Самсин Алексей Иванович

— Я родился 17 марта 1923 года в городе Орехово-Зуево Московской области. Через некоторое время мы с родителями переехали в соседний район в Шатуру, там отцу предложили работу на Шатурской ГРЭС. Электростанция входила в план ГОЭЛРО и требовала большой рабочей силы. В то время Шатура еще была поселком, мы жили в бараке с длинным коридором и комнатами по обе стороны этого коридора, в каждой из которых - семьи по 3-5 человек. Отец был рабочим, мать уборщицей, никакого образования она не имела, была простой крестьянской женщиной.

Там в Шатуре я пошел в школу. Пока учился, занимался рисованием, ходил в кружок по изобразительному искусству. Потом, в классах постарше, увлекся спортом. В школе была целая спортивная организация – ребята занимались на брусьях, на перекладинах, прыгали через «козла», поднимали штангу, бегали кроссы. В 1939-ом году я даже получил третий разряд по спорту среди штангистов, имел знак отличия ГТО 2-ой степени. Несмотря на то, что мы были еще совсем молодые ребята, физически мы были подготовлены хорошо.

Еще был кружок, назывался «Ворошиловский стрелок». Мы ходили в лес недалеко от города или в тир рядом со стадионом и стреляли из малокалиберных винтовок по мишеням. Занимался с нами преподаватель по химии, но он хорошо знал военное дело, делился с нами своими знаниями и опытом. Время от времени там проходили соревнования по меткости, я даже как-то получил значок, он так и назывался «Ворошиловский стрелок». К сожалению, он у меня не сохранился…

В июне 1941-ого года, когда началась война, я закончил 9 классов. Я лично слышал, как по радио выступал Вячеслав Молотов, дома у нас стояла радио-тарелка, его выступление я хорошо помню. Помню это ощущение страха, неизвестности, осознание перемен. Само слово «война» вселяло в нас ужас.

Что я хочу сказать о том времени? В советское время был великий поэт Давид Самойлов, он был фронтовик и написал такие строчки:

«Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые…
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!..»

Вот это стихотворение очень точно подходит для нашей беседы. Я хочу, чтобы каждый его помнил.

— Расскажите о первом годе войны? Что вам вспоминается?

— Первый год войны был очень страшный. Мы отступали по всем фронтам: и на центральном направлении, и на южном. Мы сдавали наши города. Это был провальный период Великой Отечественной войны. Примерно в августе - начале сентября 1941-го года немцы были уже чуть ли не под Москвой. Можете представить? Их передовые части дошли сюда буквально за три месяца. Что касается Шатуры, в которой я жил, она находилась в 90 километрах на восток от Москвы. Так вот, такие маленькие подмосковные города как Можайск, Истра, Волоколамск, Солнечногорск - были заняты немцами.

В Шатуру регулярно осуществлялись воздушные налеты, летали немецкие бомбардировщики, потому что в Шатуре была электростанция, а она считалась стратегическим объектом, снабжала электроэнергией всю Москву. Немцы об этом знали. Наверное, у них были какие-то свои разведывательные карты, потому что били они прицельно. К счастью, в саму Шатуринскую станцию они не попали, но вокруг были серьезно разрушены дома. Были люди, которые гибли после этих бомбежек.

Я уже в это время был комсомольцем, как-то нас собрали в райком партии, где объявили, что в городе организуется истребительный батальон. Туда вошли мальчишки 9-10 классов, бывшие спортсмены. Командовать нами назначили милиционера. Из всего оружия у него был один наган на весь наш батальон. Никакого оружия у нас больше не было.

— Какая задача перед вами стояла?

— Мы должны были патрулировать город. В то время все жители должны были соблюдать светомаскировку, завешивать окна одеялом или простыней, чтобы не видно было, что в доме горит свет. Мы ходили по вечерам и смотрели, нет ли где нарушения светомаскировки. Это первое. Второе – мы выполняли роль дружинников, ходили в патрули по три человека, задерживали подозрительных людей, которые находились на улице после 22 часов, в городе ввели комендантский час. Таких людей, кстати, было немало, потому что Шатурская ГРЭС работала круглые сутки, менялись смены, люди шли на станцию, которая тоже работала и днем, и ночью.

