Гофман Иосиф Давидович

— Меня зовут Иосиф Давидович Гофман, я родился в еврейской семье 24-го октября 1925-го года в селе Синюхин Брод Первомайского района Одесской области.

Служил в 271-м гвардейском стрелковом полку. С боями дошёл до Берлина и даже расписался на поверженном Рейхстаге, затем получил ответственное задание — стал личным телохранителем Романа Руденко. Был свидетелем Нюрнбергского процесса.

Я награждён орденом Отечественной войны II степени, орденом Славы III степени, медалью «За отвагу», двумя медалями «За боевые заслуги», медалью «За освобождение Варшавы» и медалью «За взятие Берлина».

— Иосиф Давидович, как Вы узнали, что началась война?

— Это было в Николаеве, когда мы туда переехали. Я был в кино в воскресенье, фильм прекратили и сказали, что началась война. Я побежал домой, рассказал маме и папе. Папа меня успокоил. Сказал, что Сталин никогда не разрешит сдать Николаев, такие большие кораблестроительные заводы он не сдаст. И его тогда призвали в армию, больше его не видели, в августе получили письмо, что он без вести пропал. Во второй половине 1941-го года миллионы пропадали без вести, кроме того, ещё три моих родственника погибли, кроме папы.

Все бежали. Осталась мама, я и четырёхлетний младший брат. Мне было 15 лет. Наверное, Бог есть. Я где-то ходил и нашёл брошенную лошадь и телегу на двух лошадей рядом с ней. А лошадь одна. Лошадь я подкормил, запряг её на одну сторону, и мы поехали. Сколько было горя и несчастья, самое страшное было у переправы.

Кто это не видел, нет слов, чтобы это описать. Людей море, немецкие самолеты разбивают мост, потом на бреющем полёте бомбят, обстреливают тысячи жертв, никакой медпомощи там не было. Я помню до сих пор: маленькая девочка лет 3-4 плачет с куклой у тел мёртвых родителей.

Смрад стоял от человеческих тел, в реке вместо воды текла кровь. Ночью военные сделали понтонный мост, и мы успели переправиться через Днепр. И потом нам удалось втиснуться в эшелон, эвакуироваться. Нас довезли до Астрахани, там на берегу люди, телега. Нас отвезли в деревню Линейная, там строилась железная дорога Астрахань-Кизляр. И вот, я, землекоп, строил железную дорогу, в 15 лет возил глину, грунт на полотно.

Кто не выполнял норму, тому не давали 400 грамм хлеба по списку бригадира. У меня мама и маленький брат — я изо всех сил выполнял эту норму. Это была моя первая работа — в 16 лет я стал бригадиром землекопов. Хотя для тех, кто строил дорогу, была бронь. Но в 17 лет я написал заявление и попросился в армию.

— Попадал ли в плен кто-то из Ваших родных?

— Да, мой дядя. Наша дивизия освобождала Одессу в 1944 году, и разведка прочёсывала катакомбы под Одессой. Мы с разведчиками наткнулись на группу людей, один подбежал ко мне и говорит: «О, Иосиф!». Я его по голосу узнал — это был мой дядя. Он попал в плен. У него первая жена белоруска, он сбежал к ней, жил себе спокойно, а его сдала какая-то сволочь, всегда такие найдутся.

Я начал свою политическую деятельность после войны замполитом батареи, думал: «Вот одного разгильдяя уволю». Правда отправил, в каждом коллективе есть такой человек. Шёл бой, мне некогда было с ним, всё, что было на повозке разведчиков, отдал этим ребятам, с которыми был мой дядя. Я коммунист, мне было стыдно, что он был в плену, он пошёл в армию сразу и погиб в Молдавии.

Дядя Юра освобождал Краснодарский край, моя тётя отправила письмо, что он погиб и на стеле с именами погибших нет его имени. У меня есть ответ на это письмо: «Да, он, действительно, погиб при освобождении столицы края, но его имени, как и имен ещё 26 воинов, там нет. Когда мы переделаем, то напишем его фамилию». Это было уже через 50 лет после войны.

Моих бабушку и дедушку немцы живьём закопали в землю. Они были колхозниками. Бабушка была бригадиром виноградческой бригады, а дедушке немцы выстрелили в колено, когда ворвались в село с требованием золота. Он был колхозником, возил молоко, когда я летом приезжал.

— Как Вы попали в армию?

— С декабря 1942 года я в Красной армии, попал курсантом в пулемётно-миномётное училище. Пошёл туда добровольцем. Оно находилось в городе Балаково Саратовской области. Было страшно тяжело. Я попал в пулемётную курсантскую роту. Когда надо было идти на стрельбище, я нёс станок пулемёта, он был очень тяжёлым. Командир взвода, лейтенант Лев Неведничий, дал команду — взвод к бою. Я должен был вкатить этот пулемёт туда, и так три-четыре раза, пока дойдём до стрельбища.

Мы всем взводом написали рапорт на фронт. Если вы думаете, что его поблагодарили за воспитательную работу, то нет, его хотели строго наказать, и нас, конечно, никто на фронт не пустил. Он разозлился и нас ещё больше гонял. Спасибо Сталину, всё училище он приказал отправить на фронт до окончания учебы. Училище я не окончил.

В июне 1943-го я был уже в пехоте, в 9-ой стрелковой роте, третьем батальоне 271-го стрелкового полка, 88-ой дивизии. Воевали на Украине, мне было 17 лет, не запоминал особо. Потом меня взяли в полковую разведку. Есть такая статья, «У разведчиков такая работа», там подробно описано это время. Мой друг генерал Яковлев тоже окончил политическое училище, хороший человек, он мне звонил на День победы.

Командир был тяжело ранен, и меня взяли коноводом. Второй командир, которого я сопровождал в дивизии на совещании, погиб под миномётным огнём, мы метров 300 не доехали. Приехал новый, я снова попал в разведку. Затем я был назначен командиром взвода полковой разведки 271 гвардейского полка.

— Еврей в пехоте — это редкое явление? Как Вас приняли?

— Да всё это херня. Евреи были по потерям после татар на пятом месте, хотя по численности – 14, а по награждениям – на третьем, после украинцев. Были и танкисты, и кавалеристы, и те, кто самолёт направлял на врага. Вот сейчас ваш премьер-министр сказал, что мы бы победили и без Украины. Я пишу, что победила дружба народов Советского Союза, каждый народ, в меру своих возможностей, участвовал и внёс лепту в победу над фашистской Германией. 500 тысяч евреев было в Красной Армии, примерно 170 Героев Советского Союза — евреи. Мы занимали 14 место по численности населения.

— Что Вы можете рассказать про Нюрнбергский процесс?

— Американцы сказали: «Если Вы согласитесь на Нюрнберг, мы будем Вас кормить, поить, обеспечивать лечение, связь».

Кстати, английская и французская делегация взяли на халяву дедушек, бабушек. Когда закончился процесс, американцы всем выставили счёт, они никому ничего даром не дали. Я жил не там, где Руденко, там было несколько зданий, мы жили отдельно. Американцы и наши охраняли здание снаружи. Утром мы звонили в американскую комендатуру, и нас сопровождали. Я был личной охраной у главного обвинителя от СССР Романа Андреевича Руденко, в мои функции входило, чтобы он был жив и здоров.

Самый трудный вопрос для меня: почему выбрали именно меня, юношу двадцатилетнего, да ещё с такой фамилией? Гофман — это немецкая фамилия, а еврейская — Гойфман. Мою маму вызывал начальник партотдела, спрашивал, не немец ли я. Нет. Еврей. У меня спрашивают, я отвечаю, что судьба так сложилась. В то время в армии было 10 миллионов человек, но ведь были более достойные, чем я, были герои. Но, повторюсь, так судьба сложилась.

Важнее то, что я выполнил задачу, справился с охраной. После процесса Руденко написал благодарственное письмо и просил, чтобы мне дали месяц отпуска. После войны выступал на митинге. Там находился в это время сотрудник Горисполкома, полковник милиции, он курировал игральные автоматы, зашёл и говорит: «Вы неправильно выступили». Я ему рассказал анекдот: еврей разводился с женой, его спросили, почему, он сказал, что она его не удовлетворяет. Надо было сказать, что вы не пьёте, не курите, занимались физкультурой. А я ему говорю: «В разведку ангелов не брали».

Я как разведчик пользовался авторитетом не только в полку. Я нашего командира полка сопровождал по передовой: он в солдатской форме, фуражке, а я — в кожаных сапогах, в кубанке. Ему честь не отдали, а мне отдали. С тех пор все знали, что это я. Короче, моя задача была, чтобы он жив и здоров. И я её выполнил.

Руденко не сомневался, что если создастся такая обстановка, то я ни на секунду не буду сомневаться, прикрою его своим телом. Я мог приёмом взять человека, они знали, что я нормальный человек.

— Какое образование Вы получили?

— Я окончил семь классов, в то время в училище брали после семи классов, но я уже был после войны лейтенантом, с отличием окончил училище, и меня послали на Дальний Восток. Я пошёл к начальнику, он мне говорит: «Успокойся, ты понимаешь, мы тебя отправляем как отличника, чтобы ты был громоотводом». Я говорю: «Вы сами туда и езжайте». И не поехал.

