Неплюева (Дуда) Валентина Федоровна

- Меня зовут Валентина Федоровна Неплюева (в девичестве – Дуда). Родилась пятнадцатого октября 1922-го года на станции Называевской Омской области в многодетной семье. Нас было пять девочек. Мама, конечно, не работала. А папа железнодорожником был, путейским рабочим.

Папа, Федор Николаевич, 1893 года рождения, из Белоруссии, из рабочей семьи. В царской армии служил сигнальщиком, трубачом – подъем – отбой! У начальника штаба был в подчинении, а так он не воевал.

Потом был в Белой армии. И, когда Колчак забрал какую-то часть войск в Омск, папа тоже оказался в этом городе. Служил в резиденции Колчака. И там начальник финчасти полка имел прислугу. А у полковника прислуги не было.

Мамина семья – отец, мать и три дочки, одна умерла в дороге, во время Первой мировой войны бежала от немцев. Когда уезжали, им сказали, чтобы вещи не брали. Разрешили взять с собой только крутки две льна и льняного полотна. Паустовский очень хорошо об этом написал.

Их привезли в Омск. Мама была поварихой. Познакомилась с папой, кормила его. А папа был здоровый такой, высокий, еды много надо было. Ну, и полюбили они друг друга. Потом мамина семья уехала обратно, в Белоруссию, а мама осталась с папой. Одна, без родных, без знакомых.

Когда распустили армию, папа устроился на работу на железную дорогу. Там у него земляк был.

Папа рассказывал, что приходили эсэры, коммунисты – агитировали, просили записаться в свою партию. И папа записался в коммунистическую, но только как сочувствующий. Тогда, прежде чем стать коммунистом, членом партии, нужно было быть сочувствующим.

Так получилось, что сначала на один разъезд папу отправили, потом на другой. Затем на станцию Называевскую Омской области. Папа был уже старшим путевым обходчиком.

Нас уже 4 девочки было, и мама беременная была. А папу послали коллективизацию проводить и колхоз создавать – папа же сельский человек. Ему сказали, что больше послать некого, у него авторитет хороший, в общем, начали его хвалить, и папа поехал. Это был конец 1930-го года. Папа месяца два, наверное, собирал население, рассказывал о пользе колхоза. А потом взял и уехал, потому что мама родить должна была. И его исключили из сочувствующих. Позже опять в партию приглашали, но он отказался.

8 января 1931 года мама родила ещё одну девочку.

- Валентина Федоровна, как люди отнеслись у вас к коллективизации?

- Мы жили на железнодорожной станции. У нас сначала организовали коммуну Ленина, куда собрали бедное население. Мы, школьники, ходили туда помогать полоть грядки. И этой коммуне первой дали колесный трактор.

Потом у нас образовался колхоз. Между прочим, у нас хорошая земля была и неплохие урожаи. Все сдавали государству. Если корову имеешь, и она отелится, то телочку сдавай государству. И за это деньги платили. А бычка можно было оставить для своих личных нужд. Очень важно было, что можно было купить какую-то мануфактуру, кастрюлю какую-нибудь, лопату. Кооперация была.

- Как я понимаю, голод 1930-х годов не затронул ваш регион?

- Да. Але, самой младшей, было 7 месяцев, и для нее даже пряники, печенье давали на паёк. Материал, ситец давали, который нигде не купишь. Так что было очень хорошо.

Еще папа тележку купил и бычка стал приучать ее возить, потому что нужно было дрова запасти, сена накосить. И нас, девчонок, стал брать с собой дрова заготавливать. Сами таскали на тележку и складывали. Тогда только сушняк можно было брать, заплатив за него в лесном хозяйстве. А уголь железнодорожникам давали.

У нас никакого голодомора не было. Наоборот, казахи приходили чего-нибудь купить или попросить. Помню, мама целиком, не чистя, отварила маленькую картошечку для кур, чтобы потом смешать с зерном. И пришла казашка, попросила что-нибудь. А мама как раз вытащила эту картошку. И женщина ее попросила и тут же начала есть, не чистила. Это при нас всё было. Так что казахи голодали. Наши – нет.

- Предполагаю, что репрессии вашей семьи не коснулись, хотя ваш отец в Белой армии был.

- Нет, нет. Папу же посылали уполномоченным партии по организации колхоза. И когда папа уехал из-за того, что жена рожала, его же не расстреляли. А потом еще был случай, это уже папа рассказывал. Энкавэдэшники на железной дороге пригласили его, как члена местного комитета, добросовестного, авторитетного. Они предложили ему собирать сведения о рабочих, о служащих, об их настроении. В общем, шпионить. Папа отказался, но его не арестовали за это. Но нашу семью переселили из казенной большой комнаты с кухонькой в одиноко стоящий дом – две комнаты и кухня, где даже печки не было. Все заново нужно было делать. Ну, ничего, мы обустроились. Потом хорошо жили.

- После школы вы поехали учиться…

- Да. Учитель говорил, что химия – наука будущего. Это и медицина, и удобрения, и металлургия. Поэтому, с отличием закончив 10 классов, я решила поехать в Ленинград поступать в университет на химический факультет. Папа мне выписал железнодорожный билет бесплатный, разрешалось один раз в год. Собрали мне ящичек, привязали валенки к нему и в конце августа 1940-го года отправили в Ленинград.

В общем, меня приняли. Жила в общежитии. Первый семестр мне было очень хорошо – давали стипендию.

Младшая моя сестра, 1925-го года рождения, училась в 8-м классе. Сестра старшая училась уже на втором курсе Томского железнодорожного института. И папа мне написал: «Валя, я тебя учить не могу, буду учить Нину. Мне тяжело. Приезжай. Надю, я устроил на станцию на телеграф». А я сказала, что не поеду. Я не могу. У меня стипендия есть. А Нина не получала стипендию. У нее тройки были. Но в октябре вышло постановление правительства давать стипендии только отличникам.

- Значит, у вас сначала все было хорошо?

- Я очень была счастлива, что в общежитии было очень хорошо. Пять девочек нас было. И вот экзамены, сессия. Мне нужно было сдать все на пятёрки. А у меня высшая математика – четыре. Мои девочки пошли на факультет и говорят: «Ну, как же так?! У нее бедная семья, пусть она пересдаст!» Назначили мне пересдачу.

А до этого на соревнованиях лыжных защищала честь университета. И, наверное, там простыла немножко. Я все ответила на экзамене. Но, видимо, не так четко, я не знаю. В общем, преподаватель поставил четверку. А мог бы пожалеть девушку... И меня лишили стипендии.

И папа тогда мне: «Валя, не расстраивайся, приезжай домой, будешь работать». А старшая сестра написала: «Валя, я выучусь, потом тебя выучу». Я сказала: «Нет, я не поеду».

- Как выжили без стипендии?

- В 1941-м году плохо было с продуктами и с мануфактурой. Папа телегу продал и выслал мне 75 рублей, их на какое-то время хватило. Мамины родители прислали сало из Белоруссии, 2 килограмма. Тоже поддержка. Потом через папу нашел меня мой одноклассник - устроился в Ленинграде. Пришел. А девочки ему сказали, что плохо у меня с деньгами. И он мне 10 рублей дал.

Я и сама пыталась зарабатывать. Познакомилась с дворником из Казани. К ним часто приезжали гости большой компанией. И я напросилась ей помогать… Я и снег вывозила на Черную речку за 5 рублей. Мыла, прибирала двор – когда 3, когда 2 рубля зарабатывала.

- Валентина Федоровна, а что можно было тогда на 3 рубля купить?