Потом, я думаю, не только бомбежка была, скорее всего на город немцы сбрасывали лазутчиков и диверсантов, потому что несколько раз нас собирали по тревоге и давали определенные координаты, где мы должны были стоять. Оружия у нас не было, но мы должны были быть в оцеплении, не пропускать никого. Несколько раз я был в таких переплетах.

Еще одной задачей было гасить зажигательные бомбы - немцы сбрасывали их не только на Шатуру, но и на другие города. Зажигательные бомбы падали, допустим, на крышу дома, пробивали ее. А в любом доме уже стояли приготовленные бочки с водой и песком, рядом лежали варежки. Мы должны были, где заметим эти зажигательные бомбы, варежками брать их и бросать в бочки. Они все были с большим температурным давлением, быстро их нельзя было погасить, они шипели, мы собирали и гасили эти зажигалки

В конце августа, в начале сентября в городе было очень тревожно. В школу мы не ходили, хотя я должен был пойти в 10 класс. Наш барак располагался рядом с магистральной улицей Шатуры, она называлась Проспект Ильича - самая широкая улица. Однажды, помню, уже осенью слышим какой-то шум или гул. Я подумал, неужели немцы пришли и нам конец? Как спал, в одних трусах выскочил на улицу. Я ожидал увидеть немцев, нашу армию, перестрелку, а на самом деле в конце улицы показалось огромное стадо коров, коз, лошадей – все вперемешку. Эту огромную массу животных гнали из соседних областей Смоленской и Калужской, уводили в сторону Казани – таким образом эвакуировали весь колхозный скот. Коровы были такие тощие, лошади еле двигались, но надо было это стадо перевезти в безопасное место, спасти животных.

Потом была известная битва с немцами под Москвой, мы там устояли, отбили врага километров на 200 назад. Немцы остановились в районе Вязьмы, в районе Ржева.

— В каком году вы попали на фронт?

— В 1941-ом, в 10-ый класс я так и не попал. В конце декабря 1941-го года меня вызвали в военкомат, где вручили документ, с которым я уже был мобилизован. На железнодорожную станцию я пришел с вещами, мать с отцом пришли меня провожать. Я запомнил, что той осенью и в начале зимы был страшный холод. Из нашего города было человек 15, а всего солдат отовсюду собрался целый эшелон. Сели мы на поезд, а это не какой-то пассажирский вагон - это обыкновенные теплушки, как их называли «телятники». Холод был невероятный, это было мое первое впечатление.

Нас повезли в сторону Мурома по Казанской дороге до города под названием Канаш в Чувашской республике. Там нас всех выгрузили, построили, разместили по машинам и отвезли по маленьким городам и деревням. Из наших подмосковных ребят сформировалась целая стрелковая дивизия. Когда узнали, что у меня есть значок «Ворошиловский стрелок», значок ГТО, направили в дивизионную школу в Чебоксарах.

— Расскажите немного об этом времени. Как вы считаете, вас хорошо учили? В чем заключалась подготовка в этой школе?

— Учили нас довольно-таки основательно, мы пробыли там три месяца, вплоть до марта, но за это время прошли всю программу. Разместили нас в здании настоящей школы, это было старое двухэтажное здание, а рядом располагался небольшой сквер. Жили холодно, голодно, условия были страшные. Рядом находился госпиталь, люди оттуда на нас так смотрели. Нас учили стрелять, бросать гранату, мы участвовали в учебных стрельбах из минометов калибра 82 мм. Распорядок был как в армии. Я даже раза два попадал на гауптвахту, что-то там нарушил. Вообще я парень был энергичный, волевой, не очень мне нравилось подчиняться. Командир взвода у нас был, Филипенков его фамилия. Когда он нас строил, часто матерно ругался. У меня фамилия Самсин, а он ее не выговаривал и говорил - Самухин. Я стою, он – Самухин! Я ему – я не Самухин, у меня другая фамилия, он в ответ – да кого это… И так каждый раз, когда строимся.