Я только женился, меня посылают на Дальний Восток. Я говорю: «Я ж в Германии служил». Офицером не был, но человеком был, а положено служить три года, короче, я отказался ехать. Меня вызывают в Одессу, начальник отдела кадров уговаривает. Говорю: «Я ж отличник, что ж вы мне даже полгода не дали». Он говорит: «Давай, договоримся так: я отправил в Москву одну лишнюю кандидатуру. Если они его не рассматривали, тебе повезло, а если рассматривали — останешься».

— Когда Вас перевели в разведвзвод?

— Примерно через 5-6 месяцев. Я сначала не был разведчиком, был коноводом, потом меня начальник разведки представлял начальнику штаба полка, привёл меня во взвод полковой разведки. Там быстро люди меняются: война. Многих не стало, ещё когда я там был. И Володя Повага — брянский мужик, разведчик. «Знаем, — говорит, — как жиды воюют». Но начальник штаба его приструнил так аккуратненько. Говорит: «Вот он был в разведке».

Во время войны горячее питание дают только один раз, вечером. Темно, привозят кухню и идут с котелками, термосами. Они приносят всем разведчикам, а мне не приносят. Не могли смириться с тем, что я, пацан 17 лет, наравне с ними. Там половина разведчиков — бывшие зеки, в тюрьмах посидели.

Во время поиска ведётся наблюдение за противником, к примеру, выбрали какой-то пулемёт, снайпера или блиндаж какой-то. Когда они выставляют охрану, надо, чтобы наша артиллерия пристрелялась, чтобы огнем нас прикрыть, надо разминировать минные поля. В разведке один за другого отвечает, но командир взвода не может за всеми уследить. А за меня, за командира взвода, отвечает человек, проверенный СМЕРШем.

Никого нельзя оставлять мёртвым, а за командира взвода отвечает головой. Мёртвым всё равно должны меня принести. И я принял решение: «Вот сегодня, — говорю, — Сейчас, как только всё утихомирится, приотстанет стрельба, будем двигаться по-маленькому». Повага говорит: «Ты что, дурное, командир, задумал, сейчас луна».

Ну, только пацан пришёл. Я говорю: «Ну, хорошо». Ближе к рассвету я говорю: «Сейчас, за мной, поползли». Я поворачиваюсь, там только я и тот мужик, который за меня отвечает. Больше никого нет. Я возвращаюсь назад и говорю: «Я вас сейчас, б**дей, сам при вас перестреляю и сам застрелюсь, но в разведку пойдёте».

И мы пошли, неудачно, правда. Несколько человек было ранено, ничего мы не взяли. С тех пор, они меня ценили. И они знали, что со мной баловаться не надо. Я не злоупотреблял. Но во время боя я всегда был рядом с командиром полка.

С третьим батальоном нет связи, радио не было, посылаю своих разведчиков, это ведь была верная смерть, кромешный бой. Кто не был на войне, тому не понять, что такое война. Но уже они не вернутся. Они понимают, что со мной боевая удача. И они говорили: «Когда ты с нами, с нами всё будет в порядке».

Я, однажды, был ранен, раз контужен. Но меня Бог бережёт и мамины молитвы. Была одна статья обо мне, там писали: «Не раз смотрел в глаза смерти, но мамина молитва с такой заботой его спасла».

Короче, мы идём к немцам в поле по лесу и в лесу встречаемся с немецкой разведкой, которая идёт к нам. Завязался бой. У меня был автомат ППШ — хреновый, слишком интеллигентный. Немножко пыли там, и боёк не доходит до патрона. Вижу, немец в меня уже целится. Меня спас Володя Повага, убил немца.

На Западной Украине я был контужен, и вместо меня командиром разведвзвода стал старшина Фролов, я был сержантом, он был старшиной и моим замом. На Западной Украине немцы днём сопротивлялись, а ночью отступали. И вот, послали наших разведчиков, чтобы проверить в деревне, почему немцы молчат. И этот Фролов возглавил группу туда. Дошли в деревню, никто не стреляет. А чего идти, там никого нет.

И доложили командиру полка, что всё в порядке. Немцев нет. Построили один батальон. Хорошо, что только один батальон. И они вошли в деревню, их полностью уничтожили. Фролова расстреляли. Так что, у разведчика такая работа, нельзя никого обманывать, если ты хочешь жить.

— В разведзводе сколько людей могло входить в группу поиска?

— Группа прикрытия есть, группа захвата, 5−6 человек, в зависимости от обстоятельств. Во взводе было 20-25 человек. На поиск выделялось до 15 человек, в большинстве случаев, его возглавлял я.

Мы были на реке Одер, Кюстринский плацдарм был, наша дивизия занимала. 14 апреля перед наступлением нужен был язык. И я вывел такую закономерность, что, когда он не нужен и без него можно обойтись, мы его брали. Один раз немец копал картошку на нейтралке, и мы его захватили, а когда он уже так, никто не мог, ни один полк не взял.

В дивизии рота дивизионной разведки есть, тоже ничего не сделали. Тогда они взяли из каждого полка по два лучших разведчика, я попал туда, и немцы уже привыкли, что как только темнеет, идут. И мы посовещались с начальником разведки, что мы пойдём на рассвете, когда все спят и не ждут нас. Мы взяли немецкого офицера, командир группы получил орден Красной звезды, а группе захвата всем выдали медали «За отвагу». Один из поисков я возглавлял, мы взяли немецкого капитана штабного с картами, и я получил орден Славы 3-й степени, был награждён и принят в партию.

— Первая Ваша награда была на Одере?

— Нет, это на Висле. Подали на орден, а пришла медаль, командир полка разгневался, второй раз подал, пришла ещё одна медаль «За боевые заслуги».

— Что Вы брали с собой из оружия?

— Немецкий автомат. Был у меня пистолет, Вальтер. Два-три человека брали гранаты. Почитайте мои воспоминания, там всё написано.

— Какими были отношения с дивизионной разведкой?

— Мы особенно не дружили, но иногда я лично советовался по каким-то вопросам как командир взвода. Относились нормально, с уважением. Взвод — это некая такая вольница, по сравнению с пехотой. У нас была своя повозка, там всегда был спирт, мы могли свинью обжарить на соломе, были одеты, получали по 100 грамм.

— Были ли неформальные лидеры в разведроте?

— Да, например, разведчик высшего класса Володя Повага. Он спас мне жизнь, когда застрелил немца, у меня заклинил автомат ППШ. Нам всем давали по 100 грамм. У нас были хорошие отношения в полку. И по 100 грамм — это для разведчика. Для меня этого хватало. Володя делал так: по три человека по очереди брали и кооперировались, двое отдавали. Мало того, Повага наливал в котелок 300 грамм, туда крошил хлеб и ложкой ел. Не так легко завоевать авторитет. Меня, например, считали каким-то счастливчиком. Со мной всегда всё удачно проходило, поэтому с уважением относились.

Использовали правило «трёх О»: обнаружен, обстреляли, отошли. Если видели, что получено невыполнимое задание, то совершали добровольное неисполнение приказа. Если ты не готов, то не иди. Есть законы войны в разведке. Если ты не уверен, то не иди. А если уж ты пошёл, то давай результаты.

— Бывали такие случаи, что обвиняли разведчиков в том, что они выходят на нейтральную, ложатся спать, возвращаются домой?

— Нет, таких обвинений не было. Мне кажется, каждый командир полка не доволен с этими языками. Не успел привести, немножко обстановка изменилась. Давай языка. Командир нашего полка ко мне хорошо относился, у меня есть письмо и фотография. Он был ранен, на фото было написано: «Полковнику Гофману от подполковника Олефиренко». Там он лежит на кровати в госпитале. Он меня называл полковником Гофманом, а я лишь сержантом был. Уже перед самым наступлением на Берлин два капитана артиллериста пьяные врываются к командиру полка в командный пункт и кричат: «Немцы давно уже отступили, а вы, пехота, всё спите, вы ж проспите Берлин, без орденов останетесь!».

Полковник ко мне и начальнику штаба: «Что такое?». Я говорю, что ничего, обстановка не изменилась, немцы на месте. А, неправда, пошли эти. Убили немцы.

Война имеет свои законы. Там нельзя имитировать храбрость. Храбрость не имитируют. Или она есть, или её нет. Меня часто спрашивают, на войне страшно? Я говорю, страшно. Только дуракам не страшно. Страшно, но ты с каждым шагом преодолеваешь себя. Особенно, при штурме Берлина. Сто метров осталось до Рейхстага. Не то, что я не берегся в конце войны, я думал, что, всё равно, меня убьют, но в пехоте всё меняется. Раньше и позже вот такое было. А в Берлине — хотелось остаться живым.

— Какие функции были у разведзвода в Берлине?

— Там у нас не было захватов, где сильные бои. Разведка засекала и смотрела, откуда стреляет артиллерия, где можно прорваться, на какой улице, где можно обойти.

— Были ли какие-то приметы, предчувствия?

— Нет, не могу сказать, это война, там всё непредсказуемо.

— Как подбирали людей в поиск? Добровольно или назначали? Можно ли было отказаться?

— В каждом коллективе есть люди, которым я могу доверять, в которых я не сомневаюсь. Но далеко не все. Если был поиск, я подбирал 5−6 человек, остальные были вспомогательными. Отказаться было нельзя: это позор.

— Сталкивались ли Вы с особистами?

