Латаш Константин Фёдорович

— Меня зовут Константин Фёдорович Латаш, я родился в Краснодарском крае, Упорненском районе. Мой родной хутор назывался Орлов, сейчас его уже нет. Сельсовет был «Союз шестнадцати хуторов». Я родился 13 ноября 1925-го года. В 1935-ом году мать переехала на хутор Хачивань, где я рос до ухода на войну.

Говорят — «участник войны». Это неправильно. Участники шли по освобождённой земле за нами, фронтовиками. Они нужны, как сейчас нужен любой человек: шофёры, связисты, повара, кочегары, сапожники. Был во второй дивизии сапожник, чинил нам обувь. А фронтовик — тот, кто был непосредственно на фронте. Я недавно писал заметку по одному вопросу в «Вечерний Ставрополь». Написал: «фронтовик Константин Фёдорович Латаш», а журналистка написала: «Участник войны». Она, не понимая разницы, нанесла такое оскорбление. Я не участник, а фронтовик!

— Константин Фёдорович, расскажите, пожалуйста, о своём детстве, семье. Как перед войной жили на хуторе? Был ли голод?

— В это время, в 1935—36 году, были хорошие урожаи. Колхоз купил машину-полуторку, потом её забрали на войну. После войны такой машины не было. В 1946 году я уехал учиться в железнодорожный техникум и возвращался только на каникулы.

Застал голод 1933-го года, это был самый тяжелый период моей жизни. Застал на хуторе Орлова, где родился. Отец был мастеровым плотником. Строил дома, бочки, сани, колеса, даже школу. Застал я и коллективизацию 1929 года. Видел, что такое раскулачивание. Нашу семью это не задело, но коллективизация у всех отбирала имущество. Мы двух лошадей, свинью, корову, повозку, бричку и сани отдали в колхоз. Плугов-сеялок не было. Знаю об этом, потому что с хутора свозили ближе к нашей хате, я видел. Напротив нашего был дом Сепхало. На крепостной стене стоял солдат-красноармеец в будёновке, с трёхлинейкой. Я видел, как он деда толкал прикладом между лопаток к сараю, чтобы открыл замок. Не бил, толкал через улицу. Вот такие «прелести» коллективизации я видел.

А что такое коллективизация? Помните, был Нэп, разрешали собственность, делать что-то доброе, чтобы остановить халявщиков. Этот человек был из тех, кто не ленился, а работал, жил неплохо, у него было четверо или пятеро сыновей. Его раскулачили. Потом был этот голод.

Путин года два назад в своём выступлении говорил, что в то время не было урожая, это не так. Урожай на Кубани был самый обыкновенный. У нас была хата с сенцами, комнаты по обе стороны.

Когда заходишь в сенцы, за загородкой ларь из трёх отделений. Были пшеница, мука, отруби. В 1933-м году приезжали красноармейцы, со штыками искали около печки, где солома, где что. Были активисты, тоже искали, кто где что-то закопал. У нас перед печкой смотрели, ничего не нашли. Забрали пшеницу, муку, отруби и хлеб.

Мой отец был здоровым, порядочным человеком. Мой брат Василий, старший сын, брат Семён, сестра Клава, затем я и Васечка родился, но долго не жил. Голодали, есть было нечего. Кто работал с лошадьми, лошадей кормили, на семью крали. А мой отец был плотником — украсть нечего. Папа ушёл с хутора в станицу Вознесенскую, совхоз Вэмст — жилое здание или завод.

Вся бригада простыла, пешком пришли в одну хату, он пришёл домой и тяжело дышал. Я понял, что у него заболевание лёгких. Он умер дома, с семьей, мы остались одни. Мать без работы, сельская женщина, старший брат, средний, сестра умерли от голода. Вся семья погибла от сталинского голода, большевистского. А в Грузии и Армении никто не умер, все бежали туда. Я раньше, при советской власти, не мог сказать правду, что умерли от голода, говорил, от болезней. Маленький Васятка умер грудным ребёнком в месяца два: молока у матери не было. Она меня брала в населённые пункты работать, оставляла на хуторах, чтобы покормили. Так меня и сберегла.

У нас со старшим братом разница 2—3 года, Клавочке было десять лет, мне — семь. Среднему брату было 11 лет. Старший закончил 7 классов к 1933-му году. Преподавал в первом классе ученикам, ликбез учил — ликвидация безграмотности. В нашем дворе собиралась группа, в основном, из женщин. Брат вешал азбуку на стенку, там на картинке был разрезан арбуз — буква А большая и маленькая. Я обучался на печке, пока не усну.

Я даже читал уже газеты до первого класса: «Центральная правда», «Азов», «Черноморский край», все заголовки крупными буквами сам читал. А в первом классе у меня был учитель Савва Иванович, который и братьев учил. Был у него френч — царское выражение — воротничок бархатный, пальто. Рослый, образованный человек. А потом переехали в другой хутор Хачивань, где я закончил первый и второй класс. То, что преподавали, я знал, меня и Петьку-сверстника перевели в третий класс в соседний хутор: в нашем не было третьего и четвёртого класса.