- Можно было неделю ходить в столовую завода электролампового имени Козицкого, что рядом был (он и сейчас там). Хлеб там лежал – бери, сколько хочешь! Горчицу, хлеб и суп брала какой-нибудь. Вот дня на три мне и хватало. Но, когда уже я летнюю сессию сдавала, у меня даже голодный обморок был. Тяжело было…

- Вас привлекали на оборонные работы? Что вы там делали?

- Я на курсы медсестер ходила, но не закончила – где-то 20-го июля нас послали на остров Декабристов на оборонную работу. Нам нужно было вырыть траншею для зенитной батареи.

А когда началась война, мы уже копали противотанковые рвы между Лугой и Новгородом, рядом со станцией Батецкой. И все время над нами летала эта Рама немецкая, все фотографировала нас. Один раз немцы даже обстреляли из пулеметов. А мы при сигнале «Воздух!» прятались и лопатами прикрывали головы.

Мы когда сошли в районе станции Батецкой, то сначала услышали, как пушки стреляют, потом уже пулеметную очередь. Одна женщина с завода какого-то, с Василеостровского района сказала: «Я взяла какой-то отравы, немцам не сдамся!» А я не додумалась. Ну, потом нас в лес привели уже...

Стрельба идет, в лесу комары, а на мне легкое платьице. Комары заели, сил не осталось. Смотрю какое-то здание деревянное. И я предложила ребятам, своим девочкам спрятаться в нем. И потихоньку ползком туда добрались.

Там колхозники хранили снопы. А потом уже, когда погода портилась, там они молотили. И щели большие были, чтобы продувало. Мы прильнули к этим щелям и наблюдали за тем, что происходило снаружи.

Вижу, что в нашем противотанковом рве примерно рота красноармейцев. Один даже с пулеметом. Хорошо, значит, нас будут охранять. А потом смотрю, они уже спускаются. И мимо нас опять в лес, в котором мы сидели. Ну, потом, наверное, часам к 12 ночи пришел военный и нас построил в шеренгу и повел по минному полю. «Расстояние лопата, след в след!»,- тихонько командовал, а мы передавали друг другу. И вот только слышно: «Расстояние лопата, след в след!». И мы пришли на станцию, но какую, я не знаю, потому что темно было.

Вернулись мы в Ленинград только 15 августа. Приезжаем на вокзал и слышим по радио: «Наши войска оставили Новгород».

- Вы уехали из Ленинграда или остались в городе?

- В Ленинграде карточная система, а университет выплатил только по 50 рублей. Хотя был железнодорожный билет (отец снова прислал, когда началась война), я без денег уехать уже не смогла. А потом мы, комсомольцы, собрались на площади университета и решили защищать город: «Погибнем, но не уедем из Ленинграда!» Среди нас было много иногородних. Но многие уехали.

Из нашей комнаты остались Клава Гордиенко из Белоруссии, Галя из Вологды и я. Вот нас трое осталось. Но даже выкупить карточки денег не было.

Однажды услышали по радио, что очень много раненых, что надо сдавать кровь. И мы поехали на трамвае на Советскую улицу, в институт и сдали. Я что-то много сдала, сейчас уже не помню сколько, и получила 120 рублей. И мы выкупили продукты.

Что дальше делать?! Пошли в университет и там узнали, что на кожевенном комбинате «Марксист» нужны не семейные рабочие, чтобы отправить на оборонные работы. Мы 27-го августа туда устроились, а 3-го сентября уже были на Карельском перешейке – копали ходы какие-то, траншеи.

Местные жители уже эвакуировались, и один дом был свободный, только комната одна закрыта. Мы – я, Клава Гордиенко, Галя Сергичева и ещё одна девушка с другого факультета, его заняли. Нам разрешила хозяйка, которая там осталась.

Тут приезжают пограничники и говорят: «Освободите! Вы идите в село, а нам в село нельзя – у нас штаб, секреты». А мы так устали! Сели на крыльцо и думаем, куда сейчас, вечером, идти? Вышел комиссар и говорит: «Ну, ладно, мы сейчас заканчиваем, а вы переночуйте». Так мы и остались в этом доме. Пограничники днем, а мы ночью.

Кормили плохо – чечевица, горох, пшено, жидкая каша. Спасало то, что в полях и огородах остались неубранные овощи. Идём и то морковку не выкопанную найдём, то капусту не срезанную.

А 17-го ноября уже копать нельзя было – было холодно, и земля стала промерзать.

- Когда вы там находились, была ли какая-то информация с фронтов, о блокаде Ленинграда?

- Ну, тогда ведь газеты были, и радио у нас не выключалось. А потом, когда пограничники с нами были, они нам кое-что рассказывали.

Про блокаду мы узнали еще в сентябре, когда были на Карельском перешейке на оборонных работах. Где-то 5 сентября был налет. Все небо было закрыто немецкими бомбардировщиками и сопровождающими их истребителями. А наши ястребки на них нападали. Мало их было, но одного немца все-таки сбили. И он выпрыгнул с парашютом. Мы так переживали, что у нас кроме лопаток ничего нет, чтобы с немцем разобраться. А его ветром отнесло в сторону от нас.

Тогда в Ленинграде Бадаевские склады бомбили. Это была уже блокада.

- Валентина Федоровна, как жилось в осажденном Ленинграде? Кто-нибудь из ваших знакомых пострадал от бомбежки?

- Когда мы приехали в Ленинград, уже многие голодали, а мы еще хорошо чувствовали себя. И потом у нас карточки рабочие сохранились.

Нам, студентам, сказали дежурить у ворот общежития, чтобы, как только налет, воздушная тревога, люди не ходили, не обозначали месторасположение завода, что рядом находился.

И вот пришла моя очередь дежурить. Дали мне противогаз и свисток. Стою и смотрю. А тут кто-то стал пускать сигнальные ракеты, чтобы обозначить цель для немецких самолетов. Какой-то мужчина погнался за ним. Я увидела и засвистела в свисток, потом с криками «Шпион, шпион!» побежала за ними. Ну, сигнальщика поймали. Но, наверное, его ракеты немцы засекли, потому что на следующий день бомба попала в наше общежитие. И попала как раз в мою комнату.

Когда мы приехали с оборонных работ, две девушки, две Наташи из нашей комнаты с другого факультета поступили в институт медицинский. И мне тоже хотелось. Но я опоздала – набор уже закончился.

Во время налета одна Наташа сидела у стола, около моей кровати. Бомба попала прямо на мою кровать и все разнесла. Фотокарточки, какое-то бельишко – все пропало. В чем была на заводе, в том и осталась.

Немного погодя, пригласили нас в красный уголок общежития для опознания тел погибших девочек. Мы очень сильно плакали.

Очень тяжело было нам после бомбёжки общежития: ни воды, ни канализации - антисанитарные условия страшные были. Холодно было, но я все-таки не простывала - у меня валенки были.

А к нам в общежитие, когда мы были на оборонных работах, подселили беженцев из Колпино. И вы знаете, они, бедные, умирали прямо в коридоре, лежали простыней прикрытые.

Мы пошли в университет и сказали, что невозможно жить в таких антисанитарных условиях. И нас переселили в здание юридического факультета, недалеко от главного корпуса университета. И вот мы за целый месяц первый раз вымылись. И, когда посмотрели друг на друга, то увидели, что от нас остались только кожа да кости, страшные были.

Потом начали работать на заводе. И нас, семьей не связанных, в конце декабря 1941-го года стали отправлять на Смоленское кладбище хоронить. Уже много трупов привозили на кладбище и просто так складывали штабелями. Два сапера взрывали, шурфы делали. А мы разлетевшиеся камни убирали и трупы из штабелей укладывали в траншею. Уже не носили, а тянули по земле. Привяжем веревочки, которые нам дали, и за ноги в траншею эту. Я все переживала, что траншеи были неглубокие. И уже после войны этих людей перезахоронили.