— А как же, конечно. Это очень авторитетные люди во время войны. Они многое находили, несколько человек было приговорено к расстрелу. Были самострелы: полотенцем мокрым руку обвяжут и стреляют.

— Как поддерживалась дисциплина в полку?

— Всё держалось на дружбе, настоящей военной дружбе. Она самая сильная. Вот ты разговариваешь с человеком, вот он у тебя попросил нитку, а уже через секунду его нет. Убит. И ты потом будешь жалеть, что не помог. Такая дружба больше цементировала порядок и желание воевать, чем страх или мысли, что тебя накажут. В разведке должно быть доверие. Если они не верят командиру взвода, то и разведки не будет, и языка не будет. А командир взвода должен верить в своих. Я могу сказать, заберите его в пехоту, его отправляли.

Обычно перед каждым наступлением 300−500 человек пребывало в полк. Обычно, это были пожилые люди. А мы из них выбирали солдат, которые воевали. Награждённые приходили из пехоты, им командиры давали хорошую характеристику. В разведке нормально было служить. Хотя и опасно, но свободнее себя чувствуешь. Элита полка.

— Как к немцам относились?

— У меня они дедушку и бабушку живыми закопали в землю, маме написали об этом. Как же я могу к ним относиться?

Если мы были слишком злые, не так, как написано в книге, то могли бросить гранату в подвал, где сидели немцы. Могло быть так, что надо отвести военнопленных в дивизию. А можно сказать, что где-то там в лесу потерялись, и расстрелять их. Что начали бежать, и я их расстрелял.

Там была ненависть. Была статья Эренбурга «Убей немца», и мы убивали. Потом его за эту статью критиковали. Александров потом написал статью: «Товарищ Эренбург упрощает».

Первый раз я, солдат, ещё веду пленного в штаб дивизии. И мне хотелось как-то его напугать. Я его ударил автоматом, а диск выскочил из автомата. Я чуть не умер от страха. Схватил этот диск, снова в автомат вставил и давил. Ну, немец вполне мог бы как-нибудь удавить. Будучи в плену, они вели себя нормально. Обречённые. При захвате — сопротивлялись до последнего, пока была возможность.

Как и у нас, у них были разные люди: фанатики, трусы в том числе. Насилие было, много наших попадало под трибунал за это.

Мы их не доводили до штаба дивизии. Могли в бою не застрелить, а я стрелял: там или ты убиваешь, или тебя. Я не скажу, что был особенным, но я был ещё пацаном, я ещё не был с женщиной, мне казалось это неподобающим. И я своих держал, насколько была возможность, хотя не всегда они меня слушались. Я где-то читал, что сто тысяч женщин в Берлине обратилось к немецкому комитету. Сейчас уже не проверить, было ли изнасилование или некий договор обмена по согласию сторон — за тушёнку, сигареты, бутылку и так далее. Но такие случаи были, за это, конечно, наказывали.

Но это легко сейчас быть нейтральным. А там ты два года всё делал на прицеле, в тебя целились, десятки, сотни твоих друзей, товарищей погибли или тяжело ранены. Невозможно оставаться равнодушным к противнику. Хотя я и понимал, что не все же немцы были фашистами. Их так же, как сейчас, гнали туда. И он не мог отказаться. Может быть, если бы у него была возможность, он бы и не воевал.

— Брали ли Вы трофеи? Отправляли ли посылки?

— Трофеи — да. Часы брал, так много у меня их было. Потом Сталин издал приказ: генералам — машина, офицерам — мотоцикл, а солдатам — чемодан. Посылки я не отправлял, не успел. Но на войне было и не до посылок. Такой мысли у меня даже не было. Я даже не знал, были ли посылки, ни до, ни после войны. Вот, я знаю, полковник служил в артиллерии резерва Главного командования, там 200 километров в тылу. Он, наверное, посылал.

Вообще, для солдата главный подарок и трофей — это жизнь. Вот я остался жив.

После войны один солдат отправил трофей, сам того не зная. Он прислал домой целый ящик мыла. Начали продавать на рынке, и оказалось, что там внутри было золото. Одно смылили, а внутри оказался клад. Так что, и такое было.

— Были ли женщины в полку? Помните ли какие-то случаи с их участием?

— Да, трудно им было. Они все ППЖ были у командования. Бой идёт, а они с ними развлекаются в блиндажах. Уже Одессу освободили. Был неприятный случай. Село Дальний в одну улицу. Увидели красивую женщину, жену хозяина дома. Хозяина попросили показать нам дорогу к следующему селу. Мы поехали на лошадях. А сам наш полковник пытался загулять с его женой, пока мы ездили вперёд.

Приезжаем. Мать этой женщины плачет и бегает по двору. Мы приехали и зашли в дом. Вовремя зашли. Не успел он ничего сделать. Жена побежала жаловаться в СМЕРШ. СМЕРШ пришёл. Поговорили и всё. Ничего ему не было за эту попытку. У нас полковник любил очень это дело. Рядом с нами в соседнем доме жила медик, старший лейтенант. Он за ней присылал машину или лошадку.

Он ни разу не заразился. Один капитан Пахомов, замначальника штаба, боевой офицер, вся грудь в орденах. И он не знал ещё женщин. И командир полка говорит: «Давай, пошли разведчиков, чтобы нашли немку, и мы их закроем, пока он девственность не потеряет». Ну, всё, сделали. И в первый же раз в жизни поймал триппер.

— Как Вы встретили День Победы, 9 мая?

— Был в Берлине. Окончил войну в должности командира взвода полковой разведки. Радость, конечно, была. Только тот, кто воевал, может понять, что это, действительно, праздник со слезами на глазах. Сколько людей потеряно было, искалечено. Американцы посчитали, что на средства, которые истрачены на Вторую мировую войну, можно было бы построить каждому жителю планеты пятикомнатную квартиру со всеми удобствами. А кто посчитает, сколько слез, сколько крови пролито, сколько судеб исковеркано?

Поэтому, радость, конечно, была. И, в то же время, была печаль за боевых товарищей, которые не дожили до этой победы.

Меня всегда лётчики приглашают на День победы, я выступал на митинге. Обычно, там ветераны в палатке, а меня и ещё одного полковника дальней авиации, Евгения Липского, поселили туда, где начальство. И вот, один областной начальник спрашивает полковника: «Как Вы провели первый день после войны: стреляли, целовались, пили? А Вы, Иосиф Давидович?».

Да, так и было, только у меня есть добавление: где-то через день после войны на улице Берлина был концерт художественной самодеятельности, не организованный, все танцевали и один мальчик-солдатик, еврейской национальности. Как Жванецкий писал: я одно время выступал с Александром Ивановым, он выступал в первом отделении, как ваша настоящая фамилия, а я когда выходил, ответ возникал раньше, чем они задавали вопрос, какой я национальности. И этот солдатик поёт песни: «Едут-едут по Берлину наши казаки». Хохот был неимоверный. Командиры заулыбались, я тоже тогда хохотал. Когда я начал учиться в академии, то поинтересовался, ехали «наши» казаки по Берлину? Оказывается, ехали, более 10 командиров дивизий были евреями! Командующий кавалерии был евреем.

— Вы понимали, что будете делать дальше? О чём шли разговоры во время войны?

— Я даже не могу сейчас сказать, но о мире разговоров не было. О немцах, какая девчонка была до войны, ждёт, не ждёт. Мне показывали фотографии, я по фотографии говорил: эта ждёт, а эта, наверное, гуляет.

У солдат не было карманов. И комсомольцы теряли комсомольский билет. А я политработником был в полку, дослужился уже до старшего лейтенанта, и было решено пришить на гимнастёрке внутренний карман, чтобы там был комсомольский билет. Вот я построю такую роту и пройду. Выходят по очереди, спрашиваю, есть ли карманчик, только честно.

Но я вижу по глазам или другим сигналам. Ещё один случай был. Нет, я не ясновидящий, я просто офицер.

Там штаб армии стоял восьмой после Нюрнберга, я уже не попал больше к себе, ездил по Германии, выступал с лекциями перед войсками. И там был такой водоём. И одна немка кричит: «Русиш швайн». Украли у неё кошелёк, ридикюль. И я как раз там был с разведчиком, послал одного на проходную. Я говорю: «Сейчас будешь идти впереди меня и кричать, что сволочи, украли». Я подумал, что те, кто не воровал, будут смотреть, а кто своровал — отворачиваться. Так я его вычислил, он бежал, но его там задержали. Так что, я немножко в этом разбираюсь.

— Что с Вами было после окончания войны? Не присвоили Вам звание офицерское?

— Нет. Меня посылали ещё в январе 1945 года в политическое училище, я отказался. Патриот своего полка. Сейчас, наверное, нет необходимости, но я не герой, я нормальный человек, понимал, что мало кто может остаться в живых в стрелковой роте, всё равно убьют. Когда я только попал в пехоту, была бомбёжка, видел, как торчали руки и ноги. Это считалось великим счастьем — быть раненым в руку.

Я дошел до Берлина, и мне предложили снова ехать в политическое училище. Я опять отказался. И вдруг, осенью 1945 года меня вызывает начальник политического отдела и говорит: «Сейчас начинается процесс в Нюрнберге».

