизация шла. Смотрим: новобранцы идут, песни поют. Первое время, конечно, брали нас, пацанов, мне было 18 лет. Мы только смотрели, как идут новобранцы, у нас медтехникум был в 50 метрах от краевого военкомата. Всё время солдаты шли на вокзал, стоял шум, крик. Было какое-то неприятное предчувствие, все уже понимали, что дело пахнет керосином, всех забирали.

- Вы хотели попасть на фронт или нет? Некоторые шли добровольцами, а кто-то говорит, что не сильно хотелось.

— Хочешь — не хочешь, а мы объективно понимали, что наша специальность на фронте нужна как воздух. Кстати, наша – единственная армия в мире, в которой медицина так сработала, что возврат в строй был на 75 процентов.

В 1943-м году были тяжёлые бои и большие потери. На одном из советов начальник Главного военно-санитарного управления Красной армии, генерал-полковник медицинской службы Смирнов говорит: «Товарищ Сталин, при таком оснащении медслужбы, как сейчас, мы раненых в строй с очень маленьким процентом сможем возвращать». Тот спрашивает: «Почему?». Смирнов отвечает: «Потому что на батальон 3—4 носилок было, одни носилки на роту, а раненых бывает и 150-200 человек». Он сказал, чтобы сделали по десять в ротах.

- Помните ли Вы штат своего взвода?

— Конечно. Был санинструктор — это мой первый помощник, один ездовой и 4 санитара. Всего семь человек.

- Можете рассказать, как организовывалась эвакуация раненных с поля боя?

— Когда шёл бой, легкораненые шли сами, им делали перевязки, а после боя собирали тех, кто не мог двигаться, выносили в санитарную роту, полковой медицинский пункт от медсанбата. Затем уже развозили по разным госпиталям по специализации.

Моей задачей была доврачебная медицинская помощь на поле боя и вынос раненых. Вынос оружия был обязательным, чтобы потом не ходить, не собирать оружие: лишние потери. Обычно пациента несли на носилках, оружие рядом. Противотанковое ружьё, например, мы не брали. Артиллеристы на сорокопятках — оставалось, были другие, которые этим занимались.

При эвакуации уже в полку заводили карточки, описывали ранение. Мы только брали тёпленького, отдавали туда, где дальше занимались диагностированием, перевязкой и т.д. Жгуты накладывали, под ними оставляли записку, так как дольше двух часов держать нельзя. Это было уже отработано: у кого жгуты, поднять руку.

- Вы занимались вакцинацией на фронте?

— Да. Нашей прямой обязанностью была борьба с желудочно-кишечными заболеваниями, контроль за приёмом пищи. В Молдавии была малярия, поэтому поголовно акрихин давали. Проводилась вакцинация через самих санинструкторов рот, которые вели ежедневный обход, проверяли, нет ли дисфункции кишечника, так же, как на вшей проверяли. У нас не было ни одной вспышки степного тифа, потому что каждое утро снимали рубахи и смотрели вшей.

- Как боролись с завшивленностью?

— Была дезкамера, у меня была бочка, которую из Новороссийска в Болгарию привезли. Пробивали дно, делали отверстие под голову, вставляли проволоку и бельё прожаривали. Через 15–20 минут, когда температура была более 100, вынимали, просушивали. 100% потеря была. Вопрос вшей стоял очень строго. Также дезкамеры медсанбатовские приезжали — машины такие же, как возили продукты. Туда загружали белье человек 50, включали, травили вшей температурой. Обмундирование от этого не расползалось.

Обрабатывали подмышки, лобковую часть мазью ТАРО, наверное, там было что-то с серой. Когда пополнение приходило, были тоже завшивленные такие, лобковые вши. Приходит один и говорит: «Товарищ старший лейтенант, там вши даже в бороде и ресницах были». От этой мази потом волосы сыпались, неприятно было. Волосы росли медленно, так как средство воздействовало на волосяную луковицу. Потом эту мазь отменили.

Бани делали в тылу, где кухни стоят. В метрах 50—100 делали баню. Такие же бочки возил хозяйственный взвод, воду грели, купались, палатки ставили и купались. Это всё делали только во время обороны, в наступлении были все заросшие.

- Вы проводили с личным составом, со стрелковыми взводами какие-то занятия?

— Да, конечно. Рассказывали об инфекционных заболеваниях, прежде всего. Заболевшие часто умирали. От завшивленности солдат мог уберечься физически, ведь каждый день утром был личный осмотр, который проводил ротный санинструктор. Старшины тоже научились проверять, следили, чтобы все мыли руки, по возможности. Учили солдат, как оказывать первую медицинскую помощь, делать перевязки, останавливать кровь. Это называется санитарная подготовка, где оказывается самопомощь и взаимопомощь.