Был учитель Иван Фёдорович с протезом вместо ноги, участник гражданской войны. Он позанимался с нами в сентябре, а потом сказал, что мы многого не знаем, и нас снова перевели во второй класс. Мы закончили на «очень хорошо», оценки «отлично» тогда не было. Как мы скажем, что нас с Петькой перевели опять во второй класс? Ведь мы старались, но Анна Ивановна нас не научила. Но мы знали в то время на «два» и на «пять». Время было тяжёлое, дети в этом возрасте быстрее взрослели в мыслях и рассуждениях. Петька был 24-го года рождения, а я 25-го. Он был старше меня и умнее.

«Петька, давай пойдём к Ивану Фёдоровичу и попросим, чтобы он нас оставлял без обеда и учил, пока учитель проверял тетради». Мы пришли, постучали к Ивану Фёдоровичу, а он тетради проверяет, оставляет, идёт домой уже без них. Мы знали это, постучали, он открыл. Мы вошли, я оказался первым около Ивана Фёдоровича. Тогда против старшего никто не смел ничего плохого сказать. И я сказал, чтобы никому не было обидно, что Анна Ивановна нас учила и уже больше знаний мы от неё не получим. Предложил, чтобы мы приходили после обеда, учились, чтобы не ходить во второй класс. Он согласился, сказал только: «Берите завтра хлеб, поесть после обеда».

Мы учили всё, что он задавал. Он был учителем с большой буквы, в отличие от Анны Ивановны, которая лишь немного знала грамоту. Сидим, занимаемся. Уже догнали учеников по учебникам. На зимние каникулы учитель сказал нам, чтобы мы после Нового года приходили в четвёртый класс во вторую смену. Мы подумали, что ослышались, ведь это ещё не первое сентября, пришли в третий класс, сели на свои места.

Закончился урок. Учитель нас оставил и сказал, чтобы приходили в четвёртый. К Новому году мы закончили все учебники третьего класса. За один год с Петькой закончили третий и четвёртый класс на «хорошо». А тогда в четвёртом классе были даже экзамены. Сдали экзамены на «хорошо» — русский язык, математику, естествознание — как бы на «отлично». Перешли в Вознесенскую среднюю школу за 12 километров от хутора в пятый класс. Петька погиб во время войны, его взяли на фронт раньше меня.

Моей маме как-то цыганка нагадала: «Этот баранчук (парень), береги его, ты с ним будешь жить, нигде его не оставляй». Она подчинилась цыганке, берегла меня, добывала еду. Была лошадь мёртвая, остались только кишки, мать их выпускала, приносила домой и варила, был жуткий запах и вкус. Но мы ели. Она чудом как-то сохранила меня и сама осталась жива.

Переехали в 1935-м году потом на другой хутор — ничего не взяла, только меня. Тогда люди были добрые, одна женщина пустила нас на квартиру. У неё была девочка моего возраста и мальчик. Её муж умер в голод, она с детьми осталась. Мама работала в колхозе, я ходил в школу. Закончил 7 классов, а потом началась война.

— Как Вы узнали о начале войны?

— В колхозе был один батарейный приёмник «Родина», им руководил Вася-колхозник. Люди приходили, услышали, что звук идёт оттуда, поднялись, заглядывают, кто говорит. Тогда, ведь, люди не знали. На лето приезжала тракторная бригада и стояла недалеко от хутора. В то время я был грамотный: меня часто приглашали на колхозный двор читать газету. Я читал лучше всех, был в курсе событий, больше понимал.

Верховой проехал по хутору и прокричал с сельского совета: «Война началась!». Я пошёл к радиоприёмнику, услышал первое выступление Вячеслава Михайловича Молотова: «Победа будет за нами!». Это его слова, уже потом сказали, что Сталин первый сказал. Ничего подобного. Сталина и не слышно было.

Ездили на лошади, стучали в каждый двор, сообщали. Потом, уже после войны, я многое узнал. В 2000-е годы я слышал, что Сталин поддерживал хорошие отношения с Гитлером, в апреле отправлял ему поздравительную телеграмму с Днём рождения, в 20-х числах апреля.

С началом войны все как-то поникли. Говорили, добра не будет, и это надолго. Неизвестно, выживем или нет. Всех, кто пришёл с армии, отправили под гребёнку, на фронт, всех молодых со слезами забирали на войну. И многие не вернулись, полегли на фронтах. Тупость, всё-таки. Я анализировал, кто грамотный был? Тухачевский заканчивал офицерские курсы царской армии. А кто такой Будённый, Ворошилов? Неграмотные люди. Сталин закончил церковно-приходскую школу.

— В 1942-м году Ваш район попал в оккупацию?

— Да. В это время никакой власти не существовало, затишье, работ в колхозе не велось. Председатель был, а власти не было. Это был август 42-го, я был во дворе с другом Федей Мартяшем, мальчишкой чуть младше меня. Смотрим: какая-то пыль стоит, ждём, а она приближается. Стоим около плетня, смотрим, едут немецкие машины, сидят немцы с винтовками, автоматами. Некоторые машины тянут пушки за собой.