Очень символично, что восьмая гвардейская Сталинградская армия, я воевал в ней, а в Сталинграде не был, чтобы сталинградцы были на процессе. Меня назначили парторгом третьего батальона, где я когда-то был солдатом. Я раздумывал, а он мне говорит: «А ты ещё ломаешься?». В общем, с восьмой армии было четверо, нас собрали в штабе армии. Были политзанятия, огневая подготовка. Я неплохо стрелял.

В прошлом году позвонила Екатерина Забродина из Москвы, что она будет сопровождать Лаврова осенью. На второй день она выпустила статью в «Известиях». Я остался единственным в мире свидетелем Нюрнбергского процесса. Был ещё один, после международного трибунала был ещё американский, он был на нём. Немцы искали, но не нашли. Случайно историк доктор Питерсберг нашёл меня на сайте «Книги Мира», прилетал ко мне в Полтаву, беседовал со мной. Друзья сказали, что он принимал экзамен, и я сдал его. Мы его хорошо встретили, он целый месяц рассказывал, как мы его принимали.

Через месяц я получил приглашение: «Мы с удовольствием оплатим Вам с женой питание и проживание». Ещё одна статья была, «Голос Украины», голос Верховной рады Украины, я сфотографировался там, где Гитлер принимал парады. Это не просто так. Я сейчас расскажу.

Меня отправили в Ивановское военно-политическое училище в 1947 году. У меня было много фотографий, я там был в личной охране Руденко. На одном из приёмов ко мне подошёл американский полковник и предложил бокал шампанского. У них не сидят за столом, ходят, беседуют, я подумал: провокация. Отказался. Он сказал: «Давайте сфотографируемся». Я начал волноваться. У нас было два сержанта — я (настоящий) и капитан в форме сержанта. Он дал сигнал, что я сфотографируюсь. Там НКВД следило за всеми. Я сейчас рассказываю не очень последовательно.

Был создан специальный комитет по руководству советской делегации Р.А. Руденко. Они ежедневно давали материал в Москву, кто, что, где неправильно сделал. Наши настояли, чтобы оттянуть начало процесса на месяц, так как не все члены политбюро завизировали выступление Руденко. Вызвали главного обвинителя СССР Руденко в Москву. Но американцы успокоили: «Передайте вашему начальству, что мы будем две недели выступать и вы успеете подготовиться». Где-то кто-то донёс, ко мне подошла переводчица с английского на русский (между прочим, русскую секцию перевода возглавляла Евгения Трубецкая), спросила, скучаю ли я.

На следующий день меня вызвали, главный спрашивает: «Вы с ней говорили? О чём?». Ну, о чём я мог говорить? За мной следили, мы сфотографировались, через три дня мне прислали эти фотографии.

Я учусь в Ивановском военно-политическом училище, отличник, да ещё и знаменоносец училища. И вдруг, меня вызывают, как знаменоносца. Первого мая надо дать докладчика. Вызывает меня начальник училища, начальник партотдела, особист сидит и морочит мне голову. Я не пойму: я же отличник, чего меня вызвали?

Оказывается, кто-то доложил, что я хвалил американцев, как они хорошо нас кормили. Я сказал, что никого не хвалил ни во время, ни после процесса. Кормили нормально, правда, хлеба не хватало. И из-за этого шла речь об исключении меня из партии. Начальник училища толковый, говорит, иди, занимайся, этим ребятам нечего делать, я о тебе много слышал. Я пришёл и все документы уничтожил, в том числе фото, где я на трибуне. Когда я приехал второй раз, я на этом месте еще раз фотографировался.

Это была борьба с космополитами. Мол, всё русское — лучшее, передовое. Анекдот: кто создал рентген? Австрийский учёный. Не правда, в России в XVII веке один мужик сказал: «Я тебя насквозь вижу».

Помню переводчика Евгения Гофмана, Ольгу, совсем молодая разведчица, не помню фамилию, хорошо работала.

В 1957 году я окончил Военно-политическую академию имени В. И. Ленина. Служил начальником политического отдела ракетной части в Коростене. Активно участвовал в военно-патриотическом воспитании молодёжи. Возглавил ветеранскую организацию Полтавской еврейской общины, стал председателем Полтавского отделения Всеукраинского центра «Героизм и Холокост», членом попечительского совета Полтавского благотворительного еврейского центра «Хэсэд Нэфеш», исполнительным директором правления еврейской общины Полтавской области. Был почётным деятелем Еврейского совета Украины.

Да, вообще, я железный человек, знаете, Вам надо эту книжку почитать, там есть глава «Мои мытарства после Нюрнберга». Что на фронте было более комфортно, чем в мирное время, конечно, говорить о комфорте на фронте не совсем прилично.

Я четыре раза поступал в политакадемию, и меня не принимали, я вам клянусь. В последний раз полковник мне задал вопрос из истории партии, 21-ый дополнительный: «Что сказал Сокольников на 14-ом съезде партии?». Я не знал. Но подумал: 14-ый съезд — съезд индустриализации, Сокольников хотел оставить нашу страну сырьевым придатком империалистическим акулам. Я правильно ответил. Выходит полковник, говорит: «Собирайтесь, уезжайте, вы не проходите по конкурсу». На меня в Николаеве показывали – ты что, не понимаешь, евреев не берут в политическую академию. Тебя опять не приняли.

Меня не хотели брать, потому что еврей. Но восемь человек не добрали, сказали, чтобы подобрали восемь человек из тех, кто не прошёл. И меня записали туда одним из первых. Я уже не спал, побрился. Ворвался, когда прекратили мандатную комиссию.

Я говорю: «Я фронтовик, свидетель Нюрнбергского процесса, личный охранник главного обвинителя. Я проверен до десятого колена. Вы меня не принимаете только потому, что вам не нравится моя фамилия. Если вы меня не примете, я иду на Красную площадь, партбилет брошу на Мавзолей Ленина и буду орать, что тут фашистская идеология в Академии военно-политической, пока не арестуют!». И ушёл.

А перед этим вечером майор меня встретил, мы выпили хорошо, я на гармошке поиграл. Я сказал, что у меня начальник дурак, а я за него работал на мандатной комиссии. Я пришёл, вышел первым, уже приказ был подписан, но на заочное отделение. Пишу в ЦК КПСС письмо. Оттуда отвечают, что начальник политического отдела не соответствует.

Знаете, говорят: армянское радио спросили, какой самый страшный зверь — легко раненый кабан. Я, если бил бы, то насмерть.

Я отправил письмо главному, как так, майор пишет в ЦК КПСС, чтобы другого назначили начальника. Разве может ЦК КПСС ошибаться? Два генерала главного политического управления Красной армии приезжают в Киев, а я служил в армии ПВО у Покрышкина. У меня от Покрышкина есть именные часы.

Ух, на меня кричали. Покрышкин спрашивает: «Что молчишь?». Я говорю: «Думаю». А он: «Что ты можешь думать своей дурной головой?». Я говорю: «Такой дурак небольшого масштаба, никто его снимать не будет. В уставе за пьянку снимают, за блядство снимают, а за дурость в уставе нет ничего. А если побольше начальник вашу судьбу решает, вот так, а рядом все члены Совета не разговаривают. Так что, Гофман дурак?». Короче, сняли и перевели, тут было зенитно-ракетное училище, прямо рядом. Мы отправились туда читать историю КПСС.

— Иосиф Давидович, спасибо Вам за содержательную беседу.

Возвращение в Нюрнберг

Наш корреспондент сопровождал героя своих публикаций Иосифа Гофмана в Нюрнберг — на торжества по случаю 65-летия начала Нюрнбергского процесса, участником которого он был.

Об Иосифе Гофмане я несколько раз писал в «Голосе Украины». Благодаря этим публикациях мы достаточно близко сдружились, так что в свое время Иосиф Давидович даже доверил автору редактировать его книгу «Нюрнберг предостерегает». Предыдущая же публикация о ветеране «Последний бой, он трудный самый...» — появилась в нашей газете накануне 9 Мая этого года. Именно она получила довольно интересное продолжение, ведь после этого об Иосифе Гофмане узнали и в Германии.

...Иосиф Давидович Гофман - человек удивительной судьбы. И сколько бы с ним ни общался, сколько бы ни читал и ни писал о нем, каждый раз открываешь что-то новое и каждый раз удивляешься: вот так характер! Таки правду говорят, что характер это судьба. Вот и теперь... Только-только отпраздновав 85-летие, Иосиф Давидович начал готовиться к поездке в Германию. Находились и скептики: дескать, ну, стоит ли в таком возрасте рисковать?.. И только те, кто хорошо знает Гофмана, не сомневались: он обязательно поедет! Хотя, конечно, даже человека значительно моложе маршрут Полтава-Киев-Франкфурт-Нюрнберг-Мюнхен-Киев-Полтава (с двумя пересадками в крупнейших аэропортах Европы) мог бы напугать, но только не бывшего фронтовика разведчика.

- Я во время войны туда пешком дошел, а теперь же с комфортом на самолетах и автобусах!.. шутил Гофман.

