Мелехина Инна Леонидовна

- Я, Мелехина Инна Леонидовна, родилась 3 декабря 1925-го года в г. Почеп Брянской области. Сейчас мне 95 лет.

До войны жила в Орле. Когда 3 октября 1941-го года немцы вошли в город, мы с родителями в чем были ушли пешком. И до Ельца шли. Там знакомая мамы поместила к другим знакомым в хорошую квартиру к приличным людям.

В декабре 1941-го в Ельце уже были немцы. Но в оккупации мы были всего два или три дня. А там, где мы жили, на окраине города по Комсомольской улице, где тюрьма, даже не было ни одного немца, мы никого не видели. Дальше, за нами, уже окопы были.

Папа эвакуировал организации Орловской области и дома отсутствовал. Я как раз заболела, и мы не смогли с ним уехать. А после ухода немцы бомбили город очень сильно.

В школу мы разгружали раненых на южной стороне, там, где станция железнодорожная. Разгружали их и отправляли. Всюду, в школах помещали раненых, и мы помогали им. Потом нас отправили рыть окопы. Оттуда в мае 1942-го года я ушла. Записку оставила родителям и ушла добровольцем в Красную армию в 16 с половиной лет.

- Чем вам запомнились первые дни на фронте?

- Курс молодого бойца больше месяца проходила. Потом я попала в только что сформированную 96-ю танковую бригаду. Командиром тогда был подполковник Лебедев Виктор Григорьевич. Мы получили танки и всё остальное, потом стояли в обороне под Ливнами в Орловской области и проходили боевую подготовку.

И вдруг получили приказ о передислокации бригады южнее Воронежа. Ночью по тревоге погрузились на платформы и поехали до станции Долгоруково. Оттуда бригаду перебросили на Урывский плацдарм. Там я увидела первый масштабный бой

13 января 1943-го года над нами пролетели две Рамы и сбросили зажигательные бомбы, но ничего не повредили. А потом уже мы из 5000 орудий ударили по немецким позициям. После этой, длившейся полтора часа, мощной артподготовки, уничтожившей первую линию обороны немцев, вперед пошли танки. На них сидели саперы и разведчики. Я тогда в разведке была санинструктором.

Наша задача была прорвать оборону противника и дать возможность перейти в наступление остальным. А снег был глубоким, поэтому трудно было находить мины, чтобы их обезвредить и сделать в минных полях проходы для танков. Но нам это удалось.

Когда мы подошли ко второй линии немецкой обороны, то увидели их зимние окопы и блиндажи, отделанные фанерой и укрепленные мешками с семечками для защиты от пуль.

После того боя нас должны были по железной дороге перебросить на другой участок фронта. Но станцию сильно бомбили, и нас повернули. И мы пошли своим ходом на Воронеж, уничтожая по пути немецкие тыловые части. Вышли южнее Воронежа, недалеко от Касторного. Там наши войска завершали окружение большой группировки немцев. Мы прошли километров 40 и соединились с 38-й армией, а штаб остался в километрах 20 от нас.

- Что было дальше?

- 23 января 1943-го года я поехала на машине забрать медикаменты и санитарную сумку. Четыре человека нас было. Расстояние было большое, мороз трескучий – ночью 38 градусов. Я сидела сзади и заснула. Проснулась от того, что меня кто-то стал выталкивать из машины.

Оказалось, что это немцы-лыжники в маскхалатах выводили из окружения целую колонну, в которой были немцы, венгры, итальянцы… Они остановили нашу машину и поставили нас в колонну, даже не догадываясь, что я девушка, думали, что просто молодой парень.

Чтобы мы, четверо, не разговаривали, нас разделили. Я оказалась ближе к концу колонны. Часов 8 была там. И когда проходили огромный овраг, я в него и прыгнула – боялась, что немцы будут надо мной издеваться. А стрелять в меня им было нельзя – наши могли их обнаружить. Хотя, как мне потом рассказали, был все-таки один выстрел, но я не слышала.

В овраге я провалилась в глубокий сугроб. Сколько там пробыла, не помню. Меня всю колотило, трясло. Несмотря на то, что на мне теплая одежда была, ватные брюки и безрукавка овчинная, бушлат вся обледенела и покрылась инеем. Это ужас какой-то был! Хорошо еще, что хоть немножко согрелась под снегом!