Кавалькада проехала. Через день появился один из предателей, полицейский. Я помню его фамилию — Хабаров. Когда немцы пришли, он появился в немецкой форме с повязкой на руке, командовал. Я старался не высовываться. Мы сидели больше дома. Зимой в 42-м году забирали людей, угоняли в Германию на работы. Мы уходили днём в поле, в скирд соломы прятались на весь день, ночью возвращались.

Так нас и не забрали, ребят 1924, 1925-го года рождения. Сплошной облавы у нас не было. Когда немцы уходили, никого не забрали. Были предатели. Мой сверстник Грунев выкопал землянку около речки и прятался там, его не забрали в армию. Нас забрали, а его нет. Когда пришёл с войны, я узнал, полицаи взяли «за жабры», дезертира взяли. В сельсовет передали сведения, кто подлежит призыву, в военкомате ответили, что его нет. Выследили его. Собаке — собачья и смерть.

Когда наши пришли, мы никого не видели, нам сказали с сельсовета. Приехали, сказали, что освободили. В Вознесенскую пришли в первую очередь. А наш хутор был заброшенным. Нам сказали, что 20 января 1943-го года было освобождение.

— Как Вы попали на фронт? Как Вас призвали?

— Меня забрали на войну в возрасте 18 лет, 10 февраля 1943 года. Прислали повестку. У нас жили родная сестра с семьей. Прислали повестку и двоюродному братику, который остался в оккупации, списан с войны, рука держалась на кусочке. И младшему Серёжке тоже, наверное, пришла повестка. Нас снарядили. Положили в мешок курицу, хлеб, пришли с Колей в военкомат в Лабинскую. Пешим через Курган и на Краснодар нас повели, переодели в военную форму.

Я попал вначале во вторую гвардейскую стрелковую дивизию, сейчас называется Таманская дивизия. После войны я не был в ней ни разу. Полк не помню, батальон — тоже. Есть документ: стрелок, 18 лет. Первые боевые встречи у меня были в Краснодарском крае: Краснодар, Славянск, Красноармейск, Крымск и Кавказские горы, — это начало, но там ничего интересного не было. Это было трудное время, когда было мало боеприпасов, оружие было трёхлинейка.

Потом, во второй половине 1943-го года, наша промышленность начала давать столько оружия, сколько действительно требовалось для фронта. Это моё личное впечатление. В это время наши самолеты начали господствовать в небе, а до этого были И-16 — верткие истребители, коротенькие, имели на вооружении только обыкновенные пулемёты ШКАС, приспособленные для самолёта, они не могли поразить никакой фашистский самолет: скорость была мала. А когда появились истребители ЯКи, МИГи и так далее, началось наше превосходство в воздухе. Фашистские истребители Мессершмитты, когда видели наши самолеты, сразу удирали, боялись.

— Как Вы получили первую контузию? Что можете рассказать о периоде лечения?

— Я получил первую контузию под станцией Крымской, сейчас город Крымск. Спасибо, люди меня выкопали. Во время обстрела я находился в маленьком окопчике глубиной, как стол, на коленях стоял, винтовка стояла штыком вверх. Я пригнулся во время обстрела, чтобы спрятаться от снаряда, меня и присыпало комьями земли.

Солдаты находились в окопе в районе двух-трёх метров друг от друга, рядом был мой брат. А когда закончился обстрел, он посмотрел: штык торчит, а окопа не видно. Но он знал, что я должен быть где-то рядом. Винтовка торчит, должен быть здесь солдат. Брат и другие солдаты выкопали комья земли и освободили меня. Я бы так и остался зарытым, если бы не было винтовки со штыком. А позже братик мой погиб. Меня отправили в госпиталь, а потом я попал в 61-ю стрелковую пехотную дивизию. Здесь было лучше, никакого сравнения. И вскоре нас перебросили с Кавказа на Украину — 4-й украинский фронт, где в своё время действовал Махно.

Здесь расскажу один факт. За полтора месяца меня в учебной роте выучили на сержанта и командира пулемётного отделения «Максимки». Во время одного местного наступления я бежал с «Максимкой». Смотрю: наша стрелковая цель упала, немецкий пулемётчик на крыше засел и в слуховое окно ведёт обстрел в стороне от меня. Увидел всплески этого огня, сориентировался, развернул «Максимку», дал очередь по цели, потом ещё раз «та-та-та-та», и он замолчал.

Да, часть солдат погибли, но я вовремя уничтожил вражеского пулемётчика, и наши солдаты поднялись и побежали дальше. Я с «Максимкой» продолжил путь. 11 сентября 43-го меня ранило в плечо обыкновенной пулей, не разрывной. А на войне так — ранило, значит, живой, отправят в госпиталь, а убили — «Царствие небесное». И меня повезли в госпиталь аж на Урал.