В конце сентября мы, друзья Иосифа Давидовича - Владимир Литвиненко, Геннадий Курилов и автор этих строк, встречали вместе с ним на перроне станции Полтава-Киевская гостя из Германии. Это был доктор Экарт Дитцфельбингер - ведущий историк Документального центра в Нюрнберге (своеобразный музей истории фашизма и его преступлений). Он узнал, что в Полтаве живет Иосиф Гофман бывший личный охранник обвинителя на Нюрнбергском процессе от Советского Союза Романа Романа Руденко. Доктор Дицфельбингер считал это большой удачей, ведь долгое время немцам не удавалось найти хотя бы одного живого участника того исторического события. Потому, конечно же, немецкий историк сразу же отправился в Полтаву, чтобы убедиться, что «Гофман - это Гофман». Кстати, господин Экарт с теплотой вспоминает наш город и встречи на полтавской земле: «Впечатление таково, что я был у вас не один день, а целую неделю так много удалось увидеть и услышать, с такими людьми познакомиться!»

И вот почти через два месяца, 20 ноября, уже Экарт Дитцфельбингер встречал нас - Иосифа Давидовича, его жену Татьяну Викторовну и автора этих строк в аэропорту Нюрнберга.

А на следующий день в городе начались торжества, посвященные 65-летию начала работы Международного трибунала - так называемого Нюрнбергского процесса. Это выдающееся событие собрало здесь гостей со всего мира - политических деятелей прошлого и современности, ученых-историков, правоведов и юристов, писателей, представителей антифашистских организаций и борцов за мир, ветеранов войны.

Символично, что главные мероприятия проходили во Дворце юстиции, где и работал трибунал, а сами торжества открылись заседанием в том самом историческом зале, где проводились заседания Нюрнбергского процесса. Кстати, во Дворце юстиции и сегодня работает суд, а в зале, где когда-то судили палачей Третьего рейха, слушаются дела, связанные с особо тяжкими преступлениями. А вот о том, что здесь происходило 65 лет назад, отныне будет напоминать так называемый мемориал «Зала 600».

«Уроки Нюрнберга и сегодня являются поучительными, но, к сожалению, не все их усвоили до сих пор» - такой лейтмотив звучал в этот вечер в большинстве выступлений. А выступали хорошо известные и авторитетные во всем мире люди министр иностранных дел Германии Гидо Вестервелле, министр иностранных дел России Сергей Лавров, бывший министр иностранных дел Франции Ролан Дюма, представитель Гаагского трибунала Эльвин Хендериксе, известный американский профессор Беньямин Ференц (он, кстати, в свое время имел дело с расследованием преступлений фашистов в Бабьем Яру). Но вдвойне приятно было ощущать, что среди этих известных людей не «потерялся» и голос полтавчанина. Интересно, что после окончания торжественной части имен-но Иосифа Гофмана в «Зале 600» журналисты «атаковали» больше всего (представителей СМИ работало здесь около 200 со всего мира), ведь всем было интересно в первую очередь услышать мнение очевидца тех далеких событий.

- Когда вы в последний раз были в нашем городе? — спросил позже Иосифа Гофмана на официальном приеме обербургомистр Нюрнберга Ульрих Мали.

- 65 лет назад! ответил Гофман.

- А почему раньше не приезжали?

- Так меня раньше никто и не приглашал...

Обербургомистр очень удивился, но подтвердил, что отныне Иосиф Давидович желанный для них гость. Во второй раз господин Ульрих (пораженный работой мастеров) удивился, увидев решетиловский гобелен, который Гофман от имени Полтавы и полтавчан, всего украинского народа подарил Нюрнбергу. Думаю, он бы очень удивился и в третий раз, узнав о том, что и сама наша поездка в Нюрнберг стала возможной исключительно благодаря заботам немецкой стороны и помощи, как говорится, неравнодушных людей. Но уж никак не власти. И это при том, что в немецких бумагах мы фигурировали как «делегация из Полтавы», а на одном из приемов нашу «тройку» даже повысили до ранга... «официальной делегации Украины».

Впрочем, это недалеко от истины, ведь все официальные инстанции от МИД до Генпрокуратуры событие в Нюрнберге почему-то «прозевали» или просто проигнорировали. Так, как будто Украина вообще никакого отношения к войне не имеет и страшных преступлений фашистского режима на нашей территории не было. А в Генпрокуратуре как будто и не знают, что Роман Руденко не только украинец, но в свое время был прокурором УССР. Зато в России не забыли, что он долгое время возглавлял и союзную прокуратуру, а поскольку РФ правопреемница СССР, то и Руденко, дескать, наш. По крайней мере так можно было понять слова одного из заместителей генпрокурора России, пытавшегося выяснить у Гофмана, где точно находилась резиденция «нашего Руденко». Обидно и за наших телевизионщиков, ведь о событии украинский телезритель узнал исключительно от российских каналов: НТВ уже на следующий день откликнулось не только репортажем, но и обширным интервью с Гофманом, а канал «Звезда» даже готовит специальную программу.

Нужно отдать должное и немцам: «визит Гофмана» (а именно так в основном называли здесь эту поездку) они и на самом деле сделали событием для города. Стоит упомянуть посещение Документального центра преступлений фашистского режима, где была широко анонсирована лекция Иосифа Гофмана для преподавателей, студентов-историков и школьников. А потом - встречи с ним в рамках секционных занятий, ведь сразу несколько групп заинтересовались не только историей Нюрнбергского процесса, но и судьбой самого полтавчанина. Планируют создать даже фильм о нем. Кстати, узнав, что Иосиф Гофман из Полтавы, школьники сразу захотели посмотреть, где находится наш город, ведь об Украине они знают, а вот о Полтаве большинство слышало впервые (за исключением разве что студентки Светланы, которая родом из Черкасс). Так что доктору Экарту Дицфельбингеру и переводчику Дитеру Гетцу пришлось разворачивать карту... Заинтересованность жителей города вызвала и встреча с гостем в том же историческом зале Нюрнбергского процесса, на которую могли прийти все желающие. И они пришли - интересующиеся историей, журналисты... Характерно, что среди публики было немало молодежи, особенно выходцев из республик бывшего Союза, в том числе и из Украины. К тому же благодаря этой встрече с Гофманом многие смогли в первый раз свободно попасть в исторический зал, а сам Иосиф Давидович даже имел возможность готовиться к своему выступлению в святая святых комнате присяжных заседателей, которая и подавно всегда закрыта для посторонних. Во время его выступления не раз звучали аплодисменты, а потом публика с еще долго не отпускала гостя; еще и еще задавали вопросы, некоторые же не могли даже сдержать слез, ведь в зале было немало людей, родственники и близкие которых стали жертвами фашизма или погибли во время войны. Особенно поразили присутствующих такие слова Иосифа Гофмана: «У меня были свои счеты с фашистами! И я мог бы тоже выступить тогда свидетелем на процессе, ведь моих бабушку и дедушку простых крестьян с Николаевщины они живыми закопали в землю. А из пяти родственников, участвовавших в войне, в живых остался только я один...»

...В Нюрнберге мы встречались со многими людьми. Услышав русский или украинский язык, подходили даже на улице бывшие соотечественники (а их здесь немало). Характерно, что все знают о событиях, происходивших в городе 65 лет назад, но узнав, что перед ними не просто гости из Украины, но и участник Нюрнбергского процесса, искренне удивлялись, благодарили, желали здоровья, просили сфотографироваться…

В последний день пребывания в Нюрнберге осуществилась еще одна заветная мечта Иосифа Гофмана. После посещения Документального мы побывали на территории бывшего «Поля Цеппелина». Здесь в свое время с размахом проходили нацистские съезды, на которые собиралось до полумиллиона участников и гостей, а вся местность превращалась в огромную пропагандистскую площадку. С трибуны здесь принимал парады сам Адольф Гитлер. «Поле Цеппелина» сохранилось как напоминание о черной странице истории города. Так вот Гофман, взойдя на печально известную трибуну, не скрывал волнения: «В мае 45-го я расписался на Рейхстаге. И вот теперь стою здесь... Чувствуя большую гордость за победу добра над злом и огромное облегчение, что удалось осуществить то, о чем мечтали миллионы тех, кто погиб, не дожив до светлого дня Победы!»

...Очень быстро пролетели эти четыре дня в Нюрнберге. И вот утром 25 ноября мы прощаемся в аэропорту с доктором Экартом Дицтфельбингером и нашей неизменной помощницей - переводчиком и сотрудником отдела международных связей муниципалитета Нюрнберга Риммой Шмитт. Но в «немецкой тетради» остается еще немало интересных фактов о прекрасном немецком городе и его людях. Рассказ об этом в следующих номерах «Голоса Украины».

Виталий СКОБЕЛЬСКИЙ. Полтава-Киев-Нюрнберг-Мюхнен-Киев-Полтава.

КСТАТИ

Нюрнбергский процесс международный судебный процесс над бывшими руководителями гитлеровской Германии. Проходил в г. Нюрнберг с 20 ноября 1945-го по 1 октября 1946 г. Согласно Лондонскому соглашению Международный военный трибунал был сформирован на паритетных началах из представителей четырех государств США, Англии, Франции и СССР. Председательствовал представитель Великобритании Дж. Лоуренс, обвинителем от СССР был прокурор УССР Р. А. Руденко.

Всего проведено 216 судебных слушаний. К смертной казни через повешение трибунал приговорил: Геринга, Риббентропа, Кейтеля, Кальтенбруннера, Розенберга, Франка, Фрика, Штрейхера, Заукеля, Зейсе-Инкварта, Бормана (заочно), Йодля; к пожизненному заключению Гесса, Функа, Редера; остальных к длительным срокам тюремного заключения. Казни состоялись в ночь на 16 октября 1946 в помещении Нюрнбергской тюрьмы. Геринг отравился незадолго до казни.