- Вы ведь сначала думали, что война закончится через пару месяцев…

- Было такое, но потом поняли, что война будет долгой. Со временем наступил какой-то упадок сил. Я помню, однажды шла с работы на комбинате. И в это время началась стрельба. (Уже самолётов стало меньше, а больше артиллерийских обстрелов). Падали снаряды… Я села около какого-то домика и думаю: пусть убивают. Но немного погодя как-то сумела собраться с силами, вернулось желание жить…

- Валентина Федоровна, вы смогли продолжить учебу в университете или опять поехали на оборонные работы?

- В начале февраля 1942-го года слух прошел, что университет эвакуируют в Куйбышев. А нас на комбинате посылали на заготовку дров для Ленинграда. Двое не поехали.

Мне остался чемодан с вещами девочки, погибшей в общежитии. А Галя Сергичева, которую потом забрал ее дядя, сказала: «Я возьму этот чемодан, потому что поеду на заготовку дров, а там рядом Вологда, Сокол (она оттуда родом). Отправлю эти вещи родителям». В общем, она забрала все. Дала мне только одно платьице.

Когда проехали немножко, бабушка хорошая такая разрешила нам постирать. Я повесила это платье сушиться на чердак. Так она увезла и его. Я вообще осталась почти голая. Думаю, что война, голод не отменяют порядочность и сочувствие другим людям. Но, наверное, не всем это дано понять!

И вот мы с Ниной Кушиной остались вдвоем. Она была с третьего курса. Мы познакомились, когда ехали через Ладожское озеро.

- Ехали по Дороге жизни…

- Да. А вот какая была станция, куда мы подошли, сейчас не помню, уже забыла. Там почти одни заводские были. И один мужчина умирал прямо на чемодане, лежал, скрючившись.

Потом нас по одному вывели куда-то, где машины стояли. Мы легли в кузове. Я с краю расположилась. И нас каким-то брезентом накрыли. А там была дырочка, и я смотрела, как вдоль этой дороги стояли зенитки и военные.

Переехали мы, значит, на другой берег. И нас посадили на поезд и повезли. Поселились мы в селе недалеко от лесозаготовок.

- Как жилось, работалось на заготовке дров?

- У всех ленинградцев вещи. А у меня ничего не было, кроме валенок и брюк ватных, что на заводе дали. У Нины, когда мы шли на Финский вокзал, вещи были. Она везла чемодан на тележке по земле, и я ей помогала. Мы устали. И она решила оставить вещи у каких-то знакомых. И теперь у нее тоже ничего не было. А за деньги даже зеленый лук нельзя было купить – никто не продавал. Только меняли на вещи.

И вы знаете, потому что у нас не было вещей, нас никто в бригаду не взял. Пришлось нам создавать свою бригаду из двух человек. Рано уходили и поздно приходили. Нам нужно было обязательно кубометр дров попилить по метру и сложить. А до этого – спилить деревья и очистить ветки. Для этого нам дали двуручную пилу и топор.

У леса соорудили избушку, поставили котел и бросали в кипяток муку. И вот похлёбку такую давали раз в день. Это была вся наша еда. А хлеб полагался, только если мы полтора кубометра дров сложим. Нам с Ниной было очень тяжело.

Однажды я пришла к руководителю подписать наряд. А там за большим столом сидит целая компания. И от горячей картошки пар идет, огурцы в тарелке, капуста. А я стояла, и мне уже плохо стало… И какая-то женщина говорит начальнику: «Подписывай ей быстрее, а то она сейчас в обморок упадет!» Вот что делает голод! Правда потом Нина поменяла на картошку ватные брюки, которые у нее остались от парня, с которым она дружила на третьем курсе.

Как-то нашли с Ниной недалеко какую-то усадьбу. Хрен нашли, накопали его и принесли домой. Бабушка дала нам старенький чугунок, в котором стали хрен запаривать и есть. Ну а потом клюква пошла, щавель. Позже грибы, малина...

- А почему вы не хотели возвращаться в Сибирь? Ваш отец что-то знал о вас, что Ленинград в блокаде?

- Он знал. А денег-то у меня не было! Как же я вернусь? Не поехала, потому что папу взяли в трудовую армию в Новосибирск. Кто меня учить будет? Как я буду жить?

- Связь с родителями была?

- Весной Нина где-то там разузнала и предложила: «Слушай, пойдем пополем свеклу, нам тогда продадут какой-то материал». Поработали мы, и я купила папе на брюки материал защитного цвета и отправила в Называевскую – станцию недалеко от Омска, где я школу кончала.

- В армию не пытались попасть?

- Нина умница такая! Она меня спасала. Как-то мы характером подошли друг другу, с ней мне было легко. Вот она мне как-то говорит: «Знаешь что, хватит, напилили мы дров, насмотрелись тут! Надо отсюда выбираться!»

А потом, где-то в мае услышали по радио, что набирается отряд диверсионный. И было сказано, что будет подготовка радистов и снайперов. И Нина предложила пойти в этот отряд.

(Сейчас как-то мало говорят о том, что в Ленинградской области было большое партизанское движение. У нас один историк в университете даже защитил диссертацию по блокадникам и ленинградским партизанам).

Мы были в прифронтовой полосе, и нам нужен был документ. Без него нас сразу задержат. И Нина пошла, договорилась с руководителем. Нам выписали командировочное удостоверение, дали паёк на пять дней (буханка хлеба и банка консервов). И рано утром мы направились в Акуловку. Там был райком комсомола.

Шли пешком километра четыре, и я натерла ногу ботинком, заводским. И вот мы заходим в райком. Я босая, связанные ботинки через плечо, из юбки сделала подобие рюкзака, чтобы туда положить продукты на пять дней. Хорошо, что у меня брючки были.

Дали нам два талона в столовую супчик покушать и обещали созвониться с отрядом в Боровичах, узнать примут нас или нет. Потом выяснилось, что отряд полностью укомплектован, уже идут занятия, и они больше никого не принимают.

Думаем, что же нам делать?! Возвращаться сил не было. А райкомовец, молоденький паренек и говорит: «Знаете что, а если в армию вы добровольно пойдете?» Мы: «Конечно!» - «Я,- говорит,- сейчас в военкомат позвоню. Если там будет командир части какой-нибудь, и вы ему понравитесь, и он вам понравится,- ну, шутит, - сразу оформим добровольцами в армию».

- И куда вы попали?

- В военкомате был из танковой части какой-то товарищ. Не помню звание его. Он долго нас не принимал. Наверное, мобилизацией занимался, потому что прифронтовая полоса. И я с рюкзаком из юбки с продуктами уснула. Когда командир вышел к нам и заговорил, подскочила, рюкзак упал и всё рассыпалось. Мне было очень неудобно. И Нина первая в кабинет зашла. Ей он предложил быть комсоргом в части. Потом поговорил со мной и в радиороту направил.

На воротах стоял сибиряк лет сорока. Увидел, что я босая, и распространил слух, что поймали шпионку, поэтому на проходной Нине пришлось во всем разбираться. А потом поехали в батальон, который находился в окрестностях Кулатино Ленинградской области. Приехали. Сводили нас в баню, дали брюки, сапоги, портянки. Мужское всё было.

- Чему учили, какие радиостанции были у вас?

- Учили работать. Я сейчас не помню наименований радиостанций. Кроме них мы изучали танки - Т-34-ки, БТ-7. Я стреляла из пулемёта, из пушки должна была стрелять и уметь водить машину. Даже экзамены сдавали по вождению танка. Готовили меня на радистку в командирский танковый экипаж.

А Нина была комсоргом. Сразу показала себя боевой. Создала комсомольскую организацию, проводила бесконечные собрания. Потом предложили ей стать замполитом в поставлявшей боеприпасы автомобильной роте, где шофера были одни женщины.

