Пехотинцы

В Польше осталось много местного населения. Мы пришли к полякам и сразу увидели разницу: если в Молдавии - много фруктов, еды, вина, то в Польше - в лучшем случае картошка и молоко. Кроме жуткой водки ничего нет. Они нас сначала хорошо приняли, мы свое на стол положим. Еда у нас лучше, знаменитые офицерские консервы с беконом, а у солдат тушенка. «Ну, что пан, германа пойдем бить?» - «Пойдем, пан, пойдем!» - «А колхозы пойдем строить?» - «Ниц не разуме!» Колхозы они наши ненавидели, им столько про них порассказывали. Поляки жили хуторами, у многих были свои куски земли.

Когда объявили о начале войны, то я думал, что все закончится через одну неделю победоносным вступлением нашей Красной Армии в Берлин. И когда 25-го июня в городе появились первые беженцы из Западной Украины , то для меня это стало неожиданностью.

Какой то летчик - капитан сидит в проеме двери и плачет, спрашиваем: «Ты чего?» «Ранен в руку, но реву не от раны, а от того, что делается на фронте: убивают, убивают, убивают! Никакого спасения нет. Эшелон прибывает, его хватает на два часа, страшные потери» Идут раненые, кто в руку, кто куда, спрашиваем: «Карманово взяли?» , «Какое Карманово?» - никто ничего не знает, там только убивают! Деревни сгоревшие. Деревни горят, солдаты через них пробегают - и если убьют - то прямо в пламя…

Ранним утром, на станции Львов, в наш состав на полной скорости врезался маневровый паровоз с четырьмя вагонами 152-мм снарядов. Погибла паровозная бригада нашего эшелона, поезд покатился назад, но в последнем вагоне на тормозной площадке находился железнодорожник, который успел спрыгнуть и сунуть тормозной башмак под колеса.

А геройских поступков было много, в пехоте вообще все герои... Кого-то выделить? Про пулеметчика Самалыгу, например, который в одном бою фактически спас всю нашу роту, в дивизионной газете даже стихи сочинили:

«То почешет
то помажет
видно очередь дает»

Я доложил по полевому телефону обстановку в штаб, и на подмогу к нам подошли три танка. Из одного вылез танкист - "Кто старший?" - "Я, лейтенант Стратиевский" - "Лезьте на броню. Если заметишь "фаустника" сразу стучи прикладом по броне, мы остановимся". Мы двинулись по нашей стороне, а вдоль шоссе стояли сооружения из бревен в виде буквы "П", и в одном из них засел "фаустник", которого мы вовремя заметили. На "фаустпатроне" есть специальный клапан, его сдвигаешь и так устанавливаешь расстояние для стрельбы зарядом на 90- 150 метров, но этот немец замешкался, и танкисты из пушки и пулеметов "проверили" все впереди, мы благополучно перемахнули через шоссе и танки рванули прямо по кювету, в котором засели немцы.

Снаряд разорвался точно в месте расположения штаба полка. И тогда погиб мой друг Абраша Басович, наш военфельдшер Алексей и врач полка Давыдов, и много других людей, которых я лично знал. И только схоронил я друга Абрашу, как мне передают письмо от матери, в котором она сообщает , что немцы расстреляли на Украине 58 человек нашей родни. И тогда я сорвался. Взял противотанковые гранаты, и пошел в порт, где в портовых подвалах и складах прятались гражданские немецкие беженцы. И когда я открыл подвальный люк и приготовил связку гранат, в это время в подвале заплакал ребенок. И я не смог кинуть туда гранаты. Рука не поднялась... Но я считаю , что за своих родных я и так за два с лишним года в пехоте, достаточно отомстил.

Сажали нас по пять-шесть человек на танк и вперед... Если начинается сильное сопротивление - спешиться... Если танк быстро едет - бегом за ним... И в каждом бою из этих пяти, двое обязательно погибнут: И это еще в лучшем случае!.. Мы все это прекрасно понимали, и даже и не мечтали выжить на войне, одним словом - смертники... Никакой надежды...

Выскочил из-за дома и... в сорока метрах от себя увидел большую группу немецких солдат. Я назад, заскочил в дом и забрался на чердак. Немцы меня заметили, окружили этот дом и, стреляя с нескольких мест по чердаку из автоматов, кричали - "Рус! Сдавайся!". И я даже слышал, как кто-то из них рассмеялся.Я понял, что отсюда мне уже не уйти, что это моя смертная последняя минута. Приготовил две гранаты и совершенно спокойно сказал себе те же слова, что когда-то произнес в 1942 во время бомбежки в Алагирском ущелье: - "Ну вот, пришла моя смерть", и добавил: - "Живым не сдамся!". Но ведь сберегла меня судьба...

Один танк нас засек, открыл огонь, недолет, перелет, тут я уже думаю: "Мы это знаем, третий снаряд должен попасть в цель, вилка". Я закричал: "Вилка! Разбегайся!" Разбежались, 10 секунд подождали, снаряда нет, опять к орудию, снова стреляем, и тогда немцы ушли. У нас ни офицеров, никого рядом не было, один сержант, но мы не струсили, каждый про себя решил, что лучше уж погибнуть, чем убегать. Справа от нашей позиции был стог соломы, и когда танки ушли, оттуда к нам подошел майор, наблюдал наш бой, всех по плечу хлопает: "Молодцы! Хорошо стреляли!" А он совсем не наш, не знали чей, у нас в бою лейтенанта даже рядом не было. И вот нас всех майор представил к награде, кому ордена, мне медаль "За отвагу".

В Польше возле города Жешув проходила линия каких-то старых еще укреплений, и попытка сходу ее прорвать не удалась, потеряли много танков... И тогда нашему батальону поручили провести разведку боем... Мы то ее провели, но от моего взвода тогда осталось всего семь человек... За этот бой меня наградили медалью «За Отвагу», но т.к. наград тогда не хватало, то вначале выдавали не саму медаль, а справку. Эту справку я потом намочил, она расползлась, и ту медаль мне так и не выдали, а я и не стал ничего предпринимать чтобы ее восстановить.

Мне был придан артиллерийский полк, командира которого потом убило. И тут вдруг немец бросил против нас танки. Их оказалось, наверное, штук где-то десять, но, правда, небольших. Все они направлялись в сторону Сталинграда. Тогда мы огнем ПЗО (подвижно-заградительным огнём) стали их «обрабатывать». Атаку на нас танки начали приблизительно на расстоянии где-то двух километров. Несмотря на то, что через каждые 200 метров мы переносили на них огонь ПЗО, они продолжали всё время идти вперед. А нам же приказано было остановить их продвижение! Ведь за ними дальше шла уже пехота. Сами танки, как говориться, не могли ничего сделать. Для нас не они, а пехота главную опасность представляла. Поэтому нам было сказано: «Главное, чтобы у вас пехота ничего не захватила!» И вот, когда танки к нам совсем близко, две 105-миллиметровые пушки, которые у меня находились, подбил два немецких танка, они загорелись. Это проходило всего в 200 метрах от моего командного пункта. Тогда мы приняли решение вызвать огонь на себя.