ОБЫКНОВЕННЫЙ НЮРНБЕРГ: 65 ЛЕТ НАЗАД НАЧАЛСЯ СУД НАД ГЛАВНЫМИ НАЦИСТСКИМИ ПРЕСТУПНИКАМИ

Газета ИЗВЕСТИЯ 22 ноября 2010

Екатерина ЗАБРОДИНА Нюрнберг

Суд в Нюрнберге поставил точку в разгроме нацизма, осудил его идеологов, развязавших Вторую мировую войну, и виновных в гибели десятков миллионов человек.

Сегодня мы публикуем интервью с двумя участниками процесса: Иосифом Гофманом личным охранником главного советского обвинителя, прокурора Романа Руденко, и Бенджамином Ференцем одним из американских обвинителей. Гофману сейчас 85 лет. Иосиф Давидович живет на Украине, в Полтаве. Специально прилетел в Нюрнберг, где послезавтра прочитает лекцию.

Бенджамин Ференц на пять лет старше. Юрист-международник из Соединенных Штатов выступил вчера на торжественной церемонии открытия музея, посвященного Нюрнбергскому процессу.

С обоими ветеранами побеседовала корреспондент "Известий" Екатерина Забродина.

В Нюрнберге торжественно открыли музей, посвященный самому громкому процессу в истории. Как важно помнить о его уроках, на церемонии говорил глава российского МИД Сергей Лавров.

В ноябре 1945 года перед Дворцом правосудия, чудом уцелевшим при бомбежках, развевались флаги держав-победительниц в этих стенах вершился "суд истории", как окрестили современники Нюрнбергский процесс. Американцы настояли, чтобы судить нацистских палачей в своей зоне. Нюрнберг выбрали не случайно. В этом "любимом городе фюрера" со всей пышностью проводились съезды НСДАП, здесь же в 1935 году вышли печально известные "расовые законы". Теперь в память о Нюрнбергском процессе открылась постоянная выставка.

Высокие гости собрались в легендарном зале № 600 том самом, где судили главарей Третьего рейха. На церемонии выступили представители немецкого правительства, в том числе вице-канцлер, шеф внешнеполитического ведомства Гидо Вестервелле, и, конечно, гости из-за рубежа. Россию представлял глава МИД Сергей Лавров, прилетевший в Германию с рабочим визитом. От британцев был генпрокурор Соединенного Королевства Доминик Грив, Госдепартамент США делегировал в Нюрнберг посла по особым поручениям Стивена Раппа. Ну а делегацию из Парижа возглавил бывший министр иностранных дел Франции, 88-летний ветеран Сопротивления Ролан Дюма.

"К сожалению, не все извлекли должные уроки из Нюрнберга, посетовал Сергей Лавров. Иначе как объяснить, что и сегодня мы видим попытки оправдать нацистов, их пособников и совершенные ими злодеяния, придать их преступлениям "подобие справедливой борьбы"? Как иначе расценивать ежегодные шествия бывших эсэсовцев в некоторых европейских столицах, судебные преследования советских ветеранов-антифашистов? В самой Германии подвергать сомнению итоги Нюрнбергского процесса считается уголовным преступлением".

Для гостей устроили обзорную экскурсию по музею. В главном зале все, что связано с историей самого процесса. Фотографии, документы, хроника. А также скамья, на которой сидели подсудимые, ящик для транспортировки документов и электрошкаф, контролировавший подачу напряжения в зал заседаний.

Лавров тоже внес вклад в экспозицию, передав обер-бургомистру Нюрнберга две красные папки. В них копии уникальных документов из архива МИД по предыстории "суда народов". А еще министр успел обсудить вопросы международной политики со своим немецким коллегой они провели отдельную встречу.

Личный охранник советского обвинителя Иосиф Гофман:Допрос Геринга шел четыре дня

Почетным гостем в Нюрнберге стал Иосиф Гофман, охранявший на процессе прокурора Романа Руденко главного обвинителя от СССР. Иосиф Давидович прилетел в Германию из украинской Полтавы. 85-летний ветеран, автор книги "Нюрнберг предупреждает", по-прежнему полон сил: в среду он собирается выступить здесь с лекцией.

Известия: С каким чувством вы вернулись в Нюрнберг через 65 лет?

Иосиф Гофман: Мне тогда было двадцать, и я даже не мог представить, что через столько лет снова буду выступать в этом зале, где судили главных фашистских преступников. Это большая честь для меня.

И: Как же вы попали телохранителем к Руденко?

Гофман: Поступила команда: направить из нашей дивизии одного человека в Нюрнберг для охраны советских юристов. Начальство решило, что моя кандидатура самая подходящая. В семнадцать лет я ушел пехотинцем на фронт. В сорок четвертом стал командиром взвода разведки 271-го гвардейского полка. Дошел до Берлина и расписался на рейхстаге. В общем, вызвали меня тогда и говорят: "Мы тебе оказываем большую честь поедешь в Нюрнберг". А я еще ломаться стал. Маму бедную десятки раз в СМЕРШ вызывали, проверяли родословную до пятого колена нет ли у Гофмана немцев в роду.

И: Спецподготовку прошли?

Гофман: А как же стрельба, приемы, политзанятия. Рассказали, как вести себя в логове фашистов. Товарищ в штатском меня предупре дил: "За жизнь Романа Андреевича отвечаете головой. Одна ошибка, и мама долго будет вас искать". И железное правило: с иностранцами раз-говоры не заводить, только по службе. А то был у нас случай: старший лейтенант из наружной охраны Дворца правосудия влюбился во француженку. Так его за сутки оттуда убрали. Кстати, у Руденко был второй охранник, тоже сержант. Потом я узнал, что на самом деле он капитан НКВД.

И: А были какие-то провокации в отношении нашей делегации?

Гофман: На каждом шагу. Их устраивали "невозвращенцы", убежавшие с фашистами. А еще под Нюрнбергом стояла пленная дивизия немцев "Эдельвейс". У них созрел план захватить в заложники судей и потребовать освобождения главных нацистов. Одна немка с помощью американского капитана даже проникла в зал заседаний разузнать, кто где сидит! К счастью, заговор был раскрыт. После этого охрану Дворца усилили, даже танки выставили.

И: Как вы общались со своим "подопечным"?

Гофман: Роман Андреевич относился ко мне по-отечески. И всегда проявлял деликатность. Помню, собирается в сад на прогулку и спрашивает: "Не желаете со мной пройтись?" Вместе с ним я бывал и на приемах, но у меня даже "по усам не текло" служба! А когда процесс за-кончился, Руденко написал письмо командующему 8-й Сталинградской армией, чтобы мне дали отпуск. Ну, я в родной Николаев рванул покрасоваться перед девушками, какой я герой.

И: Вам доводилось бывать в зале суда?

Гофман: Обычно в этом не было необходимости, там командовали американцы. Но раз восемь мне выписывали пропуск. Так что всех нацистских главарей я наблюдал вблизи.

И: Какое впечатление они на вас произвели?

Гофман: Ни к одному у меня не возникло сочувствия. Я испытывал ненависть и отвращение к этим нелюдям. У меня с фашистами были личные счеты. В моей семье пятеро ушли на фронт, в том числе отец, -вернулся я один. А бабушку и дедушку немцы живыми закопали в землю, потому что они были евреями. В 1944-м я освобождал лагерь смерти Майданек. И своими глазами видел костры из человеческих тел крематорий не успевал их сжигать. Трупы и дрова лежали вперемежку, а мои сапоги побелели от пепла. Такое трудно вынести. И когда кадры кинохроники об этих зверствах показали в зале суда, все встали. Даже на-цисты. А бывший генерал-губернатор Польши Ханс Франк, обещавший пустить поляков и украинцев "на фарш", сказал, что это неслыханный позор. Он был в числе тех, кого приговорили к смерти.

И: Правда ли, что некоторым осужденным перед казнью изменила выдержка?

Гофман: Да, кое-кто от страха имя свое не мог вспомнить. Сам я на казни не присутствовал, но был знаком с палачом, приводившим приговоры в исполнение в спортзале Нюрнбергской тюрьмы. Это америка нец, сержант Джон Вудз. Он перевешал нацистов с большой радостью. На прощание мы с ним даже обменялись сувенирами. Он подарил мне часы, а у меня ничего такого не было, и я дал ему "звездочку". Эти часы я недавно передал в Госмузей Великой Отечественной войны в Киеве и свой пропуск тоже.

И: А что еще вам запомнилось на процессе?

Гофман: Как Руденко допрашивал Германа Геринга. Тот держался вызывающе. Во время выступления советского прокурора демонстративно снял наушники. Вначале его пытался "дожать" главный американский обвинитель Роберт Джексон, большая умница. Но, в конце концов, сдался бросил папку на трибуну и отказался вести допрос. Тогда за дело взялся наш Роман Андреевич. Он-то и припер Геринга к стенке.

Сумел доказать, что тот участвовал в разработке плана "Барбаросса" и планировал нападение на СССР. Допрос шел четыре дня. Американские газеты даже написали, будто советский прокурор так разозлился, что застрелил Геринга. Это был настоящий суд, который вынес злодеям справедливый приговор. И важно, чтобы об этом помнили молодые.