Когда выбралась из оврага, вдалеке гремела канонада – значит, там бой шел, и немцев поблизости не было. И я поползла по дороге, надеясь, что меня кто-нибудь из своих подберет. Ползла долго, пока не выбилась из сил. Повезло, что меня обнаружили и подняли. И, потому что у меня на петличках была эмблема танка (погоны перед Курской битвой ввели), повезли в небольшую деревушку, где стоял подбитый танк, который ремонтировала ребята из бригады, приехавшие на «летучке». Меня узнали сразу: «Это наша Инна!». Из машины переложили в «летучку» и сразу же повезли в медсанвзвод.

Там было что-то страшное! Обледеневшую одежду снять с меня было невозможно. Пришлось ее разрезать. А когда начала оттаивать, это была невероятная боль! До сих пор вспоминаю с ужасом!

Когда немного пришла в себя, сообщила, что со мной еще трое были. Их в то время наши войска уже освободили. А допрашивать меня особисты не допрашивали.

Из медсанвзвода опять вернулась в свой взвод разведки, в котором воевала одиннадцать месяцев. Ребята меня встретили на «ура!». Я у них авторитет завоевала, потому что убежала от немцев.

- Инна Леонидовна, вы же были обморожены. А были ли у вас ранения или контузия?

- Ну, мелкие ранения были. А таких, чтобы в госпиталь попасть, не было. С обморожением же мне помог врач Катеринец, выручал меня. Дал какую-то немецкую мазь и сказал: «Все время мажь! А кончится мазь, будешь дома, если жива будешь, доставай гусиный жир и все время жиром натирай». Это потому что, когда холодно, у меня щеки, руки мерзли - синели, багровыми становились. Но с годами все прошло.

- Я знаю, вы освобождали Курскую область.

- Да, но наша часть в Курской битве активно не участвовали. А я тогда в разведке была, поэтому участвовала. Мы вылазки делали с разведротой 24-го корпуса на стыке двух фронтов. Отслеживали передвижение и перегруппировки немцев.

Помню, в Курской области пошли в разведку. А немцы стояли в небольшой деревеньке. И все на губных гармошках играли для развлечения. Они пропустили нас. А потом пьяные начали бой. И он, конечно, для нас мог бы плачевно закончиться, если бы не подошел мотострелковый батальон. Он помог нам справиться с немцами.

Когда я в разведке была медработником, то с ребятами была везде и всюду. И за участие в бою между Курском и Рыльском в марте 1943-го года меня наградили медалью «За боевые заслуги». Это Москва утверждала. В Москву отправляли. Медаль тогда была не с колодочкой большой, а маленькая такая была планочка.

А летом перед общим наступлением, когда под Севском, севернее Рыльска, наступали, то прорвали линию обороны немцев. Я уже тогда перешла в 150-ю отдельную, танковую бригаду, впоследствии получившую почётное наименование Киевско-Коростеньской Краснознамённой орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого. И здесь, в первом танковым батальоне была санинструктором до самого конца.

Во время Курской битвы командира бригады у нас сменили. Подполковник Сафронов Иван Васильевич ушел на повышение, начальником штаба корпуса поставили. А прибыл к нам вместо него полковник Угрюмов Степан Иванович. Уже награды у него были, только не помню какие. Надо посмотреть потом по фотографиям. У меня есть большой его портрет.

- Инна Леонидовна, а как вы из разведки оказались в первом батальоне? Почему вас туда перевели?

- Я была санинструктором роты управления, которой командовал капитан Гинзбург. Командир первого батальона Безруков попросил, но командир взвода никак не хотел меня отпускать. Со мной побеседовал начальник политотдела бригады Герой Советского Союза Столярчук Фрол Евстафьевич. После этого разговора меня перевели в первый танковый батальон.

- В дальнейшем вы в каких крупных сражениях участвовали?

- В ста километрах от Киева, где Чернобыль, форсировали Днепр. Там остров был, и, огибая его, Днепр на две части разливался. Восточная сторона была мелковатая, но бурная. А где противник – глубокая и очень бурная.