- Валентина Федоровна, вы сказали, что участвовали в боях, но не рассказали…

- Это было в апреле 1943 года, когда по берегу Ладожского озера уже ходили поезда. Танковая группа батальона, состоящая из пяти танков, проводила разведку боем под Синявино. Немцы нас встретили сильным артиллерийским и минометным огнем. Два танка сразу загорелись. Нужно было подать танкистам команду к отступлению с командирского танка. Но для этого нужно было вылезти из танка, так как в то время рация была только на командирском танке для связи с командованием. Когда механик-водитель высунулся, его убили. «Валя, садись за рычаги, нужно вывести танк с поля боя»,- приказал командир. Пришлось выводить, где одной, где двумя руками, так как силенок не хватало. И вывела.

А потом ездила в танке на разведку. Офицеры что-то там посмотрели, и мы стали возвращаться назад. Я была худая и слабая, а тут еще от сильной гари от масел в дизельном двигателе (первые 34-ки имели дизель) угорела и чувствовала себя очень плохо. Поэтому попросила разрешения командира ехать на броне.

Вылезаю из люка на броню, присела, но долго сидеть не смогла – ноги заболели. Думаю, возьмусь за открытую крышку люка и стоя поеду. А тут на ухабе танк подскочил, и крышка упала мне прямо на кисть руки. И я заорала от боли…

Нину вскоре отправили замполитом в автомобильную роту, а меня вместо нее комсоргом сделали с рукой в гипсе.

- Расскажите про свою работу комсоргом.

- У нас рядом еще была мастерская, которая входила в нашу часть. Там комсомольцы 14-15 лет работали на станках – ремонт мелкий делали. И они были в моей организации комсомольской.

Комсомольские собрания были, но было очень тяжело собрать людей. По этой же причине не было и политинформаций. Чаще всего выпускали боевые листки. И для сбора материала выезжали на передний край. Истории боев очень хорошо описывала, потом ребятам всё раздавала нашим, и военным, и гражданским.

Замполит у нас был. Но он не очень-то занимался воспитательной работой.

- А когда вы в комсомол вступили? Еще в Омской области?

- В 1938 году. А потом я стала кандидатом в члены партии. В партию меня приняли, когда уже я стала секретарем комсомольской организации. Тогда ко мне уже никто не приставал. Правда механик-водитель Коля Свинолупов пытался ухаживать за мной, но я отказалась с ним дружить. Да и сил на это не было.

- Кто-то из тех, кого вы хорошо знали, погиб в бою?

- Уже гипс сняли, я опять угорела, но уже от дыма в бане, которую топили по-черному. А на следующий день приходит старший лейтенант к командиру роты и говорит, что ему нужен радист в группу прорыва из 5 танковых экипажей: «Подбери мне женщину, чтобы она хорошо машину водила, чтобы рацию хорошо знала, и смелую». Ротный послал за мной. Я прихожу, а после той бани под глазами черные круги, да и худая была очень, потом еще ранение осколком было. В общем, выглядела неважно.

Старший лейтенант посмотрел на меня и говорит командиру роты: «Дай мне кого-нибудь помощнее». И вместо меня поехала Лида Чернова. И сгорела в танке…

- Вы знали о приказе 227 – о запрещении самовольного отхода с боевых позиций? Как вы к нему относитесь?

- Нет, я не знала о нем. Думаю, не надо было его. Обстановка в то время была такая, в начале наступления немцев. Еще до объявления войны, немцы диверсионные группы заслали на нашу территорию. И они всю связь нарушили.

Александр Петрович рассказывал, что связь была очень плохой, хотя у них конная была артиллерия. И у Саши была лошадь, как у командира разведки. Лукин, командовавший 16-й армией, искал дивизию тоже на лошади.

- Валентина Федоровна, долго вы служили в танковом батальоне?

- Нет. Я узнала, что недалеко есть батальон, где хорошая рация. Думаю, что я тут делаю – приём-передача. Мне же надо азбуку Морзе изучать. Если я стрелок-радист, так я должна быть радистом. И пошла к замполиту... Он согласился, и меня отправили в 14-й танковый батальон 122 танковой бригады. Это была весна 1943-го года, точно не помню.

Нас было семь девушек-радисток. И опять вождение танка, стрельба – все это нужно было. Ну, и, конечно, была радиостанция. Тут я азбуку Морзе и начала изучать. Очень старалась все освоить. И чтобы все предметы у меня были на «отлично». Тяжело было.

- Вождение? Там же шум в танке невероятный!

- Водить было легко. Там же две скорости было. Больше газа – скорость больше. Фрикцион. Левый, правый. 34-ки же первого выпуска были очень легкие, поэтому тяжело было в них.

И тут вышел приказ Сталина, регулирующий положение женщин военнослужащих. Нам дали юбки, рубашки, гимнастерки, чулки. И старшина в баню стал водить. А то мы сами грели воду.

- Еще посылали вас на учебу?

- Потом меня направили на курсы в 11-й танковый учебный батальон. Занималась на Старой Ладоге. Здесь можно было научиться работать на ключе. Нас обучали дополнительно вождению танка, стрельбе из пулемета, так как готовили нас воевать в танке, в том числе радисткой.

- Вас в армии сразу же подстригли под ноль или разрешили иметь прическу?

- У меня всё время была причёска. Мы друг друга стригли. Коротко так старались. Никто под ноль не стригся.

- Где вы жили в первой части и во второй? В землянке, блиндаже, доме?

- В первой части мы жили на квартире. А в 14-ом батальоне у нас уже барак был. Нары в нем были. Спали все вместе, но у каждого была своя кровать, свои постельные принадлежности: одеяло, простынь и подушка.

- А как там было с едой, кормёжкой?

- Плохо было. Это же не передний край был. По второй норме было.

Я была комсомолкой, авторитет у меня был у товарищей. Старалась везде всё сделать: и училась, и даже машину легковую хотела научиться водить. И как-то меня послали дежурной на кухню.

Вечером пошла, мороженую картошку приняла, чтобы повара на завтра приготовили суп, второе. Всю ночь чистили ребята картошку. И потом попросили картошку пожарить для себя, пообещали не расходовать много масла. Я согласилась. Мне жалко их было. Мужчины, им же много надо кушать! Не то, что мне, допустим. После этого меня дежурить на кухню больше не отправляли.

- Валентина Федоровна, расскажите, как к вам, как девушке, относились? Были ли какие-то поблажки, приставали?

- У нас там клуб был, танцы, но я не ходила и ни с кем не знакомилась – у меня просто сил на это не было. А девчонки ходили. У них даже знакомые были. А вот командир роты однажды ко мне приставал.

Ему было, наверное, лет 30. Он взял какого-то мальчика девяти лет, родители которого на Ладоге погибли.

- Сын полка…

- Да, как бы сын полка. И вот ротный попросил, чтобы я с мальчиком позанималась арифметикой, русским языком, чтобы он чем-то был занят. Я приходила. А однажды, когда уже уходила, ротный обнял меня и на кровать, на спинку. Вырвалась, сказала, что я больше туда не пойду, и ушла. А с мальчиком занималась в саду, был там. Я давала ему задание, потом проверяла, как у него получилось.

А ротный, несмотря на то, что я его отвергла, по-прежнему ко мне относился хорошо.

- Что было самым сложным для девушки на фронте? Соблюдение гигиены, постоянная опасность или мужской коллектив?

- Баня, стирка, если была возможность. Постоянной же опасности на фронте подвергались все – и мужчины и женщины.

