Невежин Павел Петрович

— Меня зовут Павел Петрович Невежин, я родился 13 октября 1923-го года в Пачелмском районе Пензенской области, селе Студенка.

У меня есть медаль «За оборону Сталинграда», но мне не пришлось там даже стрелять, хоть и был автомат. Не было случаев. Награждён орденами Отечественной войны I степени и Красной Звезды, рядом медалей.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 мая 1946 года за «мужество, храбрость и мастерство, проявленные в боях за Берлин» награждён орденом Славы I степени. Также приказом по 8 гвардейской армии награждён орденом Славы II степени за Вислу, за Померанию, отличился во время форсирования Одера к югу от Кюстрина. Приказом по 57 гвардейской стрелковой дивизии от 20 мая 1944 года награждён орденом Славы III степени за участие в боях за Приднестровье. В общем, являюсь полным кавалером ордена Славы. В боях трижды был ранен.

— Павел Петрович, расскажите, пожалуйста, о своём детстве, семье.

— Сразу скажу, у меня непорядок со здоровьем, я иногда могу и что-то подзабыть. Родился я в семье обычных крестьян.

Когда я родился, мой отец, Невежин Пётр Алексеевич, был путевым рабочим на железной дороге. Потом он уехал в Челябинск. Там мой старший брат умер, и отец с матерью Матрёной Сергеевной вернулись обратно в Студенку. Потом отец работал председателем сельсовета, стали образовывать колхозы. Папа струхнул и плюнул на это, уехал снова в Челябинск, где были родственники. Мать осталась в нашем селе с детьми, их было четверо.

Отец уехал в Челябинск и там работал до тридцать третьего года. Вернулся он и опять устроился на железную дорогу работать и потом получил комнату в бараке на станции Выглядовка, недалеко от Студенки, там километров семь пешочком пройти. Перевёз он всю семью туда, мы там жили. Я начал учиться в селе Студенка в тридцатом году, а потом он меня перевел в Пачелму, в железнодорожную школу. Была десятилетка. Там, в основном, учились дети железнодорожных рабочих, был интернат. Нас было до ста человек.

Мы были как воспитанники в этом интернате, за нас платили небольшие деньги родители. Были разные моменты, это сложная история. Потом, когда меня перевели в четвертый класс из Студенки в Пачелму, у меня плохо с учёбой было. Дело в том, что сельская школа – семилетка, слабовато готовили нас. Когда я пришёл в эту среднюю школу, там требования были большие, мы начали с четвёртого класса даже изучать немецкий язык.

Преподавательница, Наталья Андреевна, с отцом посоветовалась, говорит: «Его надо перевести в третий класс в этой школе». Они договорились, а у меня пошло дело, и она оставила меня, так и получилось, что я окончил в сороковом году среднюю школу. Десять классов. Оценки у меня хорошие были всё-таки, одна оценка только поощрительная.

Решил учиться. Высшее – потому что ещё рано, я двадцать третьего года рождения был, рано еще призыв. Я не призывался в военкомате, поэтому решил учиться. Отправил заявление в Горьковский кораблестроительный институт, приложил аттестат, всё, как положено. Мне вышел вызов – поехать. С отцом я посоветовался, он раньше был не против, а потом говорит: «Я получаю только сто двадцать рублей в месяц, а твоих братьев ещё учить надо в интернате в Пачелме, там платить надо сто двадцать рублей. Ты уедешь, я не смогу тебе помогать».

Ну, я и плюнул на это дело, не поехал. Устроился в РОНО (районный отдел народного образования). Меня послали в село учителем. Я пробовал там немножко, но получилось так, что со мной находился преподаватель физкультуры Коновалов Николай Васильевич, а его жена работала в другом селе. Договорился с РОНО, чтобы перевести жену к нему туда, где я находился, а меня перевести на её место. Так и получилось.

С нового года я в другом селе начинал, а она стала работать. Но уже началась война, нас без конца стали гонять на обследования разные. И я прошёл. Даже в Пензу возили нас на медосмотр, там меня зарегистрировали для того, чтобы направить в авиационное училище, я по здоровью подходил.

Потом война началась. Мне из Пачелмского военкомата прислали повестку – явиться для призыва в армию. Ну, я совсем собрался, приехал, а мне сказали, что призыв отложили. Я вернулся домой, и потом только в феврале 1942-го года был призван. Десятки раз ездил в военкомат. Я бросил работать, когда получил первую повестку, уволился полностью, расчёт сделали мне, я помогал отцу на железной дороге. Рельсы менять, шпалы, снегозадерживающие щиты деревянные мы ставили.

Я стремился попасть на фронт. А у нас ещё появилась какая-то часть, и разместили её в Выглядовке. Там вагоны стояли, и они дерево обрабатывали. У нас находился на постое командир этой части, прямо в нашем бараке.

— Павел Петрович, как Вы попали на фронт?

— 6 февраля 1942 года я был призван на службу в Красную армию. Я сам хотел на фронт. В мае 1942-го окончил обучение на 8 РТК (радиотехнические курсы). В июле 1942-го зачислен в 15 ОРБ (отдельный разведывательный батальон) под командованием капитана Богдасарова Сумбата Акоповича в составе 26 танкового корпуса. С ноября того же года – на фронтах Великой Отечественной войны.

Меня задержали, поскольку хотели направить в авиационное училище, а потом – из авиационных училищ стали направлять на защиту Москвы. Тут уже к Москве стали немцы подходить, и против них собирали войска. После февраля немцев отогнали от Москвы, я приехал в военкомат, а мне рассказали, что меня держали в резерве.

«А хочешь, – говорит, – поехать сейчас в Куйбышев, на радиотелеграфные курсы?». Я говорю: «Мне всё равно, лишь бы только на фронт».

И восьмого февраля меня направили в Куйбышев поездом, пять месяцев я находился на курсах. Плохо было, что там питания, по существу, не было. Кормили свеклой, свекольным супом и густой свеклой. 650 грамм хлеба давали, кипятка сколько угодно, это от пуза, лей-заливайся. Сахара давали по ложке в день. И я не знал усталости раньше – на всех снарядах, турнике мог крутиться. И конь не представлял для меня никаких трудностей, а потом подняться ни разу на турнике уже не мог, потому что сильно ослаб от такого питания.