Еще одна любопытная деталь была. Мой отец был участником Первой мировой войны, дважды Георгиевским кавалером, принимал участие в знаменитом Брусиловском прорыве. Вот как-то в начале 1942-го отправили нас строить землянки, там же в лесу мы жили. Обрубали еловые ветки, клали их кучу и на них ночевали, не раздеваясь и ботинки не снимали. Несколько раз я замораживал себе на ногах пальцы. Мы называли эти кучи веток «лапники». Вот рубим мы ветки, вдруг меня вызывают дежурные. Я вышел - В чем дело? Мне говорят – отец к тебе приехал. Как он приехал ко мне в такую страшную пору, как он добрался до этой Чувашии? Холода, немцы под Москвой, Харьков взяли, Ленинград уже окружили и взяли в блокаду. И вот отец приехал узнать, как я себя чувствую, привез мне сухарей и носки вязаные, теплые. Как ему удалось? Он был 1895-го года рождения, в то время ему было 47 лет. Мы немного посидели, нам разрешили. Он сказал, что его тоже мобилизуют в армию. Это было очень трогательно. Что самое любопытное, он оставил мне сумку вещевую, в ней сухари домашние, мать что-то дома наскребла. Я принес ее в свой шалаш, где мы ночевали, ребятам дал по сухарю, мы пожевали да спать легли. На утро у нас были какие-то занятия, учения, днем нас кормили в столовой, к вечеру возвращаюсь, а у меня эту сумку стырили. Понимаешь, нет ее, украли. Мы все были голодные, жизнь тяжелая была, кормили плохо. Я доложил командиру взвода, но виновных не нашли. Вот такой эпизод был у меня. Потом я окончил эту дивизионную школу, мне присвоили звание младшего сержанта.

— Куда вас направили после дивизионной школы?

— В 139-ую стрелковую дивизию. Зимой немцы подступили к Москве и пошли в наступление, тогда их отбили до Ржева. Там они какое-то время собирали резервы, чтобы начать большое сражение под Ржевом. В этом сражении мне пришлось участвовать. Наша дивизия постепенно стала подтягиваться к Москве, дело было уже в конце мая - начале июня 42-го года. Доехали мы до Клина, вышли из вагонов, построились и пешком пошли от Клина по Ленинградскому шоссе в сторону Калинина. Город Калинин – это теперь Тверь.

В июне мы пришли до места назначения. Там под городом стояли казармы, еще довоенных времен, целый городок. Мы подошли этому городку всей нашей дивизией, а это несколько тысяч человек. Я смотрю, а там уже масса людей! Масса! Столько людей, везде палатки, какие-то легкие строения, штабы. Нам выделили место, потом его называли «Ворошиловские лагеря». Только мы расположились, через день-другой всех созывают идти на митинг.

— Митинг? Как такое могло быть - на фронте митинг?

— До фронта тогда еще было километров сто. А митинг собрали, чтобы подготовить нас в контрнаступление, напутствовать перед большой битвой. На этом митинге я впервые увидел вживую Маршала Советского Союза Климента Ефремовича Ворошилова.

Зрелище было такое. Посреди огромной площади стояла полуторка, на ее борту – столик, покрытый красным материалом, вокруг просто тысячи людей и наша дивизия в том числе. На этой сцене, кроме Ворошилова, стоял командующий Калининским фронтом генерал-полковник Иван Степанович Конев, он лысый такой был, рядом с ним два штатских мужика. Потом я узнал это были военные писатели Константин Симонов и Александр Фадеев. И вот Ворошилов выступал перед нами, говорил, что предстоит наступление, что мы должны отстоять Москву. Рассказывал, что недавно участвовал в боях под Ленинградом, командовал там. Почти закончился наш митинг, вдруг – тревога! Налет! Немецкая авиация! Видимо, лазутчики сигнализировали, что в лесу под Калининым собралось много военных, сам Ворошилов выступает. Такой страшный налет был, люди побежали в разные стороны ломая ноги, были раненые, погибшие. По-моему, шесть-семь немецких самолетов поочередно сделали два круга, бомбили. Я первый раз увидел, что такое, когда стреляют с самолета с воздуха. Ужас! Я сам, помню, забился под какое-то поваленное дерево и просидел там минут 30, пока не кончилась бомбежка. А к утру следующего дня нас построили, чтобы уже идти на фронт.