И ко мне хорошо относились. Особенно в танковой части. Танкисты при девушках, при мне не матерились никто. Если что-то начнет кто-то, то его останавливали товарищи: «Тут девушка». Может, они так были воспитаны на Дальнем Востоке. Но и тут было один случай, когда я в дивизион пришла. Нужно было установить связь. А у нас было очень мало кабеля. Потом, когда Кириши взяли, нашли мотки трофейного кабеля, который нам был дороже, чем автомат.

Мы в теплушке сидели: я, старший лейтенант командир взвода, Клёцкин, тяжеловатый мужичок такой, белорус и один высокий парень. Мы все время с ним связь тянули. Не могу вспомнить его фамилию. Приходит старший телефонист Федосов и спрашивает про установление связи. И один из мужчин ответил: «Да, все в порядке, только Клёцкин... Я извиняюсь, конечно, Клёцкин яйца все потерял». Я как выскочила из этой теплушки и бежать. Куда бежала, не знаю. А вслед мне кричат: «Она еще к немцам забежит!» Я думаю: «Как же я теперь вернусь, они при мне так выругались?» Потом пришла, села в уголок и все. Больше я мата ни от кого, ни от офицера, ни от солдата не слышала.

- Как получилось, что вы попали на бронепоезд?

- В конце ноября 1943-го года вызывает меня командир роты и говорит, что после ликвидации Киришского плацдарма, 32-й дивизион бронепоездов имеет большие потери, и есть приказ отправить меня к ним.

Меня включили (я уже была младшим сержантом) и Катю Кондратьеву, молоденькая девушка. У нее и опыта никакого не было.

Приехал из дивизиона старший лейтенант за пулеметчиками и радистками. Я отказывалась ехать в дивизион – мол, я танкист и бронепоезд мне не нужен. Спросила у старшего лейтенанта разрешение и пошла в деревню к командиру батальона.

Выходит. Лет 35 ему, и него орден Красного Знамени на винту. Я как-то, знаете, прониклась уважением к нему – уже воевал на Дальнем Востоке.

И он мне говорит: «Милая девушка, в Сталинградской битве мы победили, Курскую тоже выиграли, благополучно все идет. Война скоро закончится. Ты студентка, будешь учиться. А бронепоезд приехал, отстрелялся и опять в депо. Я очень советую тебе, соглашайся!» Еще сказал: «Какой из тебя танкист!»

В это время, после приказа Сталина, девушек уже не брали радистками, потому что действительно это непосильное дело быть радисткой в танке, в боях.

На бронепоезде тоже говорила, что я танкист. И надо мной смеялись.

- Валентина Федоровна, как служилось в новой части?

- 32-й дивизион бронепоездов подчинялся штабу армии, а экипаж одного бронепоезда состоял из 14 человек. Когда я приехала в дивизион, начальник штаба, капитан Неплюев Александр Петрович был еще в госпитале. А когда вернулся, меня оставил старшей радиотелеграфисткой во взводе управления, потому что я не очень хорошо, но уже многое знала и умела. И у меня появился небольшой коммутатор на 20 номеров для связи с командованием, бронепоездами и железной дорогой, чтобы немцы не смогли нас обнаружить, и рация отдельно была. У наших абонентов тоже были свои коммутаторы. Центр связи был в специальном купе, где лежала и моя постель.

Катю же Кондратьеву отправили на бронепоезд.

Однажды, наверное, дней десять прошло или пятнадцать после того, как я в декабре приехала в часть, командир взвода старший лейтенант Семенов взял нас, лыжников, вроде как проехать до какой-то деревни на разведку.

Я была, Ярыгин, командир разведки и еще кто-то. Четверо нас было. Семенов сам на лыжах поехал в деревню неподалеку, а нам приказал подняться на гору, обследовать место, посмотреть, как, что там и его ждать.

Поднялись на вершину, где был сильный холодный ветер. А у меня не было шерстяных вещей, только гимнастерка и шинель. Потом уже, кажется, в 1945-м году, мне Саша свой свитер дал, потому что мне было холодно, и я простыла однажды. Это уже когда мы дружили с ним.

Мы все сделали, где что на карте нарисовали. И долго ждали старшего лейтенанта, у которого, оказывается, в деревне были знакомые. Потому что дивизион давно в этих местах, в Будогоще дислоцировался.

Ну, вот, он там, в деревне у знакомых, а мы тут мёрзнем. Я не могла больше ждать – замерзла очень. Быстренько на лыжи и поехала в дивизион. Пришла и сразу в теплушку отогреться. И он заходит через какое-то время. «Кто разрешил вам уехать?» – мне говорит. Я отвечаю: «Мы замерзли, а вы же не боевое задание дали». – «Откуда вы знаете, какое задание?! Два наряда вне очереди!» Потом узнал Александр Петрович, может, рассказал кто. И он отменил наряды.

- А в боях приходилось участвовать?

- Солдаты и офицеры дивизиона нередко участвовали в боях в пешем строю. Бронепоезд приходил, и они наступали с автоматами, поддерживали огнем атаку полка, батальона. Так было и на Новый год.

- Вы пошли в бой на Новый год?

- Да. Перед новым, 1944-м годом мы были в Будогоще, на узкоколейке. Там стоял один бронепоезд, и была полевая база дивизиона. Железнодорожники пригласили нас отметить Новый год.

Мы очень хорошо дружили, потому что железнодорожники обеспечивали нам зеленый свет для занятия огневой позиции, никогда не задерживали и чинили железную дорогу вместе с нами. Каждый наш пулеметчик знал, как ее ремонтировать. Он был и ремонтным рабочим и стрелочником.

Так вот, на празднике Александр Петрович пригласил меня танцевать. Мне он понравился. И после праздника с хорошим настроением я шла домой одна. Подошла к теплушке, где располагался взвод управления, а там все суетятся, куда-то собираются. И капитан Неплюев там.

Забегаю в теплушку и спрашиваю: «А куда вы?» - «А мы,- говорят,- на передовую. У нас наступление. Нам надо наблюдательный пункт, обустроить». – «А как же я?» - спрашиваю. - «А тебя в списке нет!» - отвечают. Я к командиру взвода, старшему лейтенанту Семенову: «Почему вы меня не включили?! Хочу на передовую. Я не была на переднем крае, и очень хочу на передний край!»

И это действительно было так, потому что одно дело в танке идти в бой, а другое – находиться в наблюдательном пункте, когда стреляют и рвутся снаряды. Совсем другие чувства возникают, когда смотришь в зрительную трубу буссоли, которую я вскоре впервые увидела.

Выяснилось, что нужно обследовать мост, чтобы помочь наступающей 83-й стрелковой дивизии в Чудово, которое было последней станцией Октябрьской железной дороги, остававшейся еще у немцев.

Пошла к командиру дивизиона подполковнику Смирнову, дальневосточнику. У него отдельное купе было в пассажирском вагоне, где был штаб и мое купе тоже. В общем, он разрешил. И я побежала одевать брюки ватные, куртку. Давали пистолет, но я не захотела.

У нас все паровозы в белый цвет были покрашены, а во взводе управления был чёрный, ОВ маленький, для хозяйственных нужд. Почти на передовую возил все, что нужно.

Я пришла. Уже стоит теплушка, уже паровоз стоит. Я сказала, что по распоряжению командира подполковника Смирнова я прибыла для участия в наступлении. Капитан Неплюев посмотрел на меня неодобрительно, но ничего не сказал.

- Значит, вы настояли на своем участии в наступлении…

- Да. И мы приехали в ночь со второго на третье января, а там уже были готовые землянки. Печку поставили в землянку, положили дрова, которые привезли с собой, и зажгли. Деревянный щит положили на пол, дрова под голову, плащ-палаткой укрывались.

Рано утром прошла по берегу Волковки посмотреть, где что. И когда увидела буссоль, попросила сержанта посмотреть. Заглянула – рядом немец! Через реку видела его живого. Меня это так напугало!