Нюрнбергская правда полковника Гофмана (Известия в Украине)

К 65-летию начала Нюрнбергского процесса во Дворце правосудия открыли специальную экспозицию. В обновленном музее побывал и 85-летний украинец, полковник в отставке Иосиф Гофман, бывший личным охранником советского прокурора Романа Руденко. Вернувшись, он поделился с корреспондентом «Известий в Украине» Романом Колядой своими воспоминаниями о службе в разведке, о своей вылазке за «языком» и, наконец, о событиях, непосредственно связанных с его участием в Нюрнбергском процессе.

Роман Коляда среда, 24 ноября 2010.

Известия: Вы встретили войну 16-летним парнем. Говорят, вы уезжали из родного Николаева всей семьей на одной лошади. Эвакуацию транспортом не обеспечивали?

Иосиф Гофман: Какой там транспорт! Бежал кто как мог. Власти уже никакой не было. Я увидел, что ходит какая-то худая лошадка и телега для двух лошадей стоит рядом. Я подкормил ее немного и она нас повезла. Мы убежали из города за несколько часов до захвата Николаева фашистами. Моего отца на тот момент уже давно мобилизовали. Все мои молодые родственники говорили, что не могут такой город-судостроитель отдать врагу. Все верили, что слово Сталина сильнее немецких танков. Самый страшный эпизод случился на переправе через какую-то маленькую речушку. Мост самолеты фашистов уже разбили, и у входа на него собралась огромная толпа сколько видел глаз. Кто на повозках, кто на велосипедах, кто пешком, с маленькими детьми. Над этой толпой время от времени проносились на бреющем полете истребители и расстреливали людей тысячами. Раненые кричали, молили о помощи, но не было там ни «скорой», никакой вообще медицинской помощи, речушка, через которую мы пытались переправиться, была красной от крови людей и лошадей вперемешку. Мне никогда не забыть маленькой девочки, прижимающей к себе куклу и плачущей над убитыми родителями. Мне кажется, и в дантовом аду не было таких мучений, как фашисты мучили людей на той переправе, да и во время всей войны.

А ночью военные навели понтонную переправу. Для войск, не для нас. Но нам таки удалось выбраться. Знаете ли, будучи начальником политотдела, я в Бога не верил. Но на склоне лег пришел к выводу, что какой-то ангел-хранитель меня, безусловно, бережет. Я не раз смотрел смерти в глаза и до сих пор цел. Может быть, мамина молитва меня спасала. Из пати воевавших членов нашей семья в живых остался я один, хоть и был один раз ранен, один раз легко контужен. Позднее нам удалось сесть в какой-то товарный вагон. Позже мы узнали, что он идет в Астрахань, но нам было все равно лишь бы подальше от этого ужаса. Нас довезли до Астрахани, а после верблюдах, тянувщих телеги, мы доехали до села Линейное. Там строилось полотно новый железной дороги Астрахань-Кизляр в нужны были рабочие руки. Я стал землекопом. Возил на полотно тачку с глиной. Уставал страшно, засыпал, придя домой за столом, но чтобы получить пайку в 400 граммов хлеба, нужно было выполнять норму. Позднее, тоже не иначе как с Божьей помощью, я стал бригадиром землекопов. В бригаде было большинство калмыков, вот в такой среде произошел мой первый карьерный рост.

Проработав бригадиром около года, я в 17 лет попросился в армию. Попал в Симферопольское пулеметно-минометное училище, оно находилось в эвакуации в городе Балаки Саратовской области, где когда-то делали презервативы. Я был самым высоким курсантом в пулеметной роте и должен был тащить на стрельбище станок от станкового пулемета, а это километров семь. Комвзвода муштровал нас нещадно и мы всем взводом написали рапорт с просьбой отправить нас на фронт. Его за это по голове не погладили, и он взъелся на нас пуще прежнего. А потом, по приказу Сталина, на фронт отправили все училище. Я попал в пехоту и стал солдатом-пехотинцем. 9-й роты, 3-го батальона, 271-го Гвардейского стрелкового педка, впоследствии Берлинского. Поскольку у меня был опыт обращения с лошадьми, командир батальона порекомендовал моему командиру взять меня коноводом. Автомобилей не было, Передвигались на лошадях, и я сопровождал своего командира, ухаживал за его лошадьми.

Однажды, возвращаясь с совещания в дивизии, мы попали под минометный огонь. Командир был тяжело ранен. После этого меня отправили во взвод разведки, к осени 1943 года я уже был старшим группы захвата.

Известия: за одну из операций по захвату языка вы были награждены орденом Славы, чем эта операция был особенна?

Гофман: Знаете, в книжках о войне иногда можно прочесть, что наши разведчики ходили в тыл врага и брали «языков», даже генералов, чуть ли не играючи. Это, конечно, преувеличение. Я полтора года командовал взводом разведки и знаю, что очень часто вместе с «языком» с операция по его захвату приходилось нести трупы своих товарищей. Обычно такая операция готовилась достаточно долго. За объектом, который мы собирались взять, велось круглосуточное наблюдение изучали время смены, обеда подъема. Шли в разведку обычно ночью. А в тот раз я решил начать операцию на рассвете, когда все особенно крепко спят. Захват удалось произвести не сразу, зато мы удачно укрылись в расположении немцев. 20 часов мы не ели, не пили и даже не двигались. А на следующее утро мы взяли капитана с пакетом штабных карт. Мы привели его без потерь.

Известия: Языки всегда «раскалывались»?

Гофман: В большинстве случаев. Они спинным мозгом чувствовали неминуемую смерть в случае запирательства, да и «раскалываясь» не были уверены, что их тут же не расстреляют, так что они, как правило, говорили.

Известия: После массы проверок вас рекомендовали на службу адъютантом прокурора Руденко. Что происходило в первые дни вашего пребывания на Нюрнбергском процессе? Что представлял собой тогдашний Нюрнберг?

Гофман: Все было разбито. Очень мало уцелевших зданий. Была неподалеку от Дворца юстиции, где проходил процесс, гостиница с рестораном, я там бывал, когда надоедало слушать процесс. Дело в том, что во время самих судебных заседаний за безопасность всех, в том числе Руденко отвечали американцы, я же был относительно свободен. Реально у нас всем руководило КГБ. Как только я приехал, меня вызвали на встречу с начальником. Он был в штатском, но было совершенно понятно, что это высокопоставленный военный. Он сказал, что моя служба в Нюрнберге подобна службе сапера. «Один раз ошибетесь и ваша мама долго вас не найдет». Там был такой порядок, который я соблюдаю до сих пор. Ничего ни у кого не спрашивать, если захочет расскажет сам. И ничего никому не говорить. Я и сейчас на расспросы знакомых о здоровье отвечаю, что о моих болезнях знают только жена и врач. Это Нюрнбергская привычка. Я и сына воспитал в таком духе, он сейчас профессор, физик, и как-то после посиделок в компании он мне сделал замечание: «Ты вел себя неправильно, ты выдал больше информации, чем подучил».

Но вернемся к Нюрнбергу времен процесса. На улицах тогда стояли танки. Дело в том, что неподалеку от Нюрнберга стояла пленная дивизия СС «Эдельвейс». Там возник заговор. Они решили захватить трибунал, взять судей в заложники и освободить подсудимых. Один американский капитан помог очень красивой немке пройти в зал суда с фальшивым пропуском. К счастью, заговор был раскрыт, но охрану усилили, в том числе танками.

Известия: Процесс длился больше десяти месяцев. Вы все это время провели в Нюрнберге? Гофман: Не совсем. Пару месяцев до меня там служил другой адъютант, но видимо, он совершил некую непростительную ошибку.

Известия: Что представляла собой жизнь города в те дни? Гофман: Когда я отправлялся туда, то ожидал, что в городе будут происходить какие-то митинги в поддержку осужденных или что-то подобное. Никаких митингов и забастовок не было. шла размеренная мирная жизнь. Немцы разбирали завалы, восстанавливали здания, занимались своими делами, им было безразанчно, что творится в зале трибунала. Они были очень преданы Гитлеру, когда он одерживал победы, и он стал им глубоко безразличен, когда отравившись, отправился на тот свет.

Известия: Факт смерти Гитлера для многих до сих пор остается под вопросом. Что вы можете сказать по этому поводу?

Гофман: Во-первых, то, что Гитлер был полоумным ефрейтором, дурачком это все глупости. Как бы дурачок дошел до Москвы и Сталинграда? Я нашел материалы, указывающие на то, что это был очень сведущий в военном деле человек, с ним мало кто мог аргументировано спорить. С ним спорил только Гудериан. Что же касается сплетен о смерти Гитлера, то судмедэкспертиза доподлинно установила, что он умер, я лично видел эти акты, когда исследовал это вопрос в послевоенное время. Другое дело, что судмедэкспертов, когда они приехали в Москву, Сталин не принял. Им только передали, что вождь доволен и предупредили, что за разглашение результатов судмедэкспертизы им грозит 15 лет тюрьмы. В Москве в то время находилась группа людей, бывших приближенными к Гитлеру во главе с начальником его охраны, и из них в буквальном смысле слова выбивали показания, что Гитлер жив. Сталин был заинтересован в существовании слухов, что Гитлер жив. «Правда» в то время опубликовала статью, где говорилось, что все рассказы, что Гитлер умер лишь попытки притупить бдительность. Во время прогулок с Руденко...