Мы переправили танки и стали продвигаться вперед. За этот бой у нас семь человек получили Героев. А Золотые Звезды Героев Советского Союза вручили только через полгода, потому что шли бои, один за другим. Командир бригады у нас тоже был Героем. Он получил отдельно. А в батальоне Героев было двое. Один погиб в бою, когда форсировали Днепр. Я же получила там медаль «За отвагу».

- А были у вас в части случаи самострелов, когда слабовольные бойцы не выдерживали напряжения и сами себя травмировали?

- В других частях, в пехоте, может быть, были. У нас я не слышала.

- В штрафбат никого не отправляли? Не было таких эксцессов?

- Нет, у нас не было, не слышала.

- Инна Леонидовна, вы участвовали в освобождении Западной Украины… Как я понял, самый тяжелый бой был под Бродами во Львовской области, ночной бой.

- В конце весны, летом 1944-го года, на западе Украины мы освобождали Коростень, Броды, Луцк. Город Броды сильно был укреплен. Там немецкие танки сосредоточились, в том числе Тигры. А мы перед этим прошли переформирование. В Ровно получили пополнение личного состава и новые танки.

Была распутица, самая сильная за годы всей войны. Я из-за этого больше всего переживала. И некрасиво со мной поступили за бои, в том числе и ночной, в распутицу, когда грязь с меня лилась, грязь ползла с меня, а я раненых выносила и вывозила с поля боя на Т-60, потому что машина не могла пройти.

За те бои офицеров наградили орденами Красной Звезды, а рядовой, сержантский состав – медалями «За отвагу».

В характеристике, для поступления в училище, написали, что у меня орден Красной Звезды. Я в Москву приехала, пришла в отдел кадров. И мне вместо ордена Красной Звезды вручили вторую медаль «За боевые заслуги» - вроде мало я раненых вывезла. Но, думаю, просто кому-то не хватило, потому что у командиров бригад уже было право давать награды до Красной Звезды.

- А как у вас получилось с учебой?

- Мне сказали, что прием уже закончился, потому что война близка к завершению, и уже нет необходимости готовить офицеров в таком количестве, как раньше. Предложили учебу в Красноярске, в училище связи. А я хотела в медицинский!

Я подумала и на попутках махнула под Луцк, до которого было 1 500 километров, чтобы вернуться в свою часть.

- Без приключений добрались? Все-таки 1500 километров...

- Да. 1500 километров на попутках. Маршрут для меня был знаком, потому что я санинструктором ездила с колонной нашей бригады в Москву и обратно. Старые моторы, технику отвозили и получали взамен новые. У нас же была своя ремонтная рота.

А когда приехала в бригаду после неудавшегося поступления на учебу, меня поругали за самовольный приезд и направили опять в батальон. Вот такой был случай!

- Были ли случаи, что бригада попадала в окружение?

- Да, в Подберезье… Вы меня извините, я очень устала…

- А личное оружие – приходилось применять?

- Мне было не положено иметь личное оружие. Но у меня в карманах оно всегда было. Бельгийский браунинг был, и еще. Сейчас забыла что. На фронте можно было иметь, но за линией фронта уже не разрешалось.

И стрелять я стреляла, когда в разведывательном взводе была. Из автомата с большим диском, 71 патрон в нем был.

- Инна Леонидовна, у вас в части принято было обмывать награды? Класть их, как в фильмах показывают, в граненый стакан с водкой?

- Не обмывали мы. А водку пить пили. Ее было достаточно. Наркомовские 100 грамм давали. И за погибших, которых еще не успевали снять с довольствия, тоже давали. Плохо, что молодняк погибал. Они, чтобы заглушить тревожные мысли о смерти, хотели напиться и использовали антифриз. Напьются, а потом в судорогах умирают. Очень страшное дело! Это я видела сама. Сейчас уже не помню, где это было. Наверное, в Польше или Германии.

- Как вы считаете, водка на войне – это добро или зло? Вообще, нужна ли водка на войне?

- Нужна. А как же! Меня первый год ребята подкармливали. Когда приносили питание в разведывательный взвод, они в крышку из-под котелка всегда собирали что-нибудь вкусненькое, чтобы и колбаска попала американская. Ее в коробках привозили. А я водку не пила, отдавала им по очереди. А потом, наверное, через год, я как-то перед боем тоже выпила. Сразу тепло стало и не страшно! И я свою порцию водки уже никому не отдавала.