Меня сначала отправили на бронепоезд «Сталинец» - его огневая позиция была недалеко. Там были платформа зенитчиков и рация. А потом пришел приказ идти на наблюдательный пункт. И я побежала туда, а немцы уже стреляли. Они, между прочим, стреляли все время. И днем, и ночью обстреливали наш передний край. И об этом я написала стихотворение:

В дни юбилея, именин
Мы вспоминаем юность боевую.
Когда мы, молодые, как один,
Шли защищать страну родную.
Враг был коварен и жесток:
Он грабил, убивал и жёг.
Жёг города, людей, и нивы.
Но мы сражались, кто как мог,
И не надеялись быть живы.
Я помню огневой налет
И гром немецкой батареи.
А я бегу туда, откуда немец бьет.
Чтоб на НП попасть быстрее.
Снаряды рвутся где-то рядом,
Шипят в траве горячие осколки.
И пот, и слезы льются градом.
Так тяжело и страшно было мне!
Но вот блиндаж.
Среди солдат и страх прошел,
Хотя земля дрожит над головою.
Приказывает мне комбат:
«Сержант, мне связь любой ценою».
И позывные шли в эфир,
Где бронепоезд ждал приказа.
И был доволен командир
Работой связи без отказа.

- Я всё время была в окопе на берегу, всё время связь поддерживала с нашими разведчиками. У меня были телефон, радио, рация – всё, что нужно.

Разведчики выяснили, что мост разрушен, что по нему бронепоезд пройти не может. Мы только выявляли у немцев цели для обстрела, отмечая их на карте, и корректировали нашу стрельбу. Так было 3-4-го января.

Александр Петрович в основном руководил. С закрытых позиций стреляли. Но вообще раньше по-разному бывало. Часто бронепоезд приезжал, обстреливал позиции противника и уезжал.

- Какие потери были в 32-м дивизионе?

- Когда я была на наблюдательном пункте, ранило одного разведчика. Его сразу на паровозик и отправили в часть. А с нами вместе был санинструктор Захаров, такой маленький. Хорошо относился к женщинам.

- Валентина Федоровна, скажите, какие у вас награды?

- У меня орден Отечественной войны II степени, медали «За отвагу», «За оборону Ленинграда», «За взятие Кенигсберга» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»

- Как вы считаете, заслуженно ли награждали на фронте, у вас в дивизионе?

- Александра Петровича я бы наградила орденом Красного Знамени. Саша непосредственно участвовал в боях при освобождении Киришей, возглавлял группу прорыва, в которой была еще и рота штрафников. И его ранило, весь бок оторвало и руку еще. Когда он лежал в госпитале, командир дивизиона Смирнов в списках на награждение ему вписал лишь орден Отечественной войны первой степени, а сам получил орден Красного Знамени, хотя даже не был на огневой позиции, а сидел у железнодорожников. И ординарца, который Сашу вынес с поля боя, вообще никакой наградой не отметил. В общем, всех, которые шли с Сашей в пешем порядке, командир дивизиона не знал и не наградил. Он наградил своих, кого знал.

И Саша обиделся. И когда из госпиталя вернулся, требовал, чтобы наградили тех, кто был с ним в группе прорыва.

- Вы говорили, что у вас служили грузины, армяне. Не возникал ли национальный вопрос?

- Дружно очень жили. Когда концерт мы делали после Киришей, чтобы как-то солдаты немножко отдохнули, один грузин пел Сулико. Украинец из поэмы Твардовского «Василий Тёркин» читал отрывок. И в это время выходит старшина Жаворонков и танцует.

У нас много грузин было. Одного, кажется, Сванидзе или Сулаквелидзе не наградили медалью «За боевые заслуги» за Кёнигсберг, потому что он во время боев ни разу на огневые позиции не выехал. Он обиделся, и вроде куда-то написал даже, я сейчас не помню. А меня не наградили, потому что у меня уже была награда – медаль «За отвагу».

- Расскажите, пожалуйста, как вы отнеслись к введению погон? И, вообще, было ли какое-то обсуждение этого?

- Нет, ничего не было. Даже собраний никаких не было по этому поводу. Считали, что правильно, что погоны ввели. У меня было звание ефрейтора, потом уже младшего сержанта. А потом, хотя у меня в дивизионе бронепоездов была должность старшины, я так и осталась младшим сержантом. Но мой начальник штаба, капитан Неплюев постеснялся присвоить мне очередное воинское звание, потому что мы дружили, и все замечали, что мы неравнодушны друг к другу.

- Когда на бронепоезде воевали, воздушные бои видели?

- Нет.

- А вас бомбили, когда вы были в дивизионе, прилетали ли немецкие самолеты-разведчики?

- Там были финны. В то время стоял вопрос о перемирие. И финны не очень подчинялись немцам, поэтому армия финская не очень активная была. И там бомбёжек не было. Вот когда Кириши освобождали, тогда прямое попадание было в бронеплощадку.

- А дальше, в 1944-1945 годах? Бомбежек не было? За бронепоездом уже не гонялись?

- Нет. Потом что, когда входили в Восточную Пруссию, у нас уже было превосходство над немцами в технике, самолетах. Немцы и нос высунуть не могли.

- Валентина Федоровна, что вы испытывали, находясь под обстрелом? Страх, преодоление страха?

- Ну, конечно, страшно было. Очень. И потом тяжело. Это был январь, одеты тепло, бежать было трудно. Поэтому вот и пот, и слезы.

И с катушкой тяжело было бегать, искать повреждения связи. Это было уже в Восточной Пруссии. Тоже самое, когда на командном пункте я была в сентябре 1944-го года. Тогда мы подошли к станции Вилкавишкис. Там наблюдательный пункт у нас был на церковной колокольне, а командный – в будке стрелочника с забетонированным цоколем. И мы поддерживали огнем дивизию, тоже, кажется, 83-ю.

Еще не успели протянуть связь, как получили сообщение, что какая-то миномётная часть где-то за Вилкавишкисом начала стрельбу, пытаясь выйти из окружения. И мы с командиром взвода побежали, связь установили со штабом дивизии. Но выходящим из окружения помочь уже не смогли. Потом наши ребята ходили, смотрели там – все погибли.

- Было ли что-то, что вас радовало?

- Немцы все время нас обстреливали из дальнобойных пушек, потому что у них было много снарядов – вся Европа работала на них. А мы берегли снаряды, зря не стреляли.

Но приближалось время, когда и у нас стало больше снарядов и появилась техника превосходящая немецкую. На нашем участке фронта я вскоре впервые увидела, как стреляют «Катюши». Три машины выехали из-за церкви. И как пошли стрелять! Одну огненную полосу пустили, вторую… Загорелись все немецкие эшелонированные укрепления! Тут, конечно, немецких самолетов я не видела, потому что небо заполнили наши штурмовики. И только после этого пошли танки. Я вспоминала 1943-й год, когда всего 20 минут шла наша артиллерийская подготовка, и танки шли в бой прямо на огонь немецкий.

И у меня выступили слезы радости от того, что наша страна уже имеет такую технику и может сейчас вести наступление. Я думала, какое у нас правительство, какие молодцы! Какой у нас замечательный народ! Стою, плачу и думаю, что это мой папа плавит сталь, это моя мама ночами вяжет рукавички, посылает на фронт. Тогда задание было у каждой женщины!

- Каким было ваше настроения во время наступления, боялись умереть?