— Куда именно вас направили? Вы держали направление на Москву?

— Первый фронт перед Москвой назывался Западный фронт, а справа от него был Калининский фронт, им командовал Конев. Я участвовал в боях именно на этом фронте в составе 718-го стрелкового полка 139-ой дивизии.

Мы вышли туда колоннами, рано утром. Дело было в июне 1942-го, стояла великолепная погода была, солнышко, мы молодые, нам по 18 лет, и мы идем на фронт, представляешь. Всю дорогу боялись повторных налетов немецкой авиации. Мы своими глазами видели эти страшные налеты. Я даже знаю какие-то немецкие самолеты, я видел днище самолета, который летел прямо над нами на бреющем полете. Я видел заклепки на днище, видел выхлопные трубы, видел, как он стрелял, видел, как немецкий летчик в кожаной перчатке показывал нам кулак. Мы дошли до города Старица в Тверской области, а этого города буквально не было. Город был в оккупации, потом, когда немцы отступали, они его просто взорвали. Остались только одни остовы труб от печек. Не было целых ни зданий, ни домов, только печки торчали, да в нескольких землянках остались местные жители. Я впервые увидел, как выглядит разбомбленный город.

Только мы миновали Старицу, опять налет немецкой авиации. Сколько раз я лежал под таким налетом и думал, ну вот сейчас меня убьет, вот сейчас. Причем они не только бомбили, они с удовольствием расстреливали нас с бреющего полета, сволочи. Когда я кончил дивизионную школу, меня же назначили командиром отделения - у меня было 16 человек в подчинении. Пока мы дошли до фронта, два человека выбыли из строя, один был ранен в спину, другой в руку.

— Что вы увидели, когда дошли до линии фронта?

— Что такое фронт? Все время стреляют, понимаешь, все время свист пуль, взрывы, крики. Первое, что мне бросилось в глаза, что та часть, которую мы меняли на передовой, уходили оттуда понурые, голодные, кто без оружия, кто даже без ботинок. Они оставляли передовые позиции, а мы должны были их занять. Этот момент был какой-то мрачный, остался у меня памяти.

Наша позиция, где стояла часть, которую мы заменили, находилась в низине. Это такое открытое место с мелкими кустиками, ни речек, ничего. А немцы сидели на своих позициях на возвышении, мы у них были как на ладони. Они расстреливали нас из минометов или из других видов оружия. Самое главное, когда мы решили соорудить себе землянку, укрытие какое-то, потому что кругом стреляют, бомбят, так вот у нас не получилось ничего построить. Берешь лопатку, снимаешь квадратик с травой, а в этой ямке сразу появляется вода, низина, одним словом. Рядок ямок построишь из этих квадратных нарезок, а залечь и укрыться некуда было.

Кругом такая низкая местность была. Первые ночи, я помню, все наблюдал, смотрел в оба. И самое главное, ночью как по расписанию немцы пускали ракету. Вечером прекращались всякие выстрелы, обстрелы и прочее. И только регулярно, через каждые три минуты, они пускали осветительную ракету. Это было не только на нашем участке, это было везде так - они освещали фронт, передовую. Эта ракета долго спускалась, как на парашюте. Понимаешь, светом все озаряло кругом, а свет такой мертвый, мрачный, голубой, какой-то ненормальный, нечеловеческий. Ночь должна быть темной, а ты каждую ночь как будто смотришь какой-то нереальный фильм. Это было страшно.

— Вы сказали, что участвовали в знаменитой Ржевской битве, как это происходило?

