Пехотинцы

Бросился, и залез за спину наступающих немцев. Тогда меня ошарашила другая мысль. Но до штаба корпуса остаётся меньше километра, и никаких оборонительных позиций у штаба корпуса не было - ни одного окопа не было, ни одной части не было, готовой держать оборону. Через полчаса штаб корпуса будет уничтожен к чёртовой матери! А уничтожение штаба - это уничтожение корпуса. Я бросился назад. Паника. Я начал организовывать оборону.

Окопы были в болоте. Холодно. Подмораживает. Обмундирование - “колом”, отделение “таяло” на глазах, а я оказался покрепче. Немецкие позиции отстояли от наших примерно на 300 метров. Я подумал, что немцы вряд ли станут стрелять, и решил разогреться. Разминаюсь, и вдруг слышу - пуля пролетела. “Не моя”, - думаю. Греюсь дальше. А там, видимо, снайпер был: вторая пуля меня достала. Ударила в руку и прошла как раз между локтевой и лучевой костями. Я упал, каска отлетела на бугорок. А снайпер еще и по каске выстрелил. Я откатился вниз.

Мне был придан артиллерийский полк, командира которого потом убило. И тут вдруг немец бросил против нас танки. Их оказалось, наверное, штук где-то десять, но, правда, небольших. Все они направлялись в сторону Сталинграда. Тогда мы огнем ПЗО (подвижно-заградительным огнём) стали их «обрабатывать». Атаку на нас танки начали приблизительно на расстоянии где-то двух километров. Несмотря на то, что через каждые 200 метров мы переносили на них огонь ПЗО, они продолжали всё время идти вперед. А нам же приказано было остановить их продвижение! Ведь за ними дальше шла уже пехота. Сами танки, как говориться, не могли ничего сделать. Для нас не они, а пехота главную опасность представляла. Поэтому нам было сказано: «Главное, чтобы у вас пехота ничего не захватила!» И вот, когда танки к нам совсем близко, две 105-миллиметровые пушки, которые у меня находились, подбил два немецких танка, они загорелись. Это проходило всего в 200 метрах от моего командного пункта. Тогда мы приняли решение вызвать огонь на себя.

Одну роту я благополучно вывел в деревню (расстояние от передовой до деревни было небольшое - километра три-четыре) и возвратился за второй.В это время пошел снег, а когда мы отошли от передовой, началась сильнейшая пурга и метель. Маршрут проходил по полю и все следы и телефонный кабель, по которому можно было ориентироваться, моментально занесло. Я почувствовал, что могу сбиться с маршрута, и попытался найти кабель. Мои зигзаги заметил командир роты и, подойдя ко мне, спросил: "Ты что, заблудился?" Я ответил, что ищу кабель, который протянут в деревню. Тогда он вытащил из кобуры наган и пригрозил, что если я заведу роту к немцам, первая пуля будет моя. А напороться на немецкие укрепленные районы было очень просто в этой кромешной мгле - ведь сплошной линии фронта не было. Я пошел вперед, а командир роты за мной с наганом.

Утром всех разбудил крик какого-то солдата: «Немцы!». Две атаки мы отбили, а в третью немцы пустили 4 танка. А у нас ничего против них нет! Им не составило никакого труда ворваться на наши позиции, и устроить там кровавое месиво… Я с двумя бойцами-башкирами успел спрыгнуть в снежную яму у стенки сарая, которую выдуло ветром. Мы связали гранаты между собой, и только я привстал, чтобы посмотреть, куда пошёл танк, как меня что-то сильно толкнуло под локоть.

А мне довелось полком прорывать оборону под Старой Руссой. Как-то приезжает член военного совета Колесников. А когда я только в этот полк пришел, то Колесников приехал принимать его в состав Армии. Походили, походили, и я ему что-то возражал. Он спрашивает: «А вы меня не боитесь?» - «А чего я вас должен бояться? Я на службе нахожусь». С тех пор всё, ша, у нас с ним хорошие отношения. И вот как-то он приезжает: «Наша Армия получила задачу – прорвать оборону под Старой Руссой. Поэтому мы снимаем действующую бригаду, а ты должен сформировать полк и занять эти позиции. Сутки тебе даём на это дело!..

Я снова все подробно показал по карте. "Комиссия" отпустила остальных двоих приглашенных, меня оставили, и тут мне подполковник заявляет: "Товарищ старший лейтенант, мы хотим поручить вам специальное задание в немецком тылу. Скомплектуем для вас отдельную роту, дадим мастеров на все руки и неделю на подготовку, а дальше получите конкретный приказ и подробности спецзадания", на что я ответил, что готов выполнить любой приказ Родины. И действительно, на следующий день...

Мы начали наступать на эти укрепления ночью. Первая атака была сделана с  высокого и крутого берега реки и оказалась неудачной. Я, помню, бежал  вместе с заместителем  командира нашего батальона по политчасти старшим  лейтенантом Александром Ауле. Так вот, когда мы вместе бежали, он  сунулся в амбразуру. И прямо у меня на глазах пуля прошла ему через глаз. И я же тогда делал ему перевязку. Немцы упорно сопротивлялись, но на третьи сутки туда мы все же ворвались. Тогда у нас много погибло человек.

Только заря занялась, у-у-у, что-то гудит. Дверки открыл, глядь, казармы в нескольких километрах, долетает до казарм, и ракету бросает. Это в 4 часа 22 июня, а я пошел и лег. А кто знает, что там такое? Слухаю – загудело все! Полежал… Я опять только за дверку, а мне видать, что казармы и город горит! Тут и над нами загудели, и рядом, за канавкой как даст! Я в майке и трусах. Как лупануло – я очухался, а разговора нет! Хотел крикнуть: Витька! Никак не выговорю. Он выскочил ошарашенный, а тут все загорелось: парк весь, хозчасть и все разные небольшие машинки. Час прошел уже, а разговор никак у меня не налаживается.

Во время войны я, кстати говоря, не делал никаких еврейских фокусов, кроме одного. Это было в начале 1944 года, кажется. Где-то под Лугой мы тогда стояли. И вдруг у меня в роте оказалось человек семь-восемь евреев. И тогда я начальнику штаба Паулю Лийтоя сказал: «Прекратите историю! Не посылайте ко мне больше в роту евреев». «А что, ты не любишь?» - он меня спросил. Я сказал: «Я очень их люблю. Но я не хочу их посылать на смерть. А я не могу их охранять от смерти. Я — командир роты. Солдаты везде одинаковые. Пусть каждый в своей части будет — не будет. А ко мне в роту уже не надо посылать столько. Я не хочу их на смерть посылать. А держать их за спину я тоже не могу». Вот такой у меня был случай.

В точное время мы и выехали в район сосредоточения бандитской группировки. Начали прочесывать лес. И вдруг увидели в воздухе приближающийся вражеский самолет. Тут же с опушки леса начали вспыхивать световые сигналы - эдакие "зайчики". Мы устремились туда и вступили в бой с бандитами. Часть их была уничтожена, часть - скрылась в густом лесном массиве. Когда мы добрались до опушки леса, то с удивлением там обнаружили большое комнатное зеркало. Оказалось, что посредством этого трюмо бандиты и сигналили немецкому летчику.

В декабре 1941 года наш полк был в Колпино и там я впервые одел валенки.  Одел – и проклял на всю оставшуюся жизнь. Снег набился, потом растаял, и  валенки ко мне примерзли, мне их потом вместе с кожей снимали, даже  разговор об ампутации был. А у меня еще с августа, когда мы взяли 8  пленных, был маленький немецкий пистолет, мой ТТ в кобуре был, а этот  всегда у меня за пазухой. Я с этим пистолетом никого и не подпускал к  себе,  врачи-то только-только закончили институт, получили дипломы, Петр  Абрамович, Вася Шилов и Александр Иванович Страшинин, это потом они  докторами наук стали, а тогда… У Петра Абрамовича в Колпино была мама, и  он меня на карачках потащил к себе. Потом приходил, делал перевязки,  так что ноги я отстоял.