Рентгена тогда не было, мне наложили гипс, и моя рука стала, как крыло на подпорочке. Отправили меня в город Сатка Челябинской области, где был магнезитовый завод, выпускал какой-то химический элемент, нужный для промышленности, союзного значения. Недалеко был Златоуст, где в своё время ковали сабли для нашей армии. Когда я выздоровел, меня отправили в батальон для выздоравливающих в Челябинск. А, так как я сержант, я мог ходить по зданию бывшей школы. Мне разрабатывали руку. За один конец палки берёт санитар, а за второй берусь я. Санитар потихонечку начинает вращать конец палки, и моя рука начинает двигаться. Доктор наблюдала и говорила санитару, чтобы он аккуратнее дёргал, но после очередного движения я потерял сознание.

Меня положили на кушетку, привели в сознание. Адская боль пронизала руку, видно, разорвались мышцы, так как рука не была разработана. В другой раз так же разрабатывали, и доктор уже ругала санитара и говорила, что его и отправит на передовую, если он будет неаккуратен. Санитар тоже был из выздоравливающих. И он опять крутит, дёрнул, мне опять стало плохо, но сознание не потерял. Положили меня на кушетку, дали нашатыря понюхать.

В определённое время к нам приходили «покупатели», забирали выздоравливающих. Ну, я решил тоже убежать. Смотрю, строятся солдаты. И я приспособился, встал в строй. Приходит «покупатель», зачитывает фамилии, чьи документы отдали в санчасти. Спросил, кого не перечислили. Я вышел вперёд. Спрашивают: «Почему нет документов?». «Не знаю», — ответил я. Пошли в санчасть. А в санчасти показатель — чем больше вылечили, тем лучше. Так я и «выздоровел». Таким образом, я попал в часть, какую — не знаю. Оказалось, в тяжелую самоходную артиллерию. Распределяли по количеству оконченных классов, у меня было семь.

— Константин Фёдорович, можете рассказать о процессе обучения на командира самоходных орудий?

— Нас (с образованием 7 классов) выбрали и привели в казарму — учебное подразделение, где обучают на командиров самоходных тяжёлых орудий. Месяца полтора мы учились в Челябинске, в заведении недалеко от цирка. Я себя не жалел, овладел полностью оружием, которое мне было доверено, всегда мог поразить цель, доступную мне по моим боевым качествам.

Я точно определял расстояние. Обучились, нас направили на Челябинский Тракторный завод, а там и в 333-ий гвардейский тяжелый самоходный артиллерийский полк. Получили боевые машины — самоходки ИСУ-122, и на полигон, где проводилась проверка боевой машины, ходовой части, стрельбы, проверка приборов. Выстроили наш полк, нашу батарею, объяснили: первые три снаряда по мишени с остановки, вторая мишень — с короткой остановки, а третья мишень — сходу.

Я был очень старательным, хорошо овладел орудием. Первый снаряд был мимо, второй снаряд — поразил, сбил свой щит. Смотрю, а товарищ выстрелил трижды и не попал, стрелял хуже меня. Я развернул пушку и уничтожил его мишень. Пошёл со второго снаряда, сбил, третью сбил, один снаряд остался у меня в запасе. Командир спросил у меня, почему я сбил чужую мишень. А я сказал, что «сам погибай, а товарища выручай», — слова Суворова. И с этой мыслью я помог товарищу уничтожить мишень, другой мысли у меня не было. И мне три наряда вне очереди дали. «Есть три наряда вне очереди», — сказал я и встал в строй.

Командовал стрельбами генерал, он стоял на вышке и видел, что я сбил другую цель. И он мне там же объявил благодарность. Таким образом, наказание нижестоящего командира отпало, и я получил поощрение, а наряды отменили. Нас грузили для формирования РГК. Я этого не знал. Командир нашей батареи, гвардии капитан Болотников — хороший был мужик.

У танкистов, самоходчиков отношения в коллективе всегда, я помню, были хорошие, каждый знал свои обязанности, чётко их выполнял. Нет такого, как в пехоте, чтобы приказывали, командовали. Все были дружны, на равных. Это моё впечатление. Начальник штаба полка, гвардии капитан Солоков. Почему я запомнил фамилию, он наказывал офицеров, лишал денег. Деньги же переводили в семью, а он лишал денежного довольствия. Меня это не касалось, я был в звании гвардии старшина, командир тяжелого самоходного орудия. В моём подчинении был заряжающий и я непосредственно находил цель и производил выстрел.

У меня была 122-миллиметровая самоходная артиллерийская установка. ИСУ-152 наш полк не получил. Я считаю, это даже лучше, потому что 152-ая не имела права производить выстрелы сходу, потому что могла ходовая часть повредиться от отдачи. А 122 на отдачу на самоходку и на ходовую часть не влияло. Поэтому я сходу мог стрелять по любой цели противника, в любом режиме, это, я считаю, было нашим преимуществом.