- Мне все время приходилось исправлять повреждения связи. И вот однажды я уже исправила и иду. У меня телефон и моток проволоки. Был сентябрь и шел небольшой дождичек – скользко идти по раскисшей земле. Я все больше смотрела на землю. И вдруг вижу – передо мной появились идущие шеренгой красноармейцы. Они шли на передний край занимать оборону или в наступление. Остановилась. Они молодые, красивые, а один даже говорит: «Девушка, с нами давай!». Я думала, какие же молодцы, идут в бой веселые, шутят. Стою, у меня слезы текут, мне так жалко их было. Я знала, что на завтра, на 9.30 назначено наступление. Многие из них могли умереть. Мне их было очень жалко. Хотя и сама могла погибнуть, потому что немцы стреляли все время, нарушали связь.

Когда в танке шла в бой, считала, что раз все умирают, ничего страшного нет, если и меня убьют. А вот когда немцы стреляли в Восточной Пруссии, уже очень хотелось пожить…

- А что сложнее было преодолевать – физическую нагрузку или эмоциональную?

- Конечно, эмоциональную… К тяжелой работе я привыкла. У нас же дома одни девочки. Мы косили, пилили дрова, ездили за ними в лес. Потом дома стирка, все-таки семь человек. Маме воду таскали от колонки к нам во двор, а еще вода нужна была для себя и для коровы с теленком.

- Вспоминали ли вы на фронте о Боге?

- Когда я только что приехала в дивизион, он располагался в Будогоще. Вернулись с огневых позиций бронепоезда «Сталинец» и «Москвич». Два раненых были: медик и младший лейтенант, и два человека погибли. И выяснилось, что со связью были проблемы. И что-то мне так тяжело стало! Я пошла по лесу, где мы стояли. Думала, что, если бы верила в Бога и знала молитвы, то помолилась бы.

Мама верующая была, католичка, а папа не верил. И не разрешал нам молиться.

- А с немецкой пропагандой сталкивались?

- Да. Однажды все смолкло, тишина. Я вышла из будки. И вдруг по радио: «Бойцы, командиры, вы находитесь перед глубоко эшелонированной обороной Восточной Пруссии, вам ее не пройти,- дословно не помню.- Вас ждут дома дети, жены. Требуйте перемирия, чтобы война закончилась, потому что мы с вашей территории ушли».

А сначала была музыка и песни. «Ух, вы, косы, косы русые». Я запомнила эту песню, я её не знала. «Сарафан из миткаля». Это ситец такой, миткаль. «Косы русы Маруси, золотистые поля». И потом ещё какой-то мужчина пел про Кудеяра, какого-то разбойника. После этого уже стали говорить.

Я стою и слушаю, наши солдаты слушают. «А почему,- думаю,- не прекращают это!» Потом залп артиллерийский, и смолкло все. Это было один раз.

- Кого-нибудь из ваших товарищей отправили в штрафбат? Были проштрафившиеся бойцы, самострелы?

- Мне Александр Петрович рассказывал, что один солдат закрыл ногу портянкой и прострелил. Ну, его сразу как-то вычислили. Приговорили к расстрелу. А в штрафбат никого не отправляли. Наоборот, рядом с нами располагалась штрафная рота. Их люди воевали пулеметчиками и на наших бронепоездах, и в прорыве вместе с нами участвовали. Саша описывал это и в книге «Кириши».

- Валентина Федоровна, расскажите, когда вы прибыли в дивизион, как к вам отнеслись как к девушке?

- Очень хорошо относились. Во-первых, я кандидат в члены партии. А потом я жалела многих. Женщины повара у нас были. Две радистки – Ася Петухова и Катя Кондратьева. И одна женщина повар забеременела. Она пришла ко мне и говорит: «Он не хочет расписываться!». А тут еще и Катя Кондратьева забеременела – с телефонистом начала жить.

И еще был один зенитчик. Он сначала за мной ухаживал, а потом за другой девушкой, потому что я его не принимала. У меня родители бедные. Папа мне писал в 1944-м и 1945-м: «Валя, приезжай домой. Твои сверстницы, с которыми ты 10 классов кончала: Наташа, Лида Бабакина, Росаткина приехали беременные, приезжай ты».

- Их тоже забирали в армию, они тоже были на фронте?

- Да. И жили с офицерами, многие из которых, как мне Александр Петрович рассказывал, как раньше говорили, даже не целовались ни с кем. Они в армию попали сразу после десятилетки или, как Александр Петрович, после двух лет военного училища.

У Александра Петровича после училища была девушка. А потом, когда он в окружение попал, она вышла замуж. Позже она писала, и мне тоже, чтобы за это не обижались на нее.

- А как вообще начальство в дивизионе относилось к тому, что девчонки выбывали по беременности?

- Никаких запретов не было. До меня была одна женщина. Она, после того, как часть сформировалась в Раменском, сразу начала жить то с одним, то с другим. В общем, такое поведение у нее нехорошее было. Её куда-то отправили.

- Кого-нибудь из командиров отправили в другую часть из-за беременной девушки?

- Нет. Когда забеременела девушка повар, нам всем почему-то разрешили регистрироваться. И мы зарегистрировались с Александром Петровичем в ноябре 1944-го года. Жить я, правда, не соглашалась, потому что я написала папе: «Себя не буду, и вас не буду позорить».

- Что еще вас смущало?

- Запомнился мне эпизод на станции Сморгонь. Мы туда поехали после Витебской операции, чтобы получить директиву, куда дальше ехать. Я, значит, с шифровкой, со мной сержант с автоматом. Пошли на станцию к военному коменданту сдать свою шифровку и получить через него другую для нашего командира.

А на этой станции стояла какая-то часть из польской Армии Людова, которая воевала за нас. И когда я проходила мимо, увидела девушку хорошо одетую, в темно-красно-коричневом плаще, в красивых ботинках, конфедератке. Мы же все-таки плохо одевались. Ремень брезентовый, солдатская шинель. Плохо выглядели. Еще хорошо, если у девчонки фигурка более-менее. Я однажды видела на вокзале полных женщин из какой-то части автомобильной. В шинелях, но как-то хорошо выглядели. Я остановилась и любовалась ими.

- Были ли какие-то случаи, когда офицеры издевались над девушками, принуждали жить с ними?

- Да. У меня долго не заживала рана, загноилась, и три или четыре дня я была в медсанбате. И там ночью услышала, как закричала женщина. Я побежала, нашла, где она кричит. Такая молоденькая беременная девчонка. У нее выкидыш был.

Наша радистка Ася Петухова принесла колбасы, еще что-то вкусное. И я понесла этой девушке отдать. И та мне рассказала, что она была телефонисткой в каком-то артиллерийском батальоне. Вот командир, значит, стал ее домогаться. Она не хотела, и он ее отправил в банно-прачечную роту.

А там, около речки какой-нибудь котел нагревали, потом бросали мыло от вшей, затем вещи, белье солдатское. А поласкали уже на речке в холодной воде. Холодно, кожа на руках потрескалась, появились цыпки. И она пришла к командиру и сказала: «Делай, что хочешь со мной, я туда больше не пойду!» И он стал жить с ней, и в баню ее водил и там издевался…

И случаи, когда офицеры издевались над девчонками, были еще. Ситуация стала изменяться только после приказа Сталина.

- Кормили в дивизионе, на бронепоезде хорошо?

- Хорошо кормили, по первой категории, потому что передний край. Когда мы только что приехали, командир взвода, который нас привез, поселил меня и Катю в своем купе. Принесли нам гречневую кашу с мясом. Такая каша была вкусная! Показалось, что в жизни такую вкусную не ела.

А еще в дивизионе была лошадь. На ней ездили по деревням, что-то покупали. То корову зарежут, то свинью – это было дополнительное питание.

- Вам давали табачок, 100 грамм? Вы, наверное, обменивали?

- Когда мы были в танковом батальоне, нас в подразделение было семь человек, из них пять девушек. Нам не выписывали ни табак, ни 100 грамм… А вот на бронепоезде нам давали, потому что мы в боях участвовали.