- А во время затишья артисты к вам приезжали из Москвы, из Ленинграда?

- Вы знаете, были. Под Луцком отбросили борта двух грузовых машин, и образовалась как бы сцена. И был концерт. А для зрителей вместо стульев были толстые стволы спиленных деревьев.

- Инна Леонидовна, а вам приходилось горящих танкистов доставать из подбитых танков?

- Нет. Из горящих танков танкисты сами старались быстрее выскочить. Безруков тоже выскочил из горящего танка и бежал, а сзади немец бросил в него гранату, и множество осколков попало ему в поясницу. Это было еще перед Киевской операцией.

Я его на машине, доставлявшей снаряды, привезла в медсанвзвод. Майор Катеринец, очень хороший был хирург. Он, не снимая раненого с машины, посмотрел и сказал: «Вези срочно его в госпиталь!» Врач забрал у меня остальных моих раненых, положил мне других и отправил в полевой госпиталь.

Ночью в госпитале Безрукову сделали операцию на пояснице. Вытащили множество осколков, но два – крупный и очень маленький – остались, не смогли извлечь. Крупный осколок зашел за позвоночник, и в полевых условиях вытащить его было невозможно.

Безруков четыре дня пролежал в госпитале и уговорил врача отпустить его в часть. Там он ездил с медсанвзводом в группе выздоравливающих раненых.

Командир мотострелкового батальона Трушкин тоже много раз был ранен, без ноги остался. После войны в Грозном жил, и я с ним часто разговаривала по телефону.

Всегда очень переживала за раненых и не могла смириться с тем, что погибали наши ребята. У нас Кондауров погиб, бедный… Мы переправляли на пароме танки через реку Западный Буг, в месте, где она мелкая была. Когда остался последний танк, оборвался трос, и на этом танке немцы сосредоточили огонь артиллерии. Он загорелся, Кондауров из танка стал выбираться, и погиб.

- В медсанвзводе хватало медикаментов, бинтов?

- Всего хватало. И своего и трофейного. Этим не обделили.

- А пенициллин был тогда?

- Нет! Если бы был, сколько бы жизней спасли!

После войны я уже жила на Сахалине, работала в политотделе инструктором партучета. Офицер, работавший со мной, поехал с женой на футбол. Она на щеке царапнула прыщик какой-то, в ранку попали микробы, и у нее началось заражение. Тогда наши медики достали для женщины пенициллин. И я первый раз услышала, что есть такое лекарство. Это был 1946-й год.

- Инна Леонидовна, наверное, среди раненых танкистов были в основном обгоревшие. Может быть, вы, как санинструктор, использовали какие-то профессиональные «хитрости» при оказании медицинской помощи?

- Конечно, обгоревшие были. Но многие успевали выскочить из танка. И для оказания медицинской помощи пользовалась еще теплыми воронками, помня, что снаряд не попадет два раза в одну место. Я всегда в воронку раненого затащу, потом перевяжу. Позже я чаще всего уже возила раненых в санвзвод, в госпиталь.

- А приходилось ли вам перевязывать пленных немцев?

- Нет, никогда.

- Вы воевали на территории Германии…

- Да. После форсирования Западного Буга мы воевали на территории Германии. Там дороги просто бесподобные! До Дрездена дошли, но в уличных боях мы не участвовали. Закончила войну моя часть в Праге, освобождали этот город.

В мае я получила медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

- Какой бой за границей вам запомнился больше всего?

- На нашем пути был Бреслау, где было окружено 40 000 немцев. Там был очень тяжелый бой, который прекратился только ночью. В городе Бреслау умер Кутузов, и считалось, что там было похоронено его сердце. И мы прошли назад чуть ли не 100 километров маршем, оберегая город от разрушений.

Остановились. Подвезли все необходимое. Стали заправлять танки горючим и загружать в них снаряды. Безруков выскочил из своего танка и начал подгонять, торопить людей, потому что вот-вот должна была начаться атака. Не успел он вернуться обратно в танк, как около него разорвался снаряд, и его ранило в ногу. Осколок в 86 грамм застрял в согнутой ноге, но чашечка вроде осталась цела.