У нас был 333-ий гвардейский тяжёлый самоходный полк — это военный, а обучался я в Челябинске — это 33-ий учебный самоходный полк. Помню начальника штаба, чудесный офицер, был как отец для молодых солдат. Механик-водитель был Саша, фамилии не помню. Знаю, что он был москвич. В экипаже обращались по имени. Некогда было обращаться по званию, не было на это времени. У командира машины, младшего лейтенанта, который никогда не был на фронте, сложилась печальная судьба.

Я-то уже был. Он открыл люк и наблюдал, снаряд ударил по люку, превратив его голову в лепёшку. Случилось это в первый же день боя. Вытащили из машины и положили. Я был сам за командира, сам стрелял и уничтожал цель, а команду давал Болотников, командир нашей батареи. Все помнят танковые бои под Прохоровкой, о них много рассказывали.

Такое сражение было и у нас. Только там армии были, а у нас — бригада, наша батарея была передана танковой бригаде. Номера не знаю. Нас встретили также немецкие танки, точно так же горели и взрывались, слетали башни. Наша самоходка имела броню толщиной с высоту ладони. А башня не вращается, приварена, выдерживала немецкие снаряды. Немецкие же от снаряда получали трещины, загорались или разрушались. Наша самоходка не горела, я этим горжусь. Но горела земля.

Днём было темно, не видно неба, только копоть и трудно дышать. Задача была опередить противника, я должен был выстрелить первым. Кто первый ударил, по кому, я не видел. Я нигде столько пушек колесных не видел во время войны, трижды был на фронтах, на Северо-Кавказском, на 4-м Украинском и вот этот, первый Прибалтийский фронт – операция «Багратион». Очевидно, противник знал, что силы у него не было, танков столько не мог дать, а орудия мог.

Когда мы прорвали оборону, нашу лавину невозможно было остановить, все ломали, корёжили. Мы двинулись вперед. Это сражение было в Шумилино — боевое сражение, операция «Багратион». Услышал я, как Путин на Параде Победы упомянул эту операцию, а больше я не слышал, чтобы упоминали. Я рад и горжусь, что был её участником. На фотографии — пиджак с наградами, самоходка этой операции, точно та, которая была у меня в 1944 году. И фотография моя. Мне помог социальный работник сделать монтаж. Мне 19 лет.

Владению оружием меня не обучали. Оружие было трёхлинейка. У нас был назначен командир взвода, показали, как заряжать патроны, куда вставлять обойму. После выстрела винтовки гильза вылетает. Никаких мишеней не было. Нас сразу направили на фронт. Мы представляли себе фронт и передовую как некую цель за колючей проволокой, но никакой колючей проволоки не было. Мы не понимали, где немцы, никто не объяснял. Первые наступления были без артподготовки, без пулемётного огня. Никаких пулемётов мы не видели.

Молодых парней 1924-го, 1925-го года рождения, которые пошли впервые в атаку, косили, как цыплят. Гибли ребята. Невозможно вспомнить без слёз. Разведки не было. Не знали, где пулемёты. Нас косили. Как я выжил? Наверное, Бог спас. Я помню, командир батальона погиб от этого обстрела. В станице Крымской меня первый раз и контузило, а братик мой погиб. Тяжёлые бои были.

— Самоходка была именно длинноствольная?

— Вот, точно такая, родная самоходка, родная пушка. И шасси такое же. Один из эпизодов был, не знаю, стоит ли рассказывать. Один из снарядов подбил. У самоходки есть нижние катки и верхние катки. Так вот, ось верхнего, поддерживающего гусеницу катка была снарядом или болванкой нарушена, каток повернулся и не давал двигаться нашей самоходке. Механик-водитель по моей команде развернул чуть бочком, мы были как бы в затишке и заряжающим слоником и кувалдой еле-еле отвернули поддерживающий каток, отвели, чтобы гусеница могла работать, продолжили свой путь. Это было на второй или третий день наступления. Мы двигались по белорусской земле без катка. Белорусский президент меня наградил.

— Вы видели в первых боях живых немцев?

— Видел немца издалека в первом бою. Обучил меня, как действовать на войне, Кателкин дядя Лёня, участник гражданской войны. Учил, как выжить на передовой: «Знай, когда поднимается цепь, чтоб наступать, не жди, пока все поднимутся. Ты первый подхватывайся и беги. Быстренько пробеги, бах, упал, обязательно отползи в сторону, пока другие добегут. Когда другие начнут, по ним будут стрелять, по тебе не будут, потому что ты уже лежишь. Опять услышал затишье, что все попадали, ты подхватывайся и опять беги вперед. Пробежал десять-пятнадцать метров, опять падай, в сторону отодвигайся. Винтовку держи наготове, жди опять, пока тебя догонят».

Вот, такая наука была. Я и придерживался её во время боев, поэтому и остался жив. Я мишенью никогда не был. Не был последним, был впереди. Поэтому по мне не успевали стрелять.

«Вот, видишь, кочка, ложись за кочку, делай лопаточкой углубление, чтобы голову спрятать. Если осколок будет лететь от мины, чтобы тебя не поразил. Старайся окопаться, в первую очередь, над головой». Сколько я этих окопчиков сделал, никогда не жалел. И вот, эта наука меня спасла. Я видел каждую кочку, каждый кустик.