— Нашей задачей там было атаковать одно место, одну деревню, мы брали ее несколько раз, но все никак не могли взять, потерь было очень много. Немцы были наверху, в укрытиях. Деревни там ни одной не сохранилось. Были какие-то остатки бревен, разных ограждений, печки. Немцам было удобно воевать со своих позиций, а мы шли в атаку снизу.

Поскольку я был командир отделения связи, у нас были катушки с проводом и телефонные аппараты. Наша задача состояла в том, чтобы обеспечить связь между подразделениями нашей дивизии, нашего 718-го стрелкового полка. Тогда батальонная связь была только проводная, радио у нас не было. Мы тянули эти катушки вручную. Плюс ко всему, связистам было еще очень тяжело, потому что мы не имели особого оружия, у меня, например, был только карабин, то есть укороченная винтовка без штыка. А у моих товарищей, которые были со мной в одной группе, у них вообще ничего не было. Они таскали эти катушки с проводом, каждая из которых весила по 8 килограмм, три-четыре телефона, вещевой мешок за плечами, да саперную лопатку. Какое тут еще оружие? Надо было наладить связь, чтобы можно было передавать информацию, отдавать команды. А как тянуть провод - немцы стреляют. Были такие места, которые они очень хорошо отстреливали, там надо было пробежать или проползти, а за собой тащить эту самую катушку. Это все надо было делать тоже быстро. А самое главное, отечественные провода, с которыми мы имели дело, были очень жесткие. Если где-то порыв связи, мины порвали или кто-то из наших повредил провод, нам кричат. Я посылаю кого-нибудь наладить связь или, допустим, как в боях, сам несколько раз лез. Но самое главное, этот провод, в нем три жилы, две медные, они гнутся, а одна стальная. Когда разрыв, ну никак не можем ее закрутить, ни хрена не поддается, надо обязательно иметь кусачки. Сколько было муки из-за этих повреждений, а потом мы приспособились. Как это нам удалось, я не знаю, но кто-то из разведчиков нам однажды привез два мотка немецкого желто-зеленого провода. Оказалось, там всего две жилы, как разорвалось, все очень просто можно было голыми руками закрутить.

— Можете вспомнить какой-то случай из своей службы связистом?

— Однажды, когда у меня в группе оставалось всего четверо, послал я двух связистов на исправление обрыва. Сам я остался на телефоне для координации действий. Отправились на задание мой товарищ Костя Шлифов и еще парень, земляк из Орехово-Зуева. С Костей мы учились в дивизионной школе. Так вот, я кричу в трубку, куда им ползти, не отвечают. Полез сам: или ползешь по проводу или, где можно, идешь на карачках. Это уже передавая, немцы стреляют, они же видят меня, во-первых, пристрелялись к местности, во-вторых, техника у них была лучше, чем наша. Нашел я прорыв. Причем порыв был на открытом месте, судя по всему, мина разорвалась и повредила провод. Хорошо, а где же мои ребята? Куда они подевались? Смотрю, рядом небольшая осиновая роща, довольно густая, провод шел туда. Кое-как добрался я до этого места, вижу под одним кустом земля разрытая, кто-то недавно вырыл. Я бегом, плюхнулся туда и сразу попал в лужицу небольшую. В этой лужице сидят два узбека и что-то кричат на своем языке. Говорю: «Чего вы здесь сидите? Стреляют же здесь». Они отвечают: «У нас товарища убили». Смотрю, у них в ногах лежит парень, видимо, их земляк. Говорю, вы чего сидите, тащите его туда. А куда тащить, они не знают. С какой вы части? - Не знают. Выбрался я на тот самый бугорок. Немцы вовсю стреляли в эту рощу, они и так, и этак, через каждые пять минут - хоп! мина - хоп! мина.