Известия: А где в разрушенном Нюрнберге можно было прогуливаться?

Гофман: Была построена деревня за городом, где жила советская делегация, там был сад. И вот когда Руденко уставал от работы, он выходил в приемную и спрашивал меня: «Не хотите ли прогуляться?» Я, естественно, всегда хотел прогуляться, когда он хотел. Вообще нас, адъютантов, было двое. Я, настоящий сержант, и капитан КГБ в сержантской форме. Правда, о том, что он не настоящий сержант, я узнал, только вернувшись в Москву. Я никогда не задавал вопросов Руденко. Он сам, если считал нужным, спрашивал, нет ли у меня каких-либо проблем. Он вообще относился ко мне по-отечески, мне было-то всего 20 лет. Но однажды, когда он пребывал в хорошем расположении духа, я спросил: «Правда ли, что Гитлер и Ева живы и скрываются в Тибете?» Я ведь тогда еще не видел никаких актов. На что Руденко ответил, что все это политическая трескотня, и мы располагаем неопровержимыми доказательствами того, что Гитлер отравился. Руденко еще не знал тогда, что по этому поводу думал Сталин. Позднее мне удалось ознакомиться с показаниями охранников. Гитлера где, среди прочего говорится, что Гитлер дал своему приближенному личный пистолет и приказал выйти, затем через десять минут вернуться и произвести контрольный выстрел в голову.

Известия: С кем, помимо Руденко, вы общались в Нюрнберге? Нельзя же прожить более полугода в полной изоляции... Или все-таки можно?

Гофман: Круг общения был очень ограничен, с другой стороны, я невольно присутствовал при многих разговорах. Коллеги Руденко общались с ним в машине, приемной, а я ведь был постоянно рядом, и от меня ничего не скрывали. Все знали, что я человек сто раз проверенный, дал подписку о неразглашении, которую соблюдаю до сих пор.

Ко мне очень хорошо относился секретарь нашей делегации Аркадий Иосифович Полторак. Именно он меня ознакомил с фотографиями с казни осужденных. Фотографировать было запрещено, а на самой казни присутствовали по два представителя от каждой страны, но фотографии на следующее утро уже появились. Хоть круг общения и был сильно сужен, но слухами земля полнится. Мне удалось пообщаться и с американским палачом, ведавшим осужденных нацистов. Довольно спокойный в жизни был человек, часы мне подарил. До этого он повесил 347 человек. В 1950-м погиб во время испытаний электрического стула…

Вообще-то, чем дальше от нас во времени Нюрнбергский процесс, чем меньше остается его живых свидетелей, тем больше откровенного вранья о нем пишут. Этот как с ленинским бревном, которое, судя по воспоминаниям, с ним тысячи полторы человек носило. Вот и о палаче говорят, что он стал миллионером, продавая куски веревки, на которых повесили нацистов. Это неправда. Веревки вместе с трупами были положены в гробы, все было проверено и опечатано.

Известия: Вы упомянули подписку о неразглашении. Неужели есть что-то, о чем невозможно говорить до сих пор?

Гофман: Безусловно. Например, о приемах, которые я должен был применить в случае нападения. В течение 2-3 секунд нападающего уже не было бы в живых. Много есть такого, что я не комментирую.

Известия: Известно, что делегации, в том числе советская, пребывающие на Нюрнбергском процессе, устраивали приемы. Вы на них бывали?

Гофман: Естественно. Держался, как правило, в стороне. Делал вид, что просматриваю журналы. Я же не мог привлекать внимание и просто сидеть. А однажды ко мне на приеме у нашей делегации подошел американский полковник и предложил бокал шампанского. Я отказался. Тогда он предложил сфотографироваться. Я заволновался, но мой напарник из КГБ показал: мол, все в порядке, можно. Через три-четыре дня мне передали фотографии. У меня было много интересных снимков, я как-то сфотографировался на трибуне стадиона, прямо на том месте, где обычно стоял Гитлер.

К большому сожалению, в конце 40-х годов началась борьба с космополитизмом. Это была явно антиеврейская кампания. Я тогда учился, был парторгом роты. Как-то меня вызывает начальник политотдела и говорит, что имеет информацию, якобы я расхваливал американцев. Дескать, они хорошо нас кормили. А я гурманом никогда не был, кормили и кормили, нормально вроде бы, живы все остались. Хлеба, правда, мне постоянно не хватало. Но чтобы хвалить - никогда такого не было. А он все напирает: «Мы ж не трибунал, сознайся, хвалил

империалистов?» Меня тогда спас начальник училища. Он сказал: «Сынок, я много о тебе слышал, иди, учись». Я пришел к себе и все фотографии, что тогда со мной были, уничтожил. Мой пропуск в зал трибунала уцелел только потому, что лежал у меня дома и не был со мной в училище.

Известия: Как проходили заседания трибунала? Как вели себя подсудимые?

Гофман: Когда я бывал в зале трибунала, видел подсудимых достаточно близко, метров с десяти. Не стоит изображать их, как это иногда делают, нервными хлюпиками. Это мужчины, государственные деятели, и вели они себя соответствующим образом. Правда, как воришки, до последнего отрицающее свою вину, они ни в чем не хотели признавать себя виновными. Они сворачивали все на Гитлера и Гиммлера. Геринг сказал как-то на процессе: «Я сохраняю не свою голову, а свое лицо».

Американский обвинитель Джексон. бывший при Рузвельте членом Верховного суда. большая умница, кстати, он не справился с допросом Геринга. Геринг устроил целое представление из своих ответов, он забивал Джексона репликами, поха тот не бросил палку, енка наушники и не сказал, что отказывается от продолжения допроса. А Руденко допрашивал Геринга четыре дня, с десяти до двенадцати и е двух до пяти. Американцы тогда напечатали сенсационную статье: «Руденко не выдержал похабного поведения Геринга и застрелил его».

Сенсация состоялась газету раскупили, в нерез пару дней они дали опровержение, что это был не выстрел, а Геринга хватил сердечный приступ. И это было гораздо ближе к истине. Руденко расстреливал Геринга вопросами. И делал это до тех пор, пока фашист не признался, что он участвовал в планировании и нападении на Советский Союз. Правда, он тогда добавил, что если уж он сидит на скамье подсудимых, то рядом с ним должны сидеть Стадии и Рузвельт

Известия: Вас и других, слышавших на процессе такие вещи, не пытались после войны упрятать куда подальше?

Гофман: Меня нет. Но были интересные случаи. Была создана государственная комиссия по руководству советской делегацией на Нюрнбергском процессе во главе с Молотовым. А фактически руководил ею Вышинский. И когда возник вопрос о договоре 1939 года и секретном протоколе к нему, один из защитников пытался представить суду копию этого документа. Копию к материалам суда не присоединили, потому что защитник не смог ответить на вопрос, откуда она у него. Тогда он, уже вне заседания, передал копию помощнику Руденко, генералу Заря. И тот, не посоветовавшись с Руденко, отправил эту копию Сталину. Через неделю его нашли мертвым. Якобы он чистил оружие и произошел несчастный случай. Мне, правда, ребята из охраны рассказали, что когда его нашли, пистолет так аккуратненько лежал рядом. Известия: Чем вы занимались после Нюрнберга?

Гофман: В моей книге «Предостережение Нюрнберга», посвященной процессу, глава об этом называется «Мои мытарства после Нюрнберга». Я как-то сказал, что на войне мне было комфортнее, чем в мирное время. Притом, что на войне комфорт понятие довольно условное, мягко говоря. Ну, например, я поступал в политическую академию четыре раза. Меня четыре раза не принимали. На экзамене по истории партии мне задали 21 дополнительный вопрос. Последним был такой «Что сказал Сокольников на XIV съезде партии?» Я ответил правильно, но все равно получил «четыре». Я зашел в мандатную комиссию и сказал: «Почему вы меня, фронтовика не принимаете? Найдите среди абитуриентов еще одного члена нашей делегация в Нюрнберге. Я там такие проверки прошел... Вам что, форма моего носа не нравится? Я пойду на Красную площадь и буду кричать, что в академии сидят люди, исповедующие фашистскую идеологию

На следующий день, поскольку внизу места не было уже все было подписано, меня вписали в списки поступивших выше первого номера. Но зачислили все равно только на заочное отделение. Тут мне вспоминается история, произошедшая вскоре после Дня Победы. В Берлине, в середине мая шел концерт самодеятельности на одной из улиц Берлина. И вот на сцену выходит парень, на лице которого, как говорил Жванецкий, раньше вопроса о национальности явно читается ответ. И он поет песню «Едут, едут по Берлину наши казаки». Публика изрядно похохотала. А я, когда учился в академии, выяснил, что более десятка командиров казачьих дивизий были евреями. Заместителем командующего Белорусским фронтом по кавалерии тоже был еврей. Мало кто знает, что полковником Полтавского казачьего полка в XVII веке был крещеный еврей Герцель. Его дочь вышла замуж за гетмана Орлика, а в честь его сына Григория назван аэропорт «Орли» во Франции. Так что наши казаки по Берлину таки ехали, но я, правда, не кавалерист.