«За кустом не прячься. Противник знает, что за кустом кто-то прячется. Ты дальше от куста. Если есть канавочка, ложись в канавочку, переползай. Не делай запас в вещмешке, чтоб было только две портянки, сухарь и кусочек сахара. В фляжке — вода. Может быть, патроны». У меня был вещмешок с патронами, сухарь, кусок или два сахара. Портянки завернуты. Был налегке. Где-то захватили склад и всё гребли себе в мешок, у меня ничего не было. Консервы я брал, не ел два или три дня, все ели сразу, смотрю, никому не плохо, только тогда ел. Котелок был привязан и ложка. Я никому никогда не верил. И он сказал: «Никому не верь, они сами не знают, отравлены или нет. Ты выжди. Два-три дня не поешь — ничего не случится».

Котелок обязательно был привязан и ложка. Я ходил в обмотках, ложку клал в вещмешок. Она требовалась раз в неделю. Передадут сухарь или кочан кукурузы вместо еды, сырой. Я разламывал и ел. Что могли доставать, то и давали. Коммуникации были разбиты, распутица.

На ногах ботинки с обмотками — это хорошо! Я научился заматывать обмотку, чтобы во время движения не развязалась. Она и выручала: набрать с колодца воды, например, Тебе вёдрами воды не принесут: никого нет. Развязал и обмотками одну портянку с другой связал, котелком набрал водички. Попил, обмотки замотал. У человека предчувствие есть. Я знаю. Меня давно не ранило, а куда ранит? В тело, в голову — нельзя, я не допускал. Возможно, должны ранить в ноги. И я умышленно одел ботинки и обмотки, не сапоги. И ранение было через обмотки. Когда нога была перебита, обмотки ее держали, чтобы она не отрывалась и особенно не вертелась. Так обмотки меня спасли.

В пехоте у нас была обыкновенная серая шинель. В Краснодарском крае выдали шинель, а после ранения я пришел в 61-ую стрелковую дивизию, там выдали куртки-ватники. Это хуже: она короткая. Натянешь на себя — ноги открыты, натянешь на ноги — сам открыт. А зимой шинель и телогрейка-фуфайка под шинель — было удобно. Неудобно, что две, но по-другому никак. Зимой очень трудно было: холодина, намокнешь, застынешь, на тебе всё в грязи застывает. В кино показывают здание или блиндаж. Какой блиндаж? Поля. Еле успевают окоп вырыть, поэтому он в грязи. На Кубани выкопаешь окоп, ляжешь, а вода подступает, воду греешь.

Первое моё ранение было контузией, а самое опасное ранение было на Украине. Я был сержантом-командиром пулемётного расчёта «Максима». Наступаем, и от разрыва мины осколок проломил мне каску, ударил осколок, проломил треугольником, и каска кожу мне содрала. Каска удержала убойную силу осколка. Я снял каску с убитого красноармейца и надел другую. Быстро всё заживает на молодом организме. Каску во время боевых действий я всегда носил. Противогаз и каску. В противогазе я никогда не откручивал гайку, шланг от коробки. В Кавказских горах на Голубой линии применяли газы. Я не попал, но нас заставили трое суток не снимать противогаз.

Так я лёгкие подорвал, снял маску, когда отменили. Некоторые откручивали коробки, я не откручивал, всегда терпел. Дыхательные пути подорвал. Фляжка воды всегда была, хоть плохой. Возьмёшь, прополощешь рот, выплюнешь. Фляжка была стеклянная. У фрицев — алюминиевая. Котелки у них были плоские с крышечкой, а у нас — круглые. Люди тогда не понимали, Будённый, Ворошилов, а я считаю, котелок зачем, удобно было варить кашу в гражданскую войну. В эту войну кашу варить некогда было. И круглый котелок не нужен, плоский удобнее. И крышечка в плоском котелке — как дополнительная посуда, удобно.

— Носили ли с собой гранаты?

— Да. Лимонка всегда у меня была. Запал — отдельно, граната — отдельно. В войну я себя не жалел. В школу я ходил 12 километров и обратно, ноги были крепкие. Гранатами пользовался. В первую очередь, бросаю гранату, а потом мигом кидаюсь туда. Вскакиваешь в немецкую траншею. Сила у меня была: я сельский парень. Я знал: если кто будет в траншее, я его легко одолею. Старался сразу сделать запас гранат. У убитого красноармейца брал. Граната была всегда при мне.

Когда был контужен, в госпиталь притащил лимонку. Доктора понимали. У меня плохая речь была, руки-ноги не слушаются, трясутся. А я молодой. Кому я такой нужен, кто за меня замуж выйдет? На меня противно глядеть будет. Лимонку я под подушкой берёг. Доктор взял лимонку и сказал, что переведёт в другую комнату: «Не майся дурью. Выздоравливай». Перевел в апреле. В это время на Кубани начинают цвести сады. Нас в комнате четыре человека было. Они легко ранены, сами ходили. А сестричка мне помогала, выводила на свежий воздух, одеяло стелила, обед приносила. Пчёлки летали вокруг. И доктор говорил: «Отдыхай, следи за природой», — и давал мне лекарство. Я постепенно выздоровел. Долго заикался, учился в техникуме и контузия отражалась на мне. Спасибо людям, относились с пониманием. Лечился.