Побежал я краем рощи, вдруг слышу кричат «Леха! Леха!», пошел на голос, лежит мой товарищ Костя Шлифов. Я посмотрел, у него на губах сукровица. «Леха», - говорит. - «Я не могу, перевяжи меня». Как «перевязать»? Стреляет, мать его, кругом, мины разрывает, а у меня еще задание. Осмотрел его, пуля или осколок попала ему в спину, в лопатку, и вышла с другой стороны под ключицу. Руку перевязать, ногу, это я представляю, а ты попробуй перевяжи, когда вот так. Я кое-как скрутил бинты, прижал, он мне говорит, мол, давай меня уже как-нибудь… Потому что мы знали, что лежать долго в земле, в грязи – это верная смерть, это верное заражение крови. Я ему говорю: «Костя, я сейчас доберусь до разрыва и попытаюсь тебя вытащить отсюда».

Нашел разрыв, кое-как его связал, присоединился, связь проверил – можно разговаривать. Пошел обратно, Костя лежит, встать он не мог, ползти тоже не мог. По весу он такой же как я, здоровый. Говорю: «Костя, ты лежи, а я попытаюсь санинструктора привести». Оглянулся, а там еще ребята вокруг раненые лежат - и нас, а мы, а нам, и мы. Все кричат от боли. Мы, когда с Костей еще учились, обещали друг другу помогать, если что с одним случится или с другим. Что он, думаю, обо мне подумает, друг называется. Пока я по этой роще полз, встретил одного из медсанбата. Я ему: «Вы что? Там люди раненые. Там знаешь сколько людей в роще, надо их оттуда вытаскивать!» Но они тоже работали на грани своих возможностей, ни носилок, ни повозок, вытаскивали раненых на листах фанеры, на досках. Брали одного раненого и волокли, в полный рост не встать, стреляют, раненый тоже сам не может передвигаться. Но за Костей я тогда все же вернулся с одним мужиком, положили мы его на лист фанеры, вытащили, довезли до медсанбата. На этом мы с ним расстались.

— Я знаю, вы тоже были ранены. Ранение получили в этом же бою?

— Да, через два дня, 14 августа 1942 года. Я сам попал в этот переплет, под обстрел. Наверное, где-то я допустил глупость, в одном месте мне надо было ползти, а я приподнялся. Только приподнялся, меня сразу хоп, пулей, под колено. Я думаю, что снайпер. Такое впечатление, как будто ты шел, а тебя со всей силы железным прутом ударили по ноге. Я понял все — попал. Что делать? Встать уже не могу. Я хоть и молодой был, и вроде ранение в коленку, полз сколько смог. Но у меня же еще задание было, что-то с проводом. На линии остался только один человек, хороший парень, я с ним подружился. Короче говоря, нашел он меня, вытащил оттуда в безопасное место. Потом в медсанбате мне сделали первичную обработку раны йодом, замотали и поставили шину. Стал я лежачий.

Тогда всех лежачих постепенно на повозке увозили в тыл по пять - шесть человек. Когда нас посадили в очередную повозку, нас было двое лежачих, я и один еще мужик, мы легли, а по бокам сели люди, кто мог ходить. Только мы отъехали, может быть, полкилометра, налетел немецкий Мессер. Вот тогда я отчетливо увидел каждую заклепку на днище самолета. Кто мог ходить, те попрыгали в кусты, лошадь наша испугалась, вырвала передние колеса и вместе с повозочным бросилась в соседние кусты. А мы с этим мужиком, который тоже лежачий был, остались в повозке. Передних колес нет, мы сползли вниз. И вот этот истребитель «Мессершмитт» расстреливал это место, но не попал в нас. Я видел, как он строчил, понимаешь. Когда он пошел на второй заход, видимо, понял, что лошади нет, повозка стоит разбитая, а из людей только мы - два Иисуса лежат. Понял, что дело сделано, и на второй заход полетел без расстрела. Вот тут я так переживал! Потом эти ребята вылезли с укрытия, лошадь поставили в оглоблю, и увидели меня в последний момент.

— В какой госпиталь вас привезли?

— В Торжок. Там дорога была железная, туда прибывали раненые со всего Калининского фронта. Потом формировали санитарные поезда, которые шли уже в сторону тыла - в Иваново, в Москву и так далее.