- Командира батальона эвакуировали в тыл?

- Когда он лежал в госпитале, я привезла ему все вещи, ордена его и ухаживала за ним. Безрукова должны были эвакуировать, а у него началась гангрена. И 16 марта 1945-го года ему ампутировали ногу.

Была весна, пели птицы, вьющиеся розы обвивали здание госпиталя. На первом этаже открыли окно и поставили рядом его кровать. Ребята наши, человек семь, были рядом с ним. Приехали замполит, парторг, фельдшер, уполномоченный особого отдела. Он успел со всеми попрощаться и тихо, спокойно в полном сознании умер 17-го марта в 11.45.

Так погиб Николай Григорьевич Безруков, Герой Советского Союза, майор, командир нашего первого танкового батальона. Он был моим первым мужем...

Мы привезли его в бригаду – как раз часть уже вывели из боя. И всю ночь оркестр исполнял траурную музыку. А утром на машинах выехали на перекресток дорог, переставили гроб на другую машину и отвезли во Львов. Почему? - Потому что Героев Советского Союза не хоронили на немецкой земле, а мы Львовскую область освобождали.

Безруков сначала был похоронен на Лычаковском кладбище у центральных ворот. 100 метров пройти вдоль стены, и его могила с деревянным двухметровым памятником с большой фотографией. А в марте следующего года ночью солдаты вытащили останки героев, и моего Безрукова тоже, поместили в другие гробы и перезахоронили уже на новом месте, на создававшемся Холме Славы, который сначала был только площадкой. Потом там сделали необыкновенные памятники. В центре был Вечный огонь. Пионеры в карауле почетном стояли. И везде росли плакучие ивы, как будто плакали над могилами. Там же был открыт музей. Я в то время жила во Львове, и это при мне все было. И позднее я активно переписывалась с директором музея и присылала ему ценные документы и записи своих впечатлений.

Страшно подумать, что потом бандеровцы там натворили! Все бесследно пропало. И они сразу же выдворили с Холма Славы музей. Директор мне написал, что все экспонаты передал в краеведческий музей.

Вы знаете, мне очень тяжело! Я говорила, что я плохо себя чувствую, у меня кружится голова. Извините, пожалуйста…

- Инна Леонидовна, может быть, вы поподробнее расскажете про своего командира и мужа, Николая Григорьевича Безрукова?

- Безрукова в 1939-м году призвали в армию. Он год служил под Псковом солдатом. И потом его направили в Саратовское танковое училище. И там он год учился, вместо двух лет. Никому из курсантов офицерское звание не присвоили. Началась война, и их сразу же скомплектовали в роты и отправили получать танки. И уже с техникой на платформах отправили на фронт. Разгружались они уже в Гомеле. Вместе с Безруковым были Демидов, Асланов, Абелин – тоже друг его.

Они курсантами провоевали полгода, до Ельца с боями отступали. Потом Елец же и освобождали, затем подошли к Ливнам. Оттуда их отправили получать новые танки. Приехали в Елец, и в январе 1942-го года, на Новый год им присвоили первое звание – лейтенантов. И Николай Григорьевич, простой танкист-стрелок, за полтора года дорос до майора и командира батальона.

А еще он был очень общительный, вежливый, очень веселый. Никогда никого не обижал. Его все любили.

- А кого-нибудь еще из офицеров вы могли бы выделить с положительной стороны?

- Командир второго батальона Хватов Борис Иванович и заместители хорошо воевали. В бригаде много было командиров рот, всех не перечислишь. И Никитин и Максимов… Командиры рот были бесподобны. Никитин после войны закончил академию, был заместителем командира Кантемировской дивизии. Участвовал во всех парадах.

Хорошим командиром бригады был полковник Пушкарев Сергей Филиппович. Он долго командовал.

- Как вас встречали на западе Украины?

- Вы знаете, нас в город не пускали. Танки были очень уязвимы, их запросто можно было уничтожить зажигательными снарядами. Особенно опасно было в Германии. Там уже фаустпатроны были, они вообще прожигали все.

- Приходилось ли вам видеть военные преступления нацистов, может быть, повешенных партизан, расстрелянных мирных жителей?