Раза два отец присылал мне посылку, но её у меня моментально освобождали, воровали просто. Потом в Куйбышеве нас готовили к параду первого мая. Правительство, в основном, находилось в Куйбышеве. Мы тренировались ночью и гоняли только так. И вот, мы тридцатого или двадцать девятого апреля репетировали, всё было в норме, нас похвалили.

А первого мая мы встали пораньше, как обычно, а по радио объявили, что первое мая считается рабочим днём, никаких праздников, парадов, — отменили парад. Ну, мы рады были. Нас привезли в столовую, накормили праздничным завтраком. Наелись, отяжелели. Вышли, командир роты говорит: «Строиться!». Построились. Он: «Шагом марш!», мы пошли шагом. Он: «Запевала, запевай!».

Они запевают, а мы – никто не поддерживаем. Он: «Это что такое?». Ситуация повторяется, и он начал над нами издеваться. Заставил то бегом бежать, то по-пластунски, вывел нас в парк и гонял там часа два. А мы думали: «Попадись нам на фронте ты, хохол, мы тебя первого расстреляем вместо немцев».

Было так, но всё это прошло. Мы так отчаянно себя вели по молодости. И вот, уже в конце мая нас погрузили на теплоход и отправили в Горький.

— Расскажите, пожалуйста, о Вашем обучении.

— Учили нас радиосвязи на ключе и с радиостанцией, изучали всё, как положено. Из Куйбышева нас направили в лагеря примерно в сорока километрах, в Гороховец. Это место в лесу, там готовили пополнение, формировали танковые части. И через время нас всех в пятнадцатый отдельный разведывательный батальон зачислили.

Меня – начальником радиостанции, поскольку у меня было среднее образование, и начальник штаба этого, пятнадцатого отдельного разведбатальона, назначил меня начальником радиостанции. Я уже звание имел в то время, был сержантом. Нам присвоили звание после окончания курсов.

— Как вы попали в танковый корпус? Что можете рассказать о быте, питании, алкоголе на фронте?

— Отдельный разведывательный батальон не входил ни в какой корпус: нас потом перебросили оттуда, из Гороховецкого лагеря через Москву проехали. Мы проехали Тульскую область, там нас выгрузили в лесу, мы попали в двадцать шестой танковый корпус, действующий, не участвовал в боях, но формировался.

Кормили нас неплохо, а мы ещё рядом были в селе, там были земляные полы, топили по-чёрному. Но, всё равно, они там жили неплохо, сами выращивали овощи. Мы там кормились, помимо питания в корпусе, доставали молочко у крестьян. Покупали за деньги, не воровали.

Нам давали деньги, не большие, но всё равно, куда их деть было? Ничего не купишь. Мы находились далеко в деревне, отлучаться, куда-то ездить было нельзя. Потом в октябре нас перебросили в Сталинградскую область. Там есть река Медведица, мы были там размещены. Когда мы ехали на поезде, нас бомбили немцы. На реке тоже бомбили. Там мы впервые получили по четвертинке водки седьмого ноября. Это я хорошо помню. А потом мы сами себя обеспечивали водкой на протяжении всей войны.

Всевозможные случаи были. Проходили и через такие места, где вино-водочные заводы были, у нас были фляжки с собой. Кроме того, у нас хозвзвод был, там хранился спирт. Нас готовили в наступление недалеко от города Серафимович. Нас пригнали восемнадцатого ноября 1942-го года, а девятнадцатого наши начали артналёт по немцам, хотя там были, в основном, румыны. Он длился в течение часа двадцати минут, артподготовка была такая.

Сначала было тяжело: туман, плохая видимость, но наши прорвали румынские части. Пехота была впереди. Направили наши танки, и мы пошли вперёд. Был такой момент, что мы заняли станицу. А получилось так, что я был начальником радиостанции 6-ПК, она была в штабной машине ГАС-АА. Полковые – небольшие, одна упаковка – приём передач, вторая — где питание было. На столе закрепили всё это, но опечатали у меня радиостанцию, чтобы я не выдавал местонахождение для немцев. Всё было опечатано, больше я её не касался.

И я из штабной машины ушёл в обычную. Там мы возили боеприпасы — шофёр один и мы вдвоём. Со мной двигался ещё парень с наших курсов, он был помощником комиссара, так как хорошо рисовал и писал. И его комиссар нашего батальона назначил помощником. Двигались мы своего рода маршевой колонной. Вдруг началась паника. Я был в штабной машине. Комиссар наш выскочил, выхватил свой пистолет. Командиры начали наводить порядок. Паника была такая, что машины наезжали друг на друга.

Нас спустили вниз, в овраг, разместили всех. У меня был автомат, у нас бронетранспортёры были канадские, а оружие — английское. И пулемёты, и автоматы. Они не назывались «Томпсон».

Разместили нас в этой балке. Мы лежим, ждём – немецкий танк появится вот-вот. Примерно час или полтора мы находились в таком возбуждённом состоянии – ожидали немецкие танки, а их нет и нет. Потом появилась наша «Катюша». Потом танк подошёл сзади, прошел. Танк Т-70 пушку наставил в сторону немцев. Стало веселее. Потом полковник наш на нас с матом: «Чего вы здесь? Вперёд, вперёд!». И мы двинулись вперёд, поднялись наверх.

Наши два бронетранспортёра были разбиты, грузовая машина с радиостанцией мощной корпусной и одна машина с боеприпасами. Оказалось, что шёл соседний танковый корпус, а мы их увидели, приняли наши бронетранспортёры за немецкие, и давай чихвостить.

Два танка отбились от своих, а связи никакой не было. И вот, наши два бронетранспортёра, там убитые были и всё такое. Один танк подбили – он крутился, крутился, а второй увидел такое положение и скрылся. Этого командира танка забрали. Потому что потом он рассказал нам, что его привели в штабную машину, взяли под охрану. Его судили потом, у нас его забрали. Судили за то, что столько потерь у нас было.

— Теперь расскажите, пожалуйста, о боях на Дону, освобождении Калача.