- Что было у рядового солдата с собой из медицинских средств?

— Индивидуальный пакет с клеенчатой оболочкой, там был бинт и ватная подушечка.

- Что могло находиться в сумке санинструктора? Как она комплектовалась?

— Йод, зеленка, средства от головной боли, от расстройства кишечника и бинты. Такие же пакеты, как у солдат, но в большом количестве. Когда шли в наступление, нам давали больше бинтов, пакетов, шины сетки для переломов, лангетки, мы получали всё это в санроте.

- Степан Андреевич, были у вас кадровые медики, закончившие высшие учебные заведения? И с какого уровня это начиналось?

— Да, у нас в дивизии был один дивизионный врач первого ранга Колесников, кадровый, а так все формировались из врачей запаса. Врачи были, в основном, с институтским образованием.

- Был ли всплеск венерических заболеваний в 1944-м году, когда перешли границу Советского Союза? В некоторых санитарных подразделениях во время войны собаки использовались для эвакуации? Каким был основной характер ранений?

— Всплеск заболеваний, действительно, был. Когда перешли в Молдавии румынскую границу, начали приходить девочки такие, что через 3-4 дня жир капал. В санбате ввели врача-венеролога, специализировавшегося именно на этих заболеваниях. Потому что были ребята, которые эту гонорею не видели в институте. В медсанбате был ведущий хирург, так же, как венеролог, был опытный, а то так можно гонорею с уретритом спутать.

Собак у нас не было. Но в соседних дивизиях были, насколько я знаю. Говорят, в дивизии генерала-майора Провалова были собаки. Собаки-санитары и собаки-истребители танков.

Основные ранения были пулевые, осколочные. В основном, это были ранения в ноги, грудь, голову.

На Курской дуге бежал один голый совершенно танкист, горело на нём, а второй с себя сбросил всё. Нашли обмундирование, одели, а тот бежал, и на нём всё горело. Получил орден Красной Звезды, что из горящего танка вытащил механика-водителя и командира танка.

Против ожоговых ранений были специальные повязки, салфетки, пропитанные антисептическим средством. Первая помощь в случае ожогов — чтобы не было загрязнений, а потом санитарная эвакуация.

- Вы начали воевать в 1941-ом году, летом 1942-го года был издан знаменитый приказ Сталина №227 «Ни шагу назад», каково Ваше мнение о нём?

— Приказ хороший, потому что, прямо скажем, мы были необстрелянные. Бежали от одного мотоциклиста немецкого всей дивизией. Потом уже научились. Приказ был нужным: без жёстких мер в то время нельзя было обойтись. Было полно дезертиров в 1941—1942-ом году. Если попадались малодушные самострелы, периодически приходили офицеры особисты, мы их называли «00». Если был случай самострела, приходил особист и спрашивал наше заключение.

- Насколько правильно солдаты умели наложить повязку?

— Несложные повязки все накладывали, когда была санитарная подготовка, все носили туда бинты и друг на друге учились, как бинтовать. Накладывали повязки на голову, на руки.

- Откуда шло пополнение санитаров, которые непосредственно занимались эвакуацией раненых? Служба санитаром считалась более опасной, чем у стрелка? К вам люди охотно шли?

— При потере значительной части батальона товарищ майор, ещё командовал полком в финскую компанию, говорил: «Скажи фамилию, мы направим». Кто добровольно шёл, а кого приходилось выбирать. Отправляли санитаров на передовую. Шли, так сказать, добровольно-принудительно.

- Степан Андреевич, расскажите, пожалуйста, о своих медалях, за что их получили.

— Первую медаль мне вручил Каганович. За оказание медицинской помощи в горах. На горно-лесистой местности носилки не пронесёшь. Лежу, смотрю: гражданские хлопчики, длинная жердь и подвешены сумки. Думаю: а что, если нам так же сделать, жердь, плащ-палатка, туда раненого и нам между деревьев проходить. Таким образом, вместо носилок стали использовать жердевой метод выноса раненых с поля боя. Одну жердь несли два солдата, носилки-то между деревьев не пройдут, метра 2-3 в ширину.

За это я получил благодарность командира дивизии и медаль «За отвагу» в 1942-ом году. Я также награждён тремя орденами Красной Звезды, орденом Отечественной войны I степени, медалями «За оборону Кавказа», «За боевые заслуги», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

- Как складывались отношения с местным населением, Вы перешли границу Румынии, Болгарии была ли разница?

— Население дружелюбно относилось. Угощали, как могли. Нашему русскому человеку, ведь, всегда мало. Были кражи, убийства, изнасилования, мародёрство. Замполиты с утра до вечера проводили собрания. Были потери из-за личной недисциплинированности: глаза залили, идут кое-как, достали антифриз и пьют.