- Нет. Когда я везла Безрукова хоронить во Львов, мы проезжали около большого концлагеря – Освенцима. Но туда не заходили.

- А о предателях, власовцах что-нибудь слышали?

- Случай такой был. Как раз перед Курской битвой. Освободили Курскую область и призвали в мотострелковый батальон пополнение из тех, которые были в оккупации. И после этого все время ночью немецкий самолет стал летать над нашим лесом, где стояли танки. И кто-то ракеты пускал – ориентировал немцев. Выследили и поймали в мотострелковом батальоне. Поставили виселицу, построили нашу часть, и его повесили, как предателя.

- Может быть, он был полицаем в деревне? Почему он стал предателем?

- Не знаю. В Курской области мы много таких взяли в плен. Они охраняли железную дорогу, по которой шли составы немецкие, и мост. Ближе к фронту, прежде чем отправлять состав, дрезину пускали проверить безопасность движения – вдруг на железнодорожных путях взрывчатку заложили. На дрезине часть были немцы, а часть власовцы. И охраняли они, власовцы.

Местное население показало, где они живут, где размещаются. И наши ребята окружили это помещение и сонных их всех забрали. Тогда очень много в плен взяли. Привезли их в особый отдел, СМЕРШ и сдали. Что с ними дальше было, я не знаю.

- С поляками общались? Вы ведь Польшу освобождали…

- Вы знаете, мы с ними не сталкивались. Ведь танковые части в городах и поселках не стояли. Старались где-нибудь в лесу. А вообще я бы не сказала бы, что поляки встречали на «ура!». Не было такого. Наши, советские, очень радовались, когда их освобождали, а в Польше такого не было.

- Инна Леонидовна, вас что-то удивило за границей, в Польше, в Германии?

- Дороги. До того шикарные дороги, до того красивые! Нигде не пересекаются одностороннее движение. И мы танками громыхали по ним...

- Вы в 1945-м – 1946-м годах жили во Львове. Как вы себя там чувствовали?

- У меня была работа такая – все время командировки по районам. А это очень опасно было! Не дай Бог! Помню, были выборы в поселке Куликов. Приехали группой. Женщина местная меня увела к себе домой ночевать. А мужчины остались. Принесли соломы, сена, расстелили на полу и легли спать. А утром напали бандеровцы и их всех убили.

А во Львове часто такое было, что то взорвут водопровод, то газовые трубы, то взрывают мост. Все время свирепствовали бандеровцы.

- В личном общении не было к вам там, во Львове, предвзятого отношения?

- Я замполитом в училище работала, когда во Львове жила. Лозунги враждебные советской власти появлялись. Был еще случай такой, что идут и поют песню. А я откуда знаю, о чем? Они поют на своем языке – на смеси украинского с польским. Надо мной смеялись: «Скажи «паляница» или еще что-нибудь такое. Сразу узнают, кто по национальности.

А так вообще ничего, жили нормально. Заброшенный костел мы убирали с учениками на субботнике. Ну, я сейчас уже помню плохо.

- После войны где работали?

- Я 26 лет работала в партучете в разных войсковых частях. Где муж служил, там и я работала. А последние годы, что в Красном Яре была, работала инструктором политотдела. Сейчас даже не вспомню, ни как зовут, ни фамилию начальника политотдела... Что давно было, еще помню, а то, что недавно – не помню...

- Снится вам война? Часто вспоминаете те годы?

- Каждую ночь снится. А о войне, о пережитом часто разговаривала со своими однополчанами на встречах и по телефону. Когда была возможность, переписывались. Вспоминали то один эпизод, то другой.

Мы очень часто встречались. Например, ездили на 40-летие форсирования Днепра. Это была встреча необыкновенная! Собираться начали мы в Киеве. Потом приехал почетный эскорт – мотоциклисты, броневик был. Нам дали разрешение привезти знамя бригады. И мы на плацдарме, где танк был поставлен, перед своим знаменем преклоняли колени и целовали его…

В альбоме с фотографиями со встреч с однополчанами у меня сейчас из обширной переписки остались по нескольку писем от разных товарищей…

- Инна Леонидовна, большое спасибо за содержательное интервью!