— Мы потом двигались уже вперёд и на четвёртые сутки, двадцать третьего ноября, переправу через Дон взяли. Потом освободили Калач. Калач – это, как раз, на Дону.

И потом мы двигались вперёд. Впереди нас шёл другой танковый корпус, он прошёл к станции Советская, соединился с войсками со Сталинградского фронта. Потом подъехали мы. Таким образом, было осуществлено окружение войска Паулюса, триста тридцать тысяч немецких войск в Сталинграде, потом уничтожали.

Мы двигались, потом потеряли все наши танки. Немцы умели воевать, но уже прошло больше года с начала войны, они уже прошли так далеко — до Сталинграда. Наши танки пропускали, пехоту — нет, расстреливали наших солдат. Мы потеряли много и танков, и бронетранспортёров, и людей. Нас вывели из боёв. Мы побыли в Калаче, потом нас перебросили на правую сторону Дона, мы ждали пополнения в станице. Оно пришло в январе.

Потом там наши кинооператоры устроили съёмки. На правой стороне нашли какую-то часть, разыграли бой. Я не пошёл. Подумал: «Ну его, к чёрту, зачем мне это нужно? Снимали бы там, где были бои, а тут — не было».

Так вот, пришло пополнение, нас перебросили в Воронежскую область, Воронежский Калач. Потом — в Кантемировку, другие города, я все уже забыл. Направили в Изюм, потом Северский Донец перешли, разместились на станции Орелька в Харьковской области. Побыли там дня три или четыре. Хорошее было место, играли с девчонками в карты, ребята же были молодые.

Потом нас направили в сторону Днепропетровска. Мы прошли километров сорок-пятьдесят, разместились в селе Губиниха. Другие наши — в Пятихатке, кажется. Получилось так, что немцы не ожидали такого напора, а наши оторвались от баз снабжения очень далеко и уехали. И приехали – горючего нет, боеприпасы почти израсходовали, а немцы пошли в наступление. От Днепропетровска, от Днепра наступление на нас. И начали нас бить.

Мы проснулись в этой Губинихе утром, нашей штабной машины нет, уехали в спешке при появлении немцев. Драпанули и не оповестили других. Мы в соседнем доме ночевали, остались без машины, без всего. Машина одна нашлась, на человек двадцать. Утром нас бомбили немцы. Мы не знали, что делать, штаба нет, офицерский состав вместе с бронетранспортёрами уехал туда. У нас мотоциклы и автомобили были в разведбате. Мы сели на машины и поехали на север, попали в стрелковую бригаду Мошляка, дальневосточника, Героя Советского Союза. Может, слышали – Мошляк Иван Никонович. Он нас хотел оставить у себя.

А мы: «Как так? Из танковой части, вдруг, в пехоту? Какой нам смысл?». И мы бросили машину, потому что горючего не было. Нашли где-то пароконную подводу одну, решили выезжать из окружения. Получилось так, что немцы начали продвигаться вперёд.

Они заняли территории, а мы ещё до Харькова и близко не добрались. На пароконной подводе примерно человек пятнадцать-двадцать, я — на лошади. Нам попался один разведчик с бородой из нашего двадцать шестого танкового корпуса. Он рассказывал про наше командование, направлял на место, где немцы находятся. А мы иногда попадали на наши части, когда он направлял на немцев. Однажды, я его разгадал, он был просто немецким диверсантом, специально направлял не туда, чтобы уничтожить. Я его тактику разгадал, и он сбежал. Он хотел меня расстрелять за то, что я раскрыл, что он был диверсантом.

За операцию, которую мы провели (освобождение Калача) и за окружение Сталинградской группы наш двадцать шестой танковый корпус получил звание первого гвардейского Донского танкового корпуса. А генерал-майор Родин получил звание генерал-лейтенанта и Героя Советского Союза.

— Как вы дальше выходили из окружения?

— Получилось так, что мы в одном месте двигались, как будто ничего не предвещало беды. Только выехали из-за сарая, а за ним стоял немецкий танк, открывший огонь из пулемёта. Тех, кто был на повозке, сразу убили. Один, правда, мотоциклист Мамаев, притворился мёртвым и выжил.

А я ехал сзади подводы на лошади. Как только стали стрелять, я моментально свалился с лошади и отполз назад. И танк не мог стрелять, потому что мешал сарай. И я побежал назад. Был снег, оттепель, я отбежал довольно далеко, потом по мне стали стрелять немцы. Я посмотрел, за балкой идёт немецкая танковая колонна. Они увидели меня, и давай стрелять. Попали в ногу.

Я по-пластунски далее передвигался с перерывами на отдых. Бежал подальше от этого места, где нас расстреляли. Потом попался домик украинский. Там никого не было, а ближе к вечеру появились двое наших солдат. Я – к ним, говорю: «Вот я, такой-то», они тоже представились. Но они были не из нашего корпуса. Я был ранен, и они меня взяли с собой. Ночью мы перешли это место, где шла немецкая колонна. Двигались трое суток ночью по дороге. Днём — зарывались в стога сена и соломы, пережидали.

Это был уже конец февраля, ближе к марту, ночи были ещё длинными. Потом мы вышли к Северскому Донцу и недалеко от Изюма нашли какие-то плавающие брёвна. Соединили их, переплыли на ту сторону. Меня ребята, поскольку я был ранен, держали под руки. У меня начала гноиться рана, но это не так важно. Началось заражение крови.

Меня сдали медикам, положили в госпиталь недалеко. Я находился там до мая, потом меня вылечили и направили в запасной полк, а оттуда никаких сведений о нашем корпусе не было, абсолютно никто не знал, куда он девался и где находится. И меня в пехоту направили, 170-й гвардейский стрелковый полк. Меня сразу же назначили начальником радиостанции полка.

Там рота связи была в полку 170-м. Потом мы двигались немного в сторону от Губинихи. Недалеко от Днепропетровска завернули налево, на юг пошли, там форсировали Днепр, село Войсковое. Там мы, правда, не участвовали в форсировании, до нас уже были немножко наши части, не наш полк. Мы тоже переплыли на ту сторону. Как потом начали освобождать левобережную эту, Украину, каждый день вперёд, вперёд. Двигались мы очень медленно.