— Были ли у солдат вши?

— Конечно, было столько, что разведёшь костер, трясешь одежду, а они трещат на огне, лопаются. Была санобработка. Одежду грели в металлической бочке, вши прожаривались. Заедали сильно, особенно, по швам, где одежда плотно прилегает к телу. Жили и в шапках из искусственного меха. Прогреешь её, она становится странной, не налезает.

Было просто бедствие. В банный день было положено по два котелка воды. Что ты ими сможешь помыть? Польёшь на голову, по себе грязь размажешь и всё. Потом выходишь, надеваешь прожаренную одежку на себя и становится легче. В самоходно-артиллерийском полку вшей не было. Для меня было развлечение: я сухой, в чистом, оружие защищало, я не боялся, что меня ранят, немецкие снаряды нашу броню не пробивали. Я находил цель, снаряд попадал в неё, я знал, как поставить пушку, хорошо определял расстояние. Знаю, какой высоты телеграфный столб, хата.

— Давали ли на фронте по сто грамм?

— Никогда не давали. Нам не давали. В госпитале давали вино иногда. Красное сухое виноградное, глоток-два. Фронтовых ста граммов я не видел. Очевидно, давали тем, кто был в обороне, а мы не находимся на одном месте.

— Что Вы можете сказать о надежности пулемёта «Максим»?

— В гражданскую он был надежным, в нашу — нет. Тогда были цели. Не было столько мин и автоматов. «Максимку» тащить и пользоваться им было не удобно, но он хорошо поражал цель. Вода была не везде, а в него надо воду заливать. Мочились туда, иначе нельзя было: ствол перегревался.

Он был очень тяжёлым. Щит тяжелый, лента, патронов целый ящик. Ящики надо было с собой таскать. Три человека, я был третьим. При переходах пулемёт разбирали. Ствол, станок, патроны. В горах Кавказа командир отправил нас троих за водой. Мы спускались, и нас заметили, обстреляли. Один погиб. Мы вернулись и воды не принесли. По трое суток воды нет. Ладно бы, еды, но вода должна быть. Набивали ленту вручную. Холсты, конопляная мешковина, — недостаток. Они намокали: погоду не закажешь. Мой пулемёт стрелял, я им хорошо владел.

— Знали ли Вы, за что воевали?

— Знал. За святую Русь, русский народ. Тогда 18-летних с только винтовкой расстреливали из автоматов. В самоходной артиллерии для меня был рай. Я знал, что врага я уничтожу. Ощущал такую защищённость. У немецких танков броня трескалась, суховатая, а наша броня была пластичной и только расползалась. У немецкого танка пушка была короткая. Поражающая сила зависит от длины, так что, они далеко не стреляли. А наш ствол на 12 километров стрелял. Немецкие танки убегали.

— Какое отношение было к немцам?

— Тогда всех ненавидели, уже после войны многое разъяснено было. Не все немцы хотели воевать.

— Каким образом заряжается снаряд в самоходке?

— Раздельно. Отдельно снаряды, отдельно заряды. Шли на прорыв «Багратион», наш командир батареи — молодец, гвардии капитан Болотников. Загрузили на пол заряды и снаряды. Я стрелял и не оглядывался. Знал, что хватит снарядов.

— Константин Фёдорович, когда Вы получили медаль «За отвагу»?

— На Украине с пулемётом. Было местное наступление без подготовки. В батальоне были другие пулемётные расчёты и мой. Мой расчёт остался целым, а другой погиб, но пулемёт остался с заряженной лентой под носом у немцев. Я знал распорядок фрицев, когда они едят, меня командир батальона послал вытащить этот пулемёт. Ему надо было отчитаться. Я подполз и задним ходом вытащил пулемёт. Не дотащил его до исходной позиции, началось наступление. Я отразил атаку, за что мне и дали медаль «За отвагу». А орден Красной Звезды — за операцию «Багратион».

— По Вашему мнению, что значит хороший командир в пехоте?

— Думаю, это тот командир, который честен, не придирается по пустякам. Понимает, что значит можно, а что — нельзя. У меня не было плохих командиров. Если ты надеваешь штаны, идёт командир, а ты не успел управиться. Как ты сможешь его поприветствовать? Он должен это понимать. И мой командир не требовал, а другие не понимали, считали, что ты должен быстро управиться.

Хороший командир всегда понимал границы возможного и невозможного. Его нужно всегда уважать и подчиняться. Во второй гвардейской стрелковой дивизии люди приходили с гражданки. Трудно, уставали, подремать, поспать надо, а кого-то в наряд одних ставят каждый день. Другой будет говорить, что уже был три раза, я так не говорил. Командир заметил, что я чаще всех в наряде находился без отдыха, поэтому другому дал три наряда вне очереди.