У нас, во взводе управления и разведки дивизиона были разведчики, телефонисты, радист я одна. Бронемашина была, шофера, два мотоцикла. И получали всё. Вот я прихожу на обед. Они разливают по 100 грамм. Беру свой котелок, ухожу в пункт связи. И не знаю, как там делят, кто что пьет. Я не пила никогда.

- А как почта работала в годы войны?

- Почта работала хорошо.

Мы всегда приносили письма в теплушку, в свой взвод, на стол клали. И наш мотоциклист на ИЖ собирал и отвозил в штаб армии. Оттуда привозил всякие директивы. И наши командиры, Александр Петрович, когда ездили в штаб, забирали и отвозили письма. Однажды в декабре Саша приехал в дивизион весь замерзший такой, мокрый. Пурга была, а мокрый потому, что мотоцикл тихо шел. И потом вызвал ординарца, чтобы ему 100 грамм принесли. Не знаю, где они хранили водку. Было очень тяжело доставлять директивы всякие, письма.

- Посылки вы не посылали домой?

- Не разрешали. Приказ был такой. Мы ничего не посылали. И муж не посылал.

У нас у одного командира бронепоезда капитана был нерусский ординарец. И он трофеи, какие-то вещи набрал где-то. Но капитан не разрешил оставить эти вещи.

И было такое. Когда мы зашли в селение Фридланд, ребята обнаружили нашу ручную швейную машину подольского завода. Взяли её и отдали мне. Я не могла ее забрать, нельзя было. Так командир дивизиона премировал меня этой машиной. Потом велосипед один нашли хороший, премировали парторга, чтобы могли провести через границу.

- Валентина Федоровна, расскажите, пожалуйста, чем вам запомнился День Победы 9 мая 1945-го года?

- Я была на телефоне, и услышала, что война закончилась. А потом из взвода управления, с бронепоездов выскочили и начали стрелять в воздух. Такая пальба началась! Все обрадовались очень!

Потом парад был в Кенигсберге. Но он для меня очень тягостно прошел. Знаете, один солдат шел впереди. Наш дивизион сзади, а он впереди. У него обмотка размоталась. Он, бедняжка, побледнел. Ему же выйти надо, а командир закричал на него. И мне почему-то так жалко было его, и настроение испортилось.

А до парада мы уже сдали материальную часть - платформа, вагоны. У нас было штук пять, если не больше, пассажирских поездов...

- А вообще отмечали на фронте праздники: 23 февраля, 7 ноября?

- Обязательно. В танковом батальоне был клуб. И там всегда собрания были торжественные. Гражданские из деревни приходили. Но мне некогда было, я у рации сидела.

- Вы принимали участие в освобождении Прибалтики, правильно?

- Нет, Прибалтику освободили до нас. Мы просто проехали через нее. А участвовали в освобождении Белоруссии, в Витебской операции мы участвовали. Там как-то быстро две немецких дивизии сдались в плен, но пленных я не видела.

- Что вам запомнилось, когда вы были в Германии, Восточной Пруссии?

- Мы тогда наступали на Кенигсберг с юга. И пошли в разведку, я с рацией и разведчик. Ищем какой-нибудь подходящий наблюдательный пункт. И тут я почувствовала сильный трупный запах. Потом мы увидели огромную воронку, в которой лежали мертвые молоденькие ребята из Гитлерюгенда. В синих костюмчиках или шинелях лицом вниз. Наверное, либо снаряд попал, либо с самолёта их расстреляли.

А когда мы уже взяли Кенигсберг, встретили пожилых мужчин и женщин, гражданских, которые кричали нам: «Гитлер капут, Гитлер капут!».

- Знаю, что вы на Западной Украине какое-то время жили…

- Пять лет в Ивано-Франковске. Александр Петрович был командующим артиллерией 38-й армии в Прикарпатском военном округе.

- Как тогда к вам относились местные жители?

- Сначала отношение было настороженное. На базаре все приходилось покупать, но каких-либо стычек не было. По работе с местными общалась, тоже было нормально. Только вот когда в Чехословакию Советская армия вошла, тут обстановка изменилась. Иногда на домах появлялись надписи: «Советы, геть!» И уже отношение как-то было не очень. А так была церковь русская.

- Валентина Федоровна, а как вы относитесь к Сталину?

- И в войну и сейчас положительно. Он хорошо руководил армией и страной. Государство при Сталине было крепкое.

- С особым отделом на фронте вам не приходилось иметь дело?

- Нет, у нас был в особом отделе очень хороший человек. Мне он, между прочим, даже нравился. Такой был высокий, красивый и очень аккуратный. Всегда здоровался. И с Сашей вроде товарищами были. Они как-то доверяли друг другу. Потом мне Саша рассказал, что когда на Волге на отдыхе были какое-то время, он рассказал особисту, что очень любит меня и хочет жениться. Тот сказал: «Хорошая девушка». Вот такие отношения были с особым отделом…

- После войны вы продолжили учебу…

- Да. Когда мы жили во Владикавказе, Саша поступил в академию. Я сказала, что тоже буду учиться.

В 1957-м году закончила юридический факультет университета. И все время работала. У меня старший сын уже большой был. Закончила работу начальником юридического отдела крупного предприятия республиканского подчинения. Была даже государственным арбитром Ивано-Франковска. Документация велась на украинском языке.

Когда Александра Петровича должны были послать в Германию, я написала заявление, чтобы меня по состоянию здоровья уволили с военной службы. Медицинская комиссия подтвердила, что да, действительно, воспаление легких было у меня.

После этого все документы у меня забрали. Я военкому говорю: «Ну, как же так, вы у меня все документы забираете!» Он: «Мы вам сейчас напишем». У меня не все отложилось в памяти.

- Валентина Федоровна, вы активно участвовали в деятельности ветеранской организации, во встречах, вели документацию…

- Я на «отлично» справлялась с ведением документации. Но, когда Александра Петровича не стало, я очень плохо чувствовала себя, и поэтому отдала все документы, книгу памяти, все протоколы бывшему командиру бронеплощадки 32-ого дивизиона. И мы с генералом Орловым (комиссия бронетанковых войск) ездили в Курск. Он руководил всем. Я ничем не занималась.

Когда он умер, позвонила мне его падчерица. Я собиралась поехать, чтобы забрать документы, но не смогла, а потом документы пропали.

Раньше мы каждый месяц собирались на Комсомольской площади, где в своем клубе железная дорога дала нам комнату. Потому что мы с ней очень тесно связаны в войну были. Они нам зеленый свет давали, когда нам нужно было занимать огневые позиции. Мы также ездили по местам боёв. Я обо всём этом писала и всё сдавала в комиссию бронетанковых войск. Но там их тоже не оказалось. Не хранили, может быть.

Меня, знаете, с удовольствием приглашают в школу, потому что у меня еще чистый разговор.

- Ну, у вас молодой голос, я вам скажу.

- Дедушки придут и шам-шам-шам, и это дети как-то не воспринимают. У меня и стихи хорошие.

- Снится ли сейчас вам война, боевые эпизоды, фронтовые будни?

- Да. Но сейчас мне больше всего снится Александр Петрович. 11 лет его нет со мной. Я вообще о нем все время думаю. Он был очень хороший человек.

- Как вы считаете, почему вы долгожитель? В чем секрет?

- Может, наследственность какая-то. У меня папа 82 года прожил, а мама – 95. А потом я не пила, не курила. Я занималась спортом – лыжи, волейбол. Мне нужна была сила, хорошее здоровье. Утром делала зарядка и под душ или под раковину – до пояса обмываюсь. Александр Петрович еще лежал в постели. И пешком, много ходила.

- Валентина Федоровна, большое спасибо за содержательную беседу.