- Приходилось ли Вам сталкиваться с алкогольными отравлениями?

— Медсанбат сразу проводил беседы: сначала я выступал, а потом — замполит. В такой-то роте три человека ослепло. Напишут, что получилось всё это из-за своей личной недисциплинированности. В Афганистане привозили, подошёл как-то я в форме с этими и говорю: ну как? Это особенность нашего русского человека — безалаберность. В Чечне, как пошли в самоволку, так нашли с ножом в груди, а всё равно ходили.

- Степан Андреевич, расскажите, пожалуйста, о питании на фронте.

— Неплохо всё было. Редко было, чтобы ели не вовремя. Под огнём, бомбёжкой всегда готовили горячее, хлеб, кашу, борщ или другие супы. Мы контролировали качество пищи, снимали пробу, давали заключение. Пробовали, смотрели, чтобы норма соблюдалась.

- Вы курили на фронте?

— Я ещё студентом баловался, курил, а потом 22 февраля 1944-го года освободили Кривой Рог. Раненых отправили, бабка нам картошки отварила, дед самогонки принёс. Я говорю: «А курить есть?». А она говорит: «Товарищ врач, не курите, а то как закурят, так у меня все мухи падают». Я это пропустил мимо ушей, закурил и больше ничего не помню. Сознание потерял. После этого не курю. Это был табак-самосад. Мне было больше двадцати лет.

- С Вашей точки зрения, наркомовские 100 грамм были необходимы?

— Нужны были, когда шли первые дни войны, когда ещё не научились окопы рыть, не адаптировались, приходилось на улице спать. Выпьешь — согреешься, покушаешь. А потом отменили, к концу войны уже не давали.

- Помните ли Вы кого-то из своих пациентов?

— В связи с этим, могу такой эпизод рассказать. Раньше, когда было материально допустимо, все ветераны собирались на месте боёв. Мы чаще собирались на Днестре в Молдавии, где были последние бои, как-то в один прекрасный день в 1980-м году подходит ко мне здоровая детина и говорит: «Стёпа, это ты?». Я говорю: «Я».

Он меня обнял, чуть не задушил. Говорит: «Я же всё помню, только не мог тогда говорить!». Оказывается, что на Голубой линии на Кубани у него было ранение в челюстно-лицевую область с большим обезображиванием лица из-за тяги мышц. Всех подобрали, а его оставили.

Я тогда сказал: «Немедленно передать его санитарам в первую очередь, он жить будет». Его быстро отправили, он попал в челюстно-лицевой госпиталь в Ленинградскую военную медицинскую академию. Ему заново собирали всё: нижнюю челюсть, нос, около сорока пластических операций прошёл. Года четыре назад он умер в возрасте 90 лет.

- Где вашей дивизии приходилось вести наиболее тяжёлые бои? Где был наибольший наплыв раненых?

— Первый наплыв был в сентябре. Бинт не закрепили, а всё горит, было очень много раненых. Много пострадавших было также на Днестре в августе 1944-го года. На Украине в Ворошиловграде было мало раненых, потому что в обороне стояли и в горах. Это под Туапсе, там был единственный источник питьевой воды, немцы брали там воду. И мы решали, кто первый пойдёт.

Иногда в таких случаях доходило до негласного перемирия, не стреляли, по очереди ходили за водой. Трупная вода, кто там смотрел. Дожди же идут, и не было дисфункций кишечника. Были таблетки для таких случаев, две штуки, забыл, как называются.

- Доводилось ли Вам оказывать помощь военнопленным?

— Обязательно. Под Кривым Рогом было двое военнопленных. Клятва Гиппократа — прежде всего, помощь оказывали всем обязательно.

- У вас солдаты были многонациональными, были ли дополнительные проблемы с пополнением из Средней Азии?

— Проблемы были. Но они научились сразу. Они прикидывались, что не понимают. Уже в 1944-ом году до смешного доходило: взяли пленного немца и спрашивают, кто знает немецкий язык. Хохмачи говорят, что старшина. Приходит старшина, полковник сказал допросить, он как вмажет ему в ухо. Тот: «Вас?». А он говорит, что его фамилия Вас.

А у узбеков, туркменов, конечно, другая кухня, но, пока до фронта дошли, уже все всё ели. Голодные были.

- Как Вы относитесь к политсоставу на фронте: нужные это люди или, как многие говорят, «Пустая балаболка»?

— Нужные и обязательные люди. Как средства массовой информации сейчас. Истинное положение дел рассказывали, как идут дела на фронте.

- Какое отношение было в то время к особистам?

— Не очень хорошее, потому что они чувствовали своё превосходство перед остальными и вели себя по-хамски. У нас был командир полка — Герой Советского Союза, приходил лейтенант, сел ему на стол и говорит: «Ну что, Пётр Иванович, что будем делать?». А он на него матом, позвонил начальнику и сказал этого сопляка убрать. В полках были свои особисты и в дивизии, они занимались пленными, своих стукачей имели.

