Пехотинцы

В пехоте никто не верил, что уцелеет. Если ты уже попал в стрелковую роту, то твои шансы выжить равны нулю. Кто был помоложе, тот был готов к смерти за Родину в любую минуту. Нас так воспитали. На передовой меняется твое мироощущение. Ты понимаешь, что уже приговорен к смерти, каждый новый день воспринимаешь как свой последний. От судьбы не уйти…

Утром упал густой туман. Ничего не было видно, но мы слышали, как немцы, подъехав на тележках, собирали раненых и убитых. Потом стало понятно, что настоящее-то наступление шло в другом месте, а мы были просто для отвода глаз. И так бывает на войне. Тут я узнал, что мне положена медаль «За Отвагу».

Мне был придан артиллерийский полк, командира которого потом убило. И тут вдруг немец бросил против нас танки. Их оказалось, наверное, штук где-то десять, но, правда, небольших. Все они направлялись в сторону Сталинграда. Тогда мы огнем ПЗО (подвижно-заградительным огнём) стали их «обрабатывать». Атаку на нас танки начали приблизительно на расстоянии где-то двух километров. Несмотря на то, что через каждые 200 метров мы переносили на них огонь ПЗО, они продолжали всё время идти вперед. А нам же приказано было остановить их продвижение! Ведь за ними дальше шла уже пехота. Сами танки, как говориться, не могли ничего сделать. Для нас не они, а пехота главную опасность представляла. Поэтому нам было сказано: «Главное, чтобы у вас пехота ничего не захватила!» И вот, когда танки к нам совсем близко, две 105-миллиметровые пушки, которые у меня находились, подбил два немецких танка, они загорелись. Это проходило всего в 200 метрах от моего командного пункта. Тогда мы приняли решение вызвать огонь на себя.

В августе 1942 года меня призвали в армию и направили в Свердловское пехотное училище, в которое я был зачислен 17 сентября 1942 года. В училище я обучался шесть месяцев. Занимались по 10-12 часов в день. В основном отрабатывали практические вопросы тактической обороны, овладение огневыми средствами, автоматом, винтовкой, огнеметом, ротным и батальонным минометом, много внимания уделяли топографии. Занятия топографией мне потом очень на фронте помогло. За все время я войны ни разу не отступил от заданного маршрута.

Десять дней мы шли вперед, передвигались по заснеженным дорогам только в  ночное время, и эти изнурительные переходы забрали у бойцов последние  силы. Все побросали каски, противогазы, саперные лопатки, так как на  таких долгих переходах для нас «любая иголка весила пуд». Эту усталость  трудно передать словами.  Я носил ботинки с обмотками, так у костра  по  недосмотру прожег свои ботинки. Пришлось намотать на ноги какие то  тряпки, еще - запасные портянки, привязать всю это рвань бечевкой к  ногам, и так я трое суток шел вперед, пока кто-то не принес мне сапоги,  снятые с убитого немца.

Когда дали ракету, то мы под крики: «Ура!» перешли в атаку. Стали  наступать. Кое-где стояли нетронутые жилые дома. В них засел противник,  выбить которого оказалось весьма и весьма непросто. Автоматчики штурмуют  укрепленные пункты, я держусь возле сержанта. Выбирали с ним  непростреливаемые места и перебежками подбирались к домам. Стреляли, не  жалея патронов. Когда прорвались в сам город, стало очень трудно. Немцы  мастерски организовывали на нас засады. Били наверняка со вторых этажей,  откуда нас видно как на ладони. Где чуть вижу, что немцы сидят, то  по-пластунски подбирался на 15-20 метров, после чего кидал гранаты Ф-1.

К передовой пополнение из запасного полка: сорок новобранцев, двигалось  только ночами. Днем отсиживались в сараях, чтобы вражеские  самолеты-разведчики не обнаружили. Хорошо помню тот день, когда мы  пришли на передовую. Темень стояла такая, что шагу ступить нельзя.  Кое-как наощупь добрались до окопов, где нас распределили по взводам.  Занял ячейку, вырытую в десяти метрах за сараем, который примыкал к  двухэтажному дому.

Вот ворвались мы в траншеи и там началась схватка, которая переросла в  рукопашный бой. А что такое рукопашный бой? Рукопашный бой – это когда  все смешалось. Артиллерия бьет и по своим, и по чужим, в траншеях за  каждым выступом, за каждым поворотом можно встретить противника и  вступить с ним в схватку – автоматом, гранатой или прикладом, чем  попало! У меня автомат был, и я сперва автоматом действовал. Потом у  меня патроны кончились, я у раненого немца выхватил его автомат, и  продолжал им работать. Потом прикладом пришлось, а потом и до пистолета  дошло!

Штурм Берлина. Это был смертный бой. С помощью прожекторов мы ослепили  врага, и пошли в атаку. К утру мы заняли первую линию обороны. В Берлине  же была кромешная битва. Пацаны 12-14 лет, сволочи, стреляли из  «фаустпатронов» по нашим танкам. Сидели на балконах и сверху лупили по  танкам. Танкисты горели, как спички. 2 мая 1945-го года мы окружили  группировку немецких войск юго-восточнее Берлина. В этот день меня  сильно контузило, как оклемался в госпитале, то отправили в 4-ю роту  1-го стрелкового батальона 390-го запасного стрелкового полка. Там я  встретил Победу.

Подошли к Литве и на границе с Литвой нас с 3 сторон окружили. Четверо  суток мы сидели в окружении, отбивали немецкие атаки. Нам продовольствия  не подвозили, так что нас командир собрал, говорит: «У кого есть  что-нибудь в запасе?» Я говорю: «У меня есть!» А мы перед этим немецкий  склад взяли, там всего навалом было – и часы там, и костюмы, сахар,  шоколад. Я противогаз вытащил, выкинул, кусок сыра отрезал, сколько в  сумку лезет, и бутылку ликёра положил. Потом там скот просто по лесу  бегал. Так мы с карабина быку в лоб бронебойным стреляли, но брали  только самое жирное мясо – грудинку. Нашли два места где вода была. И  вот так вот четверо суток жили.

В конце 1944-го года меня наконец-то перевели в маршевую роту. Здесь  начали готовить на фронт. В январе 1945-го года попал рядовым бойцом в  3-ю мотострелковую роту 1-го мотострелкового батальона 35-й  механизированной Слонимско-Померанской Краснознаменной, орденов Суворова  и Кутузова бригады 1-го механизированного Красноградского  Краснознаменного корпуса 2-й гвардейской танковой армии 1-го  Белорусского фронта. Воевали мы в качестве танкового десанта, ездили на  американских ленд-лизовских танках «Шерман». Сначала мне выдали автомат  ППШ, а затем вооружили более удобным рожковым ППС.

Я говорю, что удрал из дому в армию. Отец на фронте был. Но ничего не  получилось на месте сделать. Я тогда — в Москву. На Киевском вокзале  формировалась маршевая рота. Я уговорил меня взять, и мне подписали:  1926-й год приписали. И в красноармейской книжке написали так. Потом шли  через Малый Ярославец, Орджоникидзе... Был ранен. И в Ленинграде лежал в  госпитале, и там в справке о ранении тоже написали, что я с 1926-го  года. И так и воевал я. А когда война кончилась, Меня повезли в танковое  училище в Харьков учиться. И в дороге мне фактически исполнилось 17  лет. А по документам было 19.