Столько мы потеряли солдат там, никакой огневой поддержки у нас не было. Пополнения мы много получали. Я был в первом батальоне, а там были первый-второй батальон. В одном месте утром командир полка приказал нашему батальону, передали ещё из 57-й гвардейской стрелковой дивизии артиллерию, мы перешли передний край, немцы не оказывали никакого сопротивления.

Мы пошли, где-то полчаса двигались. А погода хорошая, морозец небольшой, градусов десять, снежок, мы двигаемся и не знаем, где немцы. Они всегда ощущаются, а тут — ничего неизвестно. Мне командир стрелкового батальона приказывает связаться с командиром полка. Я мучился, мучился, так и не связался: радиостанция у меня отказала.

Ещё в другом батальоне был Петя Грицунов, тоже начальник радиостанции. Он связался с командиром полка, а тот приказывает вернуться нам обратно, на исходную позицию. Ну, что ж. Мы повернулись и ехали, а с нами был майор, заместитель командира полка по строевой части, я его фамилию не помню. И вот, мы подошли к могиле солдата Нечаева, а тут нас стали немцы со всех сторон обстреливать.

Мы ещё не дошли до выхода, откуда начали двигаться, а нас уже обстреливать начали. И они следили за нами. Майор приказал мне и двум связистам ещё уходить с ним вместе. И мы двинулись и как-то не заметили, как и где его потеряли. Или считали убитым, или что. А ушли мы от могилы, когда уже светать стало. Справа смотрим, слева – стоят немецкие танки и части. И начали стрелять по нам. Одна пуля попала мне в ремень. Она была разрывная, и у меня слетел подсумок. Телогрейка была повреждена, даже нательная рубашка поцарапана, а брюки – ничего.

Но я драпал только так. Связист тянул тоже до могилы этой, Нечаева, кабель, провод этот телефонный, и он знал. Мы двигались, как раз, по проводу, и радист мой бегом от меня убежал. Я тоже – бежать, а у меня радиостанция весит тринадцать килограмм. Кроме неё, у меня ещё лопата была, вещмешок, плащ-палатка.

В общем, вышли мы на исходную позицию, откуда двигались вначале. И я упал, не мог подняться примерно час или полтора, потом появились два солдата наших. Мы спрашиваем: «Где хутор Весёлый находится?», а там наш штаб полка должен находиться. Они говорят: «Вот вы прямо так вот идите, идите». И пошли, вышли на хутор Весёлый. Только другой, не тот, где штаб полка был, а где наш 3-й батальон стрелковый находился.

Мы явились, я рассказал командиру батальона обстоятельства, два батальона у нас там, у могилы Нечаева, остались, они бой там приняли, наверное. Я рассказал, он передал командиру полка по телефону. А командир полка приказывает явиться нам туда, где штаб. Ну, мы шли, нас обстреливали из танков. Пришли.

Командиру полка я рассказал всю подноготную, он говорит: «Давай, можешь часть наших солдат направить туда, на выручку?». Я говорю: «Я не в состоянии, я не могу двигаться даже». Он это понял, меня в санроту отправили, и я неделю лежал, не мог подняться. Я бежал в таком нервном состоянии, полностью ноги у меня отказали. Потом ночью этот командир, вернее, майор, замкомандира полка по строевой части, явился. И два командира стрелкового батальона – первого и второго, тоже были там. И части наших войск вывели ночью, прорвались всё-таки. Вот, такая история была. Это было примерно в марте сорок четвертого.

Затем наш полк пошёл вперед, и я был начальником радиостанции при командире полка. Впереди нас была село Шолохово — крупное, большое село. Там много было зажиточных представителей, они помогали даже немцам. А мы с вечера заняли четыре домика. Я радиостанцию развернул и начал делать окопчик. Обычно, мы всегда, где останавливаемся, первым делом роем окопчик для себя и сохранения радиостанции.

Выкопали, наладили радиостанцию 12-РП, а нужно – антенну в разброс. Она, примерно, тридцать метров, это провод такой. Я стал тянуть его к сараю, а там сидел немец. И мы с одной стороны, а он там сидел и не подавал звуков и признаков жизни. И когда я стал закручивать этот провод, антенну, он бросил гранату, и мне порвало ногу. Ногу ранило, здорово порвало, вот тут.

Командир полка связистов этих, санинструкторов, никого не нашёл, какую-то нашли лошадку даже без уздечки, меня посадили на неё, верёвкой закрепили. Была пурга, дали направление: «Вот, поезжай в санроту в этом направлении, по ветру там». И я поехал. Приехал в санчасть, обработали мне рану. Примерно через двое суток я ехал через это место. Наших столько убитых было там и немцев.

А немцы устроили такую битву – многие наши были убиты. И то, что я окоп вырыл, радиостанцию разбили, моего сменщика убили, радиста. Снаряд попал прямо в окопчик этот. Деревня была немцами занята, но заняли четыре домика, а утром они пошли в наступление. Вот такая история. Какая-то судьба, что ли, моя, такова. Ранило, но не убило.

Потом я на 50-летие, что ли, победы наших войск, получил приглашение в город Днепродзержинск. Он недалеко, вырос после войны для разработки марганцевых руд. Я приехал, рассказал всё это, и мне сразу же присвоили звание почетного гражданина города Орджоникидзе Днепропетровской области, вот такая история была.

Потом оттуда двигались уже на Широкое, на Ингулец. Ингулец форсировали тоже. Там тяжело было форсировать, но мы справились. Нас угощали местные жители. Рядом с Широким всё время железнодорожный путь был проложен, а потом убрали рельсы. И это нас спасало одно время. Потому что там по нам открыли такой огонь артиллерийский, мы еле выжили. Потом мы двигались уже на Новый Буг со 170-м гвардейским стрелковым полком.

Он до нас ещё был, потом ему присвоили звание, я потом расскажу. Значит, двигались мы, была весна, растаял снег, земля такая рыхлая стала, в грязь превратилась. Встанешь ногой — сразу чуть ли не по колено в грязи. Мы двигались очень медленно. У нас не было никаких средств передвижения. Километрах в тридцати от нас конница шла, она хорошо двигалась, а остальные не могли продвигаться совершенно. У командира полка не было ни лошади, ни машины. Радиостанцию я переносил на спине, всю дорогу до Берлина пронёс. Была сначала 6-ПК, там одна деревянная упаковка была, приём-передатчик тут же был и питание было, затем была 12-РП.