Мне тоже предлагали стать осведомителем, я сказал, что мне это не нужно, ищите слабохарактерных, так он же может правду сказать и соврать. Как в 1937-ом сосед на соседа доложил — и всё. Я не могу сказать, что боялся особистов: если я ничего плохого не делал, чего мне бояться? Но лишнего не болтали.

- Как Вы относились к Сталину тогда, и изменилось ли что-либо сейчас?

— Нет, его жёсткой рукой всё было сделано правильно.

- Надеялись ли Вы дожить до конца войны?

— Не думали об этом. День прожили — уже хорошо. А в Болгарии, когда война кончилась, смотрели, народ ликовал, боёв уже не было.

- У Вас на кителе нашивка за ранение?

— Это засранцы хотели меня утопить в Днестре. Уже последние бои были, лодку вторую отправили, а в третью попали, наверное, с миномёта. Я тогда тяжелую контузию получил. За это за службу за всю войну ничего не получил от государства. Лечился в медсанбате. Старший врач сказал, зачем мне ехать болтаться, направят в другую часть, а тут уже последние бои.

Боевую тревогу сделали, когда на озере Балатон у него было контрнаступление, нашу дивизию хотели из Софии перебросить, 2 батальона автомобилей стояли наготове, а потом сказали отставить. По сути, война для меня закончилась в сентябре 1944-го в Болгарии.

- Что было с Вами после войны?

— После окончания войны дивизия шла своим ходом из Софии, и мы пришли в Молдавию, в город под Кишинёвом. Дивизия там расформировалась, и меня как боевого фельдшера (участвовавшего в боях на передовой), направили в Омск, в сибирское военно-медицинское училище учиться на зубного врача. Армия нуждалась в доврачебной помощи. Я успешно окончил училище и получил направление на Камчатку в стрелковый полк.

Прослужил там 2 года, потом перевели на Курильские острова, на остров Парамушир в госпиталь начальником врачебного отделения. Там я прослужил больше трёх лет, особо отдаленные районы нуждались в помощи. Был приказ отправлять по желанию в центральные округа, и я попал в 1954-м году в 24-ую гвардейскую стрелковую Евпаторийскую Краснознаменную дивизию, в город Грозный. Там прослужил почти четыре года.

Через 4 года я получил направление для прохождения службы на Южный Сахалин, там я прослужил почти 7 лет начальником окружной стоматологической поликлиники, заведующим ортопедическим отделением. В 1962-м году правительство решило открыть заочно-очное отделение при мединститутах, где имеются стоматологические факультеты. Туда принимали зубных врачей со стажем не менее 10 лет.

Я приехал в Москву сдавать экзамены, сдал неважно. Но, благодаря тому, что из 300 человек я был единственным фельдшером, который прошёл всю кухню, меня приняли. Успешно окончил, меня направили на Сахалин. На Сахалине я прослужил много лет, уволился в запас в 1962-м году майором медслужбы. Далее продолжал учебу в Ставропольской медицинской академии на стоматологическом факультете, который успешно окончил, после этого проработал еще 40 лет.

У меня медицинский стаж 55 лет и 10 льготных (Камчатка, Курильские острова и Южный Сахалин), в общей сложности — более 70 лет. В запасе я проработал на предприятии связи города Ставрополя почти 45 лет. В 1992-м году, когда начались эти новые порядки, здравпункт предприятий связи города Ставрополя сократили. У нас был терапевт и гинеколог, стоматолог и медицинские сёстры. После этого я не работаю.

С 1962-го года занимаюсь на общественных началах ветеранской работой. Постоянно при военкомате около 50 лет. Во время весеннего, осеннего призывов с лекторским коллективом призывникам рассказываем, как надо вести службу, зачем нужны вооруженные силы, о дедовщине и т.д. Этим я занимаюсь около 50 лет. Не говоря уже о школах.

Являюсь членом краевого президиума совета ветеранов войны и службы с 1965 года. Не говоря уже, что по месту Ивана Семеновича, сколько краевых военкомов переводили, умирали, генерал-майор авиации Голодников Николай Герасимович, бывший летчик-истребитель, он был начальником Ставропольского ВВАУЛ и потом возглавлял краевой совет ветеранов, умер в 2010 году.

- Степан Андреевич, снится ли Вам война?

— Было дело, месяца полтора-два назад снилось, как форсировали Днестр, где меня контузило, проснулся весь мокрый, в холодном поту. Баркас тяпнуло, и мы все ушли под воду.

- Степан Андреевич, спасибо за Ваш рассказ.

— Пожалуйста, до свидания.