— Из Вашего подразделения отправляли кого-либо в штрафные роты? Были ли перебежчики? Люди из Средней Азии?

— В штрафные роты не отправляли. Выстроили наш полк и ещё два буквой «п». Дезертиров расстреливали перед строем, в присутствии всего полка. Они старались спрятаться за чью-то спину. Перебежчиков не было. Последний расчёт был — казах, киргиз и я. Самым лучшим был обрусевший казах, а самым неграмотным — киргиз.

— Была ли у Вас такая мысль: неужели не доживу до конца войны? Чего больше боялись: погибнуть, попасть в плен?

— Была такая мысль. Дал Бог, есть внуки и правнуки. Все хорошие. Железнодорожник, на пенсии, занимаюсь мёдом и кормлю родичей, сколько хочу. Верил, что не убьют. Знал, что ранят.

— Каким было отношение к пленным?

— У меня была задача — идти вперёд. А к пленным презрение было. Двоякое чувство. Может, его заставили? Ведь Беларусь, Украина, Россия, — один народ. Языковые наречия разделились, связи не было, родство ушло. Возникли свои языки, а нравы одинаковые. Некоторые говорят, что я националист. Что в этом плохого? Я люблю свою нацию. У меня товарищи — евреи, латыш, карел, мы дружим. Есть друзья — семья кабардинцев. Познакомились через внука, их сын учился в институте, жил у нас, как сын. Они приезжали сюда.

Я читал Конституцию, в статье 5 обозначено: наше государство многонационально. Я уважаю все нации, но я не уважаю тех, кто хочет сидеть на нашей земле, питаться за наш счёт и, при этом, говорить плохо о нас.

Армению русские покидали в девяностые годы, я читал, что военных выгоняли из аэропорта, из Грузии выгоняли.

В Азербайджане до сих пор есть русские, во многих учебных заведениях обучают на русском языке. Русских не выгоняют. На Русском хуторе, недалеко от Михайловки, от нас армянин подрезал на вечеринке русского парня, ему это позволено? На нашей улице имени Героя Советского Союза Бурмистрова, подводника, на скорости 120 километров в час на иномарке армянин сбил русского дедушку, его только забор остановил. В нашем районе большинство — армяне. Я не против армян, но они командуют. Армяне пошли с Ирана и попали до нас — слова писателя. Прошли через Грузию.

— Вы курили?

— Курил. Спичек не было, было кресало. Во втором эшелоне был Петя Хаванский, развёл костёр в сырую погоду из молодых веточек. Раздул огонь погреть руки в окопе. С нами были младшие командиры. Петя замёрз, а мы говорили, не надо: немец заметит дым. Третья мина разорвалась и попала Пете в ягодицу.

— Чем занимались в минуты отдыха на войне? Песни пели?

— Сидел в окопе. Затвор чистил, патроны надо пополнить, сто патронов. В затишье письма не писал. Есть удостоверение — красноармейская книжка, обернута бумагой из ящика для патронов. Было там не до песен. Ночью приехала кухня давать нам еду. Стоим до кухни за своим пайком нашим взводом. Один солдат стал оседать, оседать и осел. Шальная пуля попала в голову. Не на фронте, во втором эшелоне человек погиб, не получив своей еды. Не знаю, можно ли считать, что он погиб смертью храбрых.

— Что с Вами было после войны?

— Вернулся я с войны из-за ранения. На войне не бывает случайностей. Снаряд немецкой пушки уже на территории Беларуси попал, и я первый выстрелил в неё, полетели клочья и, пока мы перезарядили, его снаряд попал в щель между стволом и броней. На снимке — крапинки от пуль. Так нас подбили. Тело пушки под ударом снарядом раздробило. А у нас снаряд был приготовлен в стволе, распороло тело пушки и открылся затвор, но снаряд был не поврежден. Приказ поступил — покинуть машину.

Выскочили механик-водитель, радист, заряжающий, я последний прыгал на землю. Очередь подкосила мою ногу разрывными пулями, образовав два отверстия. Я с того времени ношу в себе осколки. Меня за шинель вытащили из болота, и экипаж другой самоходки меня вывез. Так я оказался в госпитале, лежал на вытяжке. Доктор не знал, сколько пуль вытянуть, но сколько вытянул — за те спасибо. Я закончил войну в госпитале. Эти снимки сделаны уже в Ставрополе.

Я вернулся в родной колхоз по инвалидности. Моя одноклассница приехала на каникулы и позвала в железнодорожный техникум в Ростов, где дают карточки на хлеб по 600 грамм, есть в общежитии комната для инвалидов войны, металлические кровати. Я выдержал экзамены. Ходил на костылях и работал, осколки двигались и раны открывались. Ходил по госпиталям и больницам. Я хожу сейчас с палочкой, инсульт поразил. Даже палочку бесплатно не дали, ходить по комиссиям надо.

— Константин Фёдорович, большое спасибо за беседу!

— Не стоит благодарности.