— Расскажите, как освободили Одессу, о боях на Шерпене.

— Потом мы двигались уже на Новый Буг, освободили его и двигались на Новую Одессу. Мы её освободили, и нас потом направили на север, там форсировали мы эту речку. А около речки немцы вверху заняли высотку, а мы были внизу, в болоте. Там была топь, она разлилась. Были кочки, на них двое суток мы отражали атаки. Были в грязи, воде, в страшных условиях.

И артиллерия отстала от нас, нам не помогали ничем. Когда она подъехала, мы сбили этих немцев и пошли вперёд. Потом подошли к Хаджибейскому лиману. Это длинный такой лиман, выходит в Чёрное море. В своё время, Суворов там воевал, сделал брод через лиман. И мы пошли в брод. Камни наброшены были, и всё. Было примерно по пояс. Прошли этот лиман, перешли на правую сторону.

Утром снег пошёл, мороз ударил. А немцы приехали на мотоциклах, открыли по нам огонь. Куда деваться? Мы не окопались, времени не было, да и немцев не ожидали. Не было никого, когда форсировали. Они открыли такой огонь, что многие не могли подняться, боялись, что убьют. Некоторые, конечно, не боясь этого, поднимались, немножко ногами топали, остались не обморожены. Обмороженных много было.

Потом мы двигались уже на Одессу. Была там станция Карповка, по-моему. И там немецкие части держали эшелоны разных боеприпасов. Уже никаких боёв не было, мы двигались маршем. И вдруг, самолеты налетели на нас, как начали бомбить. Я радиостанцию поставил, прикрыл голову радиостанцией. Потом они улетели. Мою радиостанцию пулемётом прошило, она вышла из строя, зато я жив остался.

Потом и Карповку освободили, зашли мы в какую-то деревню, в тыл на юге Одессы. Там ночевали, утром двинулись на Одессу и очень быстро её освободили. Они огрызались там немножко, но не так уж сильно. Мы находились там десятого апреля 1944-го года. Освободили Одессу, находились там до пятого мая.

Но был приказ нашего командующего 8-ой гвардейской армией Чуйкова о том, чтобы оставить нашу дивизию, гарнизонную службу нести, потому что боялись, что на берегу Черного моря немцы могут высадить десант.

Там трофеев много было, но нас заставили учесть все трофеи, которые население не украло. А там в оккупацию румыны были, немцы. Немцы устроили беспорядки. Было много сифилиса, триппера. Наши ребята тоже наловили там, у меня, слава Богу, ничего такого не было. А вот нашего командира роты связи, капитана, ранило и, когда ему стали перевязку делать, сняли с него кальсоны, у него текло вовсю. Потом нас обследовали специально медики, вылечили всё это. И за Одессу я получил медаль «За отвагу», меня наградили. Не знаю, как наградные листы писали, этим занимался командир роты.

Пятого мая нас по тревоге подняли и направили на Молдавию. Мы прошли примерно сто пятьдесят километров пешком. Получилось так, что наши войска подходили, уже восьмой гвардейской армии, Чуйкова, к Кишинёву. Там перепили, очень много вина было. И немцы пошли, начали давить. И драпали наши через Днестр 10 мая 1944-го года.

Сколько людей погибло, утонуло. Мы поспели как раз вовремя. Прошли сто пятьдесят километров, вышли, форсировали этот Днестр, и немцы хотели нас бить, а мы бой приняли. Исход был благополучным. Я принял активное участие в боях за захват и удержание Шерпенского плацдарма. Держали его очень долго, окопались там.

Шерпены – это районный центр был. В окрестностях Днестра были низкие места и возвышенности. В возвышенности были овраги, много деревьев. А потом — ровное место аж до Кишинёва. Наши заняли всю высотку, бились в очень тяжёлых условиях. Я поддерживал бесперебойную связь с артиллерией, ведшей огонь с восточного берега. Находился с командирами батальонов, командиром полка.

В это время нам сапёры уже сделали хорошие блиндажи. Два раза у нас пехота драпанула. И командир полка приказал всех, кто находился внизу (связисты, сапёры, мы — радисты) вооружить гранатами. И мы брали гранаты, двигались вперёд, дважды восстанавливали позицию. А когда нас тридцатого мая вывели из этого плацдарма недалеко от Одессы, нас посадили в эшелон и направили уже на Первый Белорусский фронт. Вывели нас, и мне вручили в это время орден Славы 3-й степени. Вот за эти бои на Шерпене. Таким образом, мне пришлось участвовать в атаке, как пехотинцу, много раз. Были многие тяжелые ситуации, и мы выручали. Потом нас перебросили под Ковель, это уже Украина.

— Какие моменты этого периода Вам особенно запомнились?

— Ковель относился к Первому Белорусскому фронту. Там мы находились, против нас бандеровцы там воевали даже. Место было болотистое, Они нас поднимали ночью, нападали. Когда мы северо-западнее Ковеля перешли в наступление, форсировали Западный Буг, Люблин, и лагеря остались с левой стороны, мы прошли справа.

Шли, шли, с боями освободили город-крепость Демблин, это на Висле. За освобождение этого города наш полк получил звание — 170-й гвардейский стрелковый Демблинский полк. Дня два, что ли, мы побыли там. Нас перебросили на север, и там сапёрами были приготовлены для нас специальные понтоны.

Нам прочитали приказ, утром рано посадили в эти понтоны, и мы двинулись форсировать Вислу. Видели, как немцы освещали свои позиции ракетами. Но иногда снаряды попадали в нашу сторону, они не ожидали, что мы движемся. Когда увидели, открыли огонь. Артиллерийский, потом пулемётный. Наши понтоны стали застревать, Карпаты стали таять, снег стал заливать Вислу, она разлилась. Мы покинули понтоны, кто как, кто с винтовкой двигался, я — с радиостанцией за спиной. Шёл с автоматом, вода подходила до пояса в некоторых местах. Дно было неровным.