Определили меня в эвакогоспиталь в Торжке. Помню, это было здание какой-то старинной школы из красного кирпича. Август, тепло, мы все раненые, перебинтованные, лежали не в самом помещении школы, а вокруг, на траве. Между рядов с носилками ходили врачи и определяли, кого в тыл на лечение, кого оставить здесь и так далее. Ко мне подошли два врача, мужчина и женщина, посмотрели ногу, что-то переговорили между собой, говорят: «Будем эвакуировать в тыл». И положили мне на грудь бумажку. Действительно, вечером уже стали приходить ребята, которые формировали санитарный поезд. Вагон был огромный, длинный, внизу и наверху двухъярусные нары. Только сформировали состав, вагонов 12-13, вдруг тревога! Налет немецкой авиации. Налет был такой страшный, а я уже лежал внизу на койке, не мог выйти из вагона, те, кто могли ходить, выскочили и в кювет. Самолеты расстреливали вагоны и бросали бомбы. Нас спасло, что мы лежали внизу, сверху второй ярус нар нас защищал. Соседний вагон разбомбило – все, кто там были раненые, погибли. Завалы разгребали всю ночь, отцепляли погоревшие вагоны – страшное было зрелище. К утру мы смогли тронутся.

Приезжаем на станцию, называется Белокаменное. Там я отправил записочку домой, чтобы отец и мать нашли меня в Иваново, в госпитале. Написал адрес: Шатура, Московская область, матери. Я не думал, что это письмо дойдет, но мать его получила.

— Сколько времени вы провели в госпитале?

— Я пролежал в госпитале четыре месяца – август, сентябрь, октябрь, ноябрь. Потом меня выписали и признали негодным к службе.

— На фронт дорога вам была уже закрыта?

— После этого ранения мне дали вторую группу инвалидности. Я приехал домой в январе 1943-го года, на вокзале меня провожала медсестра. Помню, как зимой я выходил из вагона в Москве – 18-летний парнишка на костылях – и потом шел по станции, там было безлюдно, темно, холодно. Добрался до Шатуры, пришел в свой барак. Огромный пустой коридор, лампочка тусклая горит, и я на костылях. Вот так кончилась моя война.

— Чем вы занимались по приезду домой?

— С ногой стало немного получше, меня вызвали в райком и предложили работать инструктором в горсовете. Два года я проработал инструктором общего совета горсовета, параллельно закончил 10-ый класс в вечерней школе. Встал вопрос, куда дальше пойти учиться. В 1945-ом году отправил я документы в Московский Институт Международных Отношений. Присылают мне вызов на экзамены. Я сдал географию, историю, а вот с русским языком плохо - мне поставили тройку. Плюс ко всему, там были те, кто имел какие-то заслуги или родственников. А у меня в Москве никого родных даже не было. Когда сдавал экзамены, ночевать приходилось где-нибудь на улице или на Казанском вокзале.

Вернули мне документы, и я поехал с ними на Моховую. В этот раз я сдал экзамены, и меня приняли в Московский государственный университет им. Ломоносова на юридический факультет. После учебы защитил диссертацию, стал профессором, заслуженным работником высшей школы.

— Вы рассказывали, что ваш отец был призван на фронт и служил в саперных войсках. Он вернулся с войны?

— Когда я вернулся раненый из армии в 1943-м году, мой отец еще воевал. Он приехал домой в 1946-ом. Их саперные войска занимались тем, что разминировали на Украине мосты, строили новые переправы, причем в любую погоду – в дождь, в холод, в мороз. Их долго домой не отправляли, потому что они были строителями-подрывниками. У моего отца было два Георгиевских креста за Первую мировую войну. За Великую Отечественную войну он ничего не получил, хотя дошел до Румынии. Он умер через два года, как вернулся домой. На фронте он два раза серьезно переболел, сильно простудился, постоянно кашлял. Его не стало в 52 года.

— Алексей Иванович, хочу уточнить, почему вас из минометчиков, