Пулеметчики

Мы пошли в атаку, захватили высоту, но когда заняли узкие немецкие траншеи, то от моего пулеметного взвода уже никого не осталось, всех перебило. Прибежал комбат, стал орать: "Где люди? Где пулеметы?", и ударил меня пистолетом по голове, я ему говорю, что все расчеты погибли, а он меня матом кроет: "Давай огня!". Я пошел в полный рост между трупов по полю боя, собрал три исправных пулемета. Увидел среди убитых своего друга Берлина... Дали мне пятерых бойцов на замену погибших, и мы снова пошли в атаку.

У меня был друг — командовал 82-миллиметровой ротой. Мне интересно было  немцев бить. Помню, нами высотка одна была занята такая. У меня телефон  был связной. На руках носил, он от меня не отставал никуда. Тут вдруг  смотрю: на эту высотку уже немцы лезут. Понимаешь, перелезают прямо ко  мне. Наши их расстреливают. А они тоже огня просят. Я позвонил по  телефону и попросил своего друга: «Коля, дай огня.» «Куда?» - спросил  он. «Вот на эту высотку», - сказал ему. Он меня тогда спрашивает: «А ты  где?» «Я на высотке, - говорю ему. - Дай и все — огня.» Ну он дал огня  хорошего. Он ударил огнем от меня метрах в полтора, где как раз немцы  ползли на мою горку. Тогда оттеснили мы этих немцев. Высотку они не  взяли.

Я смело выпрыгиваю из самолёта. Но проходит секунда, другая, третья, а я не чувствую рывка открытия парашюта. Смотрю вверх. О, ужас!!! Мой парашют перехвачен стропой, и его края плещутся на ветру, а я стремительно лечу вниз. Все ребята, которые прыгали раньше, оказались вверху. Меня бросает в жар. Дёргаю кольцо запасного парашюта, но и он не раскрывается, по-видимому, смёрзся. Тогда сбрасываю рукавицы, подтягиваю к себе вывалившийся запасной парашют и пытаюсь его растеребить... Наконец-то он наполнился воздухом и раскрылся.

Сколько провалялся – не знаю. Очнулся, наверное, уже утром. Левая рука  разбито, лицо с левой стороны тоже все разбито, вместо глаза желвак, над  глазом осколок торчал. Очнулся в окопе, пулемет разбит вдребезги, и тут  смотрю – идут два немца. Подошли ко мне, я только очнулся, присел. Они  поговорили, потом один винтовку снимает и стреляет в меня, добивал… Две  пули выпустили, на спине справа кусок выдрали, и я опять сознание  потерял.

Совсем тяжело стало, когда подошел немецкий бронепоезд, и всего с  каких-то нескольких сотен метров стал бить бризантными снарядами по  нашим позициям, и особенно по пулеметным точкам. Пулеметным расчетам  всегда приходилось очень тяжело, они гибли в первую очередь. Все мои  пулеметы были разбросаны по разным ротам, я бегал от одной роты к  другой, узнавал как дела, передавал приказы и так далее, а когда  выбывали из строя пулеметчики, то и подменял их. Держались почти неделю…

Я уже сказал, что мой расчет принимал участие в этом бою без пулемета. Дело в том, что заболоченная местность не позволяла протащить пулемет, а потому я пошел в бой, вооруженный автоматом. Едва мы поднялись в атаку, как из первой траншеи на нас обрушился шквальный огонь из пулеметов. Сколько тогда сибиряков полегло! Я успел укрыться за бруствером противотанкового рва, за мной залег командир взвода татарин Кудимов. Едва он поднял голову, что отдать приказ отойти на исходные позиции, как его сразу снял снайпер прямо в голову. Я вжался в снег, он стал подтаивать подо мной, одежда стала намокать. А двигаться нельзя, снайпер снимет. Так в ледяной луже я пролежал до захода солнца.

Я трижды пытался бежать. Первый в сентябре 1944 года через дыру в проволочном заборе. Поймали два солдата береговой охраны. Привели в лагерь. Старший вахман стал бить меня. Я вырвался, побежал вокруг строя заключённых. Он загнал патроны в патронник и заорал: «Стой! Стрелять буду». Силы покинули меня. Я упал. Вахман бил сапогом. Сломал ключицу, разбил лицо. Спас второй вахман, бывший переводчик. Не знаю, что он говорил коменданту лагеря, а меня предупредил: «Спросят, скажи, что сам лично вернулся в лагерь». Комендант посадил меня на трое суток в карцер без пищи и воды.

Танки перекрыли для нас проход через шоссе к передовым позициям  батальона. Не спастись никак, тогда я спросил Микова: «Пойдешь со мной к  штабу батальона, где командир взвода должен быть?» Солдаты тут же  заволновались, заявили, что они одни на позициях не останутся, пойдут с  нами. Но я ответил, что кто же тогда останется у пулеметов, могут в  любой момент отдать приказ на отступление или в атаку. В общем и целом,  мы с Миковым проползли буквально между танками, и увидели, что на месте  штаба только воронки от снарядов. Пришлось обратно по ходам сообщения  буквально между гусениц пробираться. Стали дальше думать, что делать?

Днем мы подошли к Великим Лукам, а уже ночью нас бросили на линию фронта в атаку. Мы в ужасном положении находились тогда! Мороз был минус 20-25, а мы были - в холодных шинельках и поэтому сильно замерзали. У немцев все было подготовлено, у них были целые бастионы, окопы, блиндажи. И они как открыли по нам огонь. У нас было 40 процентов убитых. И только мы отползли к себе обратно в окопы, как нас собрали в ту же ночь и сказали: "Пойдете в другое место!" С тех пор мы так и топтались у Великих Лук, воевали то в одном месте, то в другом, то - в третьем.

Ну и вот, когда я тянул этот тенятник, меня осколком ранило в ногу. Меня  ребята оттащили, положили на дровни, а недалеко была деревня, в которой  расположился медсанбат. Меня приволокли в эту деревню, положили на  операционный стол и дали наркоз. Наш наркоз – это жуткое дело. Я не то  что сразу погрузился в сон, а мне как будто поленом по голове дали, боль  дикая и я потерял сознание. Проснулся я от того, что несут меня на  носилках и я ору. Приволокли в избу, положили на нары. Раненых много,  кто пить просит, кто горшок, а санитарка одна и она устала до смерти.  Потом приехала полуторка, в которую нас погрузили. Привезли на станцию и  отправили в госпиталь, который находился в Кашино. В госпиталь я попал  весной 1942 года и все лето там лечился.