Мы вышли на берег, я только стал разворачивать радиостанцию, как рядом плюхнулся снаряд прямо в воду. Может быть, в полуметре от берега. Снаряд был артиллерийский, вода поднялась, нас грязью облило, на три-четыре сантиметра грязи было. Радиостанцию мою закрыло. Я думаю: «Я не могу связаться с командиром полка, потому что радиостанция, наверное, не будет работать». Но развернул её и связался с командиром полка. Снаряд разорвался и создал не панику, а своего рода волну, взрыв грязи. Вперёд грязь упала, на нас тоже, хорошо, что осколками не задело. Вода нас выручила, случись такое на суше — все были бы мертвы.

Я командиру полка говорю: «Мы находимся вот там, но нас обстреливают немцы». Он: «Много вас?». Я говорю: «Наверное, человек пятнадцать. Он сказал: «Вперёд, вперёд, вперёд! Бери на себя командование, двигайтесь, не останавливайтесь, мы примем меры, чтобы побить немецкие орудия, которые стреляли». Я передал по цепи: «Приготовиться к атаке, командир полка приказал». Мы двинулись, я сказал: «В атаку — марш!». Пошли, метров 100—150 прошли, и «Катюша» наша как залп дала, и прямо на нас. Конечно, убитые были.

Я радиостанцию опять открываю, с командиром полка связь опять держу, говорю: «Вот нас наши «Катюши» накрыли». А у меня связи не было с «Катюшей», никаких данных не было – ни позывных, ничего. Командир полка говорит снова: «Вперёд, вперёд двигайтесь! Больше не будет обстрела, «Катюша» – это наша задача, не будет обстрела». И мы прошли ещё метров сто, опять нас накрыло, второй раз, «Катюша» опять. И примерно за сутки мы прошли, может, три километра, и появились офицеры нашего батальона.

Нас было всего пятнадцать человек, на понтоне двигались. А на других понтонах — кто его знает? Некоторые побиты, там сложно всё было, это же в движении всё. С этой группой мы шли и двигались. В тот день мы прошли километра три, наверное.

Потом этот плацдарм назывался Магнушевский, он очень большой был, южнее Варшавы. Километров сорок в глубину, по ширине километров пятнадцать, наверное, точно не помню. Ну, плацдарм хороший, большой. И мы там находились примерно со второго августа до четырнадцатого января 1945-го года.

Когда Черчилль попросил Сталина перейти в наступление, потому что у них на Западном фронте было всё неблагополучно, нас после артиллерийской подготовки направили. И вот, четырнадцатого января мы перешли в наступление.

— Расскажите о боях после 14 января.

— Бои были, но не такие серьёзные. Остановились наши войска восьмой гвардейской армии. Тоже крепость, очень долго не могли… Познань. Задержались там, а мы прошли и севернее Познани вышли южнее Кюстрина на Одер. Там находились несколько дней, потом форсировали. Нас там избивали во всю, при форсировании. Были моменты – мы двигались, как будто там нет немцев. А вот немец сел на чердаке дома и открыл пулемётный огонь по нашей колонне, и давай.

Куда бежать? Потом разведчики у нас были. Они убили этого немца. Потом ещё много страшных моментов было.

Наш командир полка меня брал как радиста. С радиостанцией мы двигались к Кюстрину, чтобы выяснить, каким образом можно освободить его. А немцы очень долго держали этот Кюстрин, и наши бомбили, но ничего не получалось. Потом всё-таки освободили его, и мы с командиром полка там находились.

Потом на Кюстринском плацдарме мы уже своего рода оборону держали. Впереди у нас Зееловские высоты были, крутые такие. И шестнадцатого апреля 1945-го года сто сорок прожекторов, по приказу Жукова, были поставлены там, на нашем переднем крае. Мы утром увидели, как включили эти прожектора, и артиллерийскую подготовку сделали. Но немцы знали о том, что наши намереваются наступать, и оставили только заградотряды с пулемётами, а войска свои отвели.

И мы под этими прожекторами шли вперёд. Вышли на Зееловские высоты, поднялись. Я тоже участвовал в этой атаке. Прожектора за нами все освещали, и что? Немцев-то не было. Шумиха такая была: о, прожектора, а мы и не увидели, что они хоть какую-то помощь оказали. Но мы вышли на Зееловские высоты. Пехота же – нам ничего не надо, мы в любой уклон могли подняться.

Одну деревню там заняли, второй наш батальон тоже поднялся. А немцы против него, батальона стрелкового нашего, танки направили и начали их утюжить, утюжить. Нам дали приказ: «Вернуться сюда, вниз, с Зееловских высот», и мы вернулись. Там двое суток находились, пока танкам сделали удобный проезд. Танков было очень много, как и артиллерии. Оставалось, примерно, километров семьдесят до Берлина. Всё, уже последние километры!

После Зееловских высот примерно три укреплённых района было немецких, наши бросали всё, на передний край бросали пушки 76 миллиметровые. Мы сбили вот эти три укреплённых района. Никакого сопротивления немцы не оказывали. Небольшая речка преградила нам путь. Мы на разных плавсредствах (понтоны, бревна, щиты) форсировали эту речку. Вроде бы, Шпрее, а, может, и нет, не помню точно. И потом, числа двадцать пятого, что ли, апреля, мы в Берлин уже вошли.

— При каких обстоятельствах Вы получили ранение?

— Сейчас расскажу. Это случилось 27 апреля. Мы вошли в Берлин. Столько домов было разбито, что они превращались в крепости. Трамваи разбитые валялись. Заграждения специально сделали. Горело столько всего. Но мы двигались помаленьку.

И так двигались мы по Берлину, потом по зоопарку Берлина. Двигались, но всё равно пехота, танки особо не могли двигаться. Фаустники очень мешали. В метро мы двигались, но у них неглубокое метро, потом вышли оттуда. Якобы, Гитлер приказал затопить метро. Но ничего подобного не случилось.

Бои были у нас в центре Берлина. Двадцать седьмого апреля – это за три, за четыре дня до конца боев в Берлине. Немного ранее на нашем пути у нас оказался Ландвер-канал. Мы его не могли форсировать, там положили столько солдат наших, ужасно.

Днём был мост, его разбили, нужно было на ту сторону перебраться. Не получалось. Немцы, сколько мы не старались, всё убивали солдат наших. А ночью мы перешли, всё-таки, и двигались там. Остовы домов были разбиты, потому что наши самолеты бомбили центр Берлина, а раньше американцы бомбили. В основном, остовы только стояли. Местные жители прятались в подвалах. Мы уже заняли дом, освободили этаж. Некоторые немцы оставались и сопротивлялись. Много было убито, но много и оставалось. Мы освободили этаж, и я двигался уже вместе с еще одним радистом. А проходы были в стенах, немцы специально сделали. И мы вышли из одного из них, я, прошёл в проём, и снаряд попал в стену. Посыпались кирпичи, один попал мне на голову, и я упал.

Я не был в каске, у нас не было касок никогда, у меня только пилотка была. Ну, я упал, и весь бой, который летел со стены, мне на радиостанцию, на спину попал. Мой радист там остался, в проёме. Потом кончилось обрушение, он подошёл, разбросал этот бой. Проверили у меня пульс (это мне потом рассказали). Освободили меня из-под развалин, вынесли с переднего края. Отправили на машине в госпиталь. Я пять дней не дослужил, не довоевал, в штурме Берлина почти не был.

— Павел Петрович, что было с Вами после госпиталя?

— Уже второго мая кончились все бои в Берлине, потому что они приняли капитуляцию. А я, находясь в госпитале, только на пятые сутки пришёл в себя, до этого без сознания был. Было ранение в голову. И потом, восьмого, рано утром, уже известно было. Связь была всё-таки.

У нас домики были обычные, деревянные, на три-четыре человека, столько можно было только поставить кроватей. Я сбросил утром с головы бинты, вышел на трассу, проголосовал. Меня привезли в Берлин, я нашел свою часть, 170-й гвардейский полк. Меня угостили, как следует. Выпили мы немножко. И рота связи пошла в Рейхстаг. Пришли мы, всё облазили там, купол этот разбит был, много было газет, книг. Бумаги, щебенки полно, кирпича. Потом, выходя уже из Рейхстага, мы обратили внимание на то, что много росписей есть, очень много росписей на стенах.

И ребята предложили: «Давайте, тоже распишемся!». А я самый щупленький был. Меня поставили на плечи, и я начал писать. Всех написал, себя не записал, не вместилось. Так я написал – Невежин, а в скобках – Пензенская область. И эта фотография оказалась здесь, в центральном музее наших вооружённых сил. Этих ребят нет, а моя фотография есть. Имеется фотография Рейхстага, на которой отчетливо видна моя фамилия — Невежин.

Потом мы пришли от Рейхстага в большой парк. К вечеру пришли наши ребята, открыли наш армянский коньяк. Мы за стол сели, так пьянствовали, что вечера этого, девятого, не помним. Утром десятого я проснулся – лежу на скамейке в Пьер… За мной цветет сирень, солнце светит вовсю.

Потом мы там немного побыли, и часть пошла вперёд. Дело в том, что, по Потсдамскому соглашению 1945-го американцы не должны заходить, они недалеко от того места были. Они зашли на нашу территорию уже, которую мы должны оккупировать. И дана была команда нашему командованию перейти, несмотря на американцев, двигаться вперёд. И мы к Плауэну двигались. А меня оставили там, держать радиостанцию. Зачем таскать?

Там пошли наши солдаты за котелок каши или супа встречаться с женщинами, немками. В самой Германии пищи-то не было никакой. Они ходили голодные, наши орудовали там.

Командир полка построил полк и говорит: «У многих из вас есть и жены. Опомнитесь. Вы же тут поймаете столько венерических болезней!». Уговаривал, уговаривал, да только всё бесполезно. Но всё было добровольно — за еду, за котелок каши.

— Какой из эпизодов войны для Вас — самый страшный, самый запоминающийся?

— Они все страшные по-своему. Ранения, наверное. Разве не страшно — быть раненным? А если бы со мной не было другого радиста, я бы так и остался под этой кучей.

А вот фотография чудесная. Эта фотография – я пришёл из армии, такой молоденький совсем. «Слава» только одна, потому что остальные потом появились. Это еще в начале, середине войны. После Одера я вторую степень получил. За Шерпены я получил «Славу», а за Магнушевкий плацдарм — «Красную звезду». Вот на эту шашку опирался, когда ногу сломал.

— Были ли вши на фронте?

— Я писал об этом где-то. Когда мы шли по правобережной Украине, столько вшей было! Там не было бани, мы их таскали на себе. Женщинам-телефонисткам было хуже. А мы, мужчины, брали бочку из-под бензина, набирали воды, на костре грели воду и купались. Бельё над костром держали, вши трещали во всю.

— Были ли в полку женщины? Как к ним относились?

— Да, было три женщины. Относились обычно, как к женщинам. Мы знали, что они были заняты, назывались тогда ППЖ, походно-полевая жена. У командира полка, начальника связи они были. Потом знаю, что одну направили рожать в Москву или ещё куда-то, он сам был из Тамбова, начальник связи, капитан.

— Что брали на фронте в качестве трофеев?

— Трофеев мы, по сути, никаких не брали. Зачем? Мне дали машину, а при демобилизации — мотоцикл немецкий. Я на мотоцикле по сто километров в час давал. Движение было такое. Два раза ноги ломал на мотоцикле. Я почтальона вёз в коляске, а впереди двигалась немецкая повозка. Вдруг, навстречу поехала ещё одна повозка. Я хотел развернуться и проехать, но зацепился за колесо того, который ехал в моем направлении. Метров пять-шесть вперёд пролетел, ногу сломал. Я ходил с кинжалом таким длинным, потом шашка такая была, я ходил с ней.

— Вы, фактически, в полку были с сорок второго года? К концу войны кто-то ещё оставался таким же старожилом, как Вы?

— Я был примерно с мая сорок третьего. В позапрошлом году был Петя Спиридонов, он в Волгодонске живёт, постарше меня, но я с ним встречался, а остальных уже нет. Вот, я писал: «В своей фронтовой жизни хотелось бы отметить большое моральное влияние моих боевых друзей, с которыми мы делили фронтовые тяготы и невзгоды, ели кашу одной ложкой из одного котелка. Это Толик Корнев, Петя Грицунов, Миша Чебаненко, Володя Крымов, Володя Евсеенков, Жора Ткаченко, Вася Шерстюк, Петя Чупик». Петя Чупик – потом был, меня провожал на фронт и домой. Петя Чупик – с Украины, из Одесской области, Николаевской даже области.

— Были ли какие-то проблемы со спиртным?

— Нет, таких проблем не было. Разве что, некоторые травились, когда стали многих отпускать домой, они набирали разного суррогата, бывало, что слепли. Отравлений было много.

— Павел Петрович, скажите, как относились к немцам во время войны ?

— Никаких нюансов не было у нас. Один раз пришли мы в так называемый бар — пивную. И Витька Макаров, наш старшина, я к нему ездил в Брянскую область после войны. Нас человек пять-шесть, наверное, пришли в бар, сидит немец – полный такой, белый, типичный помещик такой холёный.

Я не пил пиво, но заказал себе одну кружку, другие по паре кружек заказывали, а старшина Макаров – двенадцать кружек. Немец вначале не понял, приносит всем. Он пьёт одну за другой. Ему подносит этот немец, он начал пить. Шесть кружек выпил, а немец раскудахтался, не понял, как такое возможно, столько пива выпить. А Макаров послушал кудахтанье, выхватил пистолет, да и застрелил его. Это уже было после войны, на юге Германии. Потом мы ушли, и всё.

А во время войны относились к немцу, как к противнику. Всегда могли расстрелять. Иногда и не расстреливали, но это редкость. Всякое бывало. Зависит от человека, у кого были погибшие близкие или нет. Даже с Украины разные были, чего только там мне было. Я лично относился к немцу как к неприятелю, но я никого не стрелял. Только в бою стрелял. Попал, не попал, не знаю, многие стреляли, не я один.

— Кто у Вас был командиром полка?

— У нас был полковник – Дронов Никита Дорофеевич, родом из Украины. Герой Советского Союза, вначале был подполковником. Он начал с нами воевать примерно с правобережной Украины, хутора Весёлого, то есть, с 1944-го года. Это мы Днепропетровск взяли. Наши брали, мы южней были, километрах в восьмидесяти на юге, на Днепре, к Запорожью там. И вот, там недалеко есть город Марганец. Оттуда и до конца войны с нами был Никита Дорофеевич командиром. Хороший был командир, его все любили. Почти матом не ругался.

— В чём состояла Ваша основная задача?

— Обеспечить связь. У нас была рота связи полковая. Говорят, что командиры не доверяли радио, я такого не припомню. Другое дело, что мало связи было. Я вот писал даже, что Василий Иванович Чуйков, командующий восьмой гвардейской армией, говорил: «Связь и на второй год войны была у нас слабым местом. Во всех звеньях использовали рации, у нас превалировала проводная связь, она постоянно выходила из строя, приходилось посылать командиров, что крайне затрудняло руководство войсками».

— Павел Петрович, писали ли письма домой? Отправляли ли посылки?

— Писал, что воевал. Посылки мне потом из дома присылали. Из Германии я отправлял мануфактуру, килограмм пять, сколько почта разрешала, парашютные материалы, шёлк.

— Павел Петрович, снится ли Вам война?

— Очень часто снилась раньше. Да и до сих пор снится иногда. Совсем недавно, вот, я книгу выпустил.

— Каким был переход от военной к мирной жизни? Хорошо ли Вас принимали?

— У меня на родине очень хорошо принимали. Поставили мой бюст Полного Кавалера ордена Славы и Героев Советского Союза шесть человек. По поводу перехода, может быть, были какие-то проблемы, но сейчас я уже не припомню. Война, бои, — это всегда страшно. Я, правда, почему-то не думал, что меня убьют, у меня не было такой мысли. Боялся — да, но не было мысли, что умру.

— Распространена ли была в то время вера в Бога? Были ли какие-то приметы?

— В Бога я не верил, сейчас тоже атеист. Один мой сослуживец-узбек погиб на Магнушевском плацдарме, так он в этот же день сказал: «Сегодня я погибну». И точно – погиб. Было какое-то предчувствие. Примет, оберегов никаких не было. Я в Одессу пришел, снял гимнастёрку, она сразу расползлась на мелкие кусочки, потому что чуть ли не на пальцы пот был отложен там.

— Павел Петрович, какими были взаимоотношения между офицерами? Как отдыхали на войне?

— Обычные, нормальные человеческие отношения. Был только один лейтенант, пытался научить, чтобы ему подавали одежду, помогали обуваться, но мы его отучили. Не стали этого делать, и всё. Не обращали внимания.

Дисциплина должна быть. У командира полка был ординарец, он делал всё, что нужно, больше ни у кого ничего не было.

В минуты отдыха, в основном, отсыпались. Это большое дело было – поспать, как следует.

— Помните ли Вы первого немца, которого увидели?

— Нет, не помню. Румыны у нас были вначале, а немцы — потом. Ничего я не помню, не заострял внимания на этом.

— Какое у Вас было личное оружие?

— У меня был английский автомат, пистолет. Он большой, а пули толстые, толщиной в палец. И круглый магазин. Потом у меня карабин был, а со временем — наш автомат.

— Как складывались отношения с местным немецким населением?

— А мы с ним не общались. Мы ходили, своего рода, в гости. В саду были. Мы просили: «Яблочко можно?». Они не отказывали. Мы и сами, просто, не говоря, рвали. Переход в Германию был воспринят с радостью. Нам политруки говорили, что главное — освобождать землю.

— Скажите, а как Вы восприняли окончание войны?

— 8 мая я бежал из госпиталя. Я не помню, что было девятого мая. Потом, три года назад, я был в Берлине, рассказал военному атташе, генерал-майору, что проснулся десятого мая на скамейке. Он мне: «Павел Петрович, поедем искать твою скамейку». «Давай». Ну, смех-смехом, там уже не найти было. Мы были в Пьер…, возложили там венок.

— Павел Петрович, благодарим за Ваш рассказ.

— Пожалуйста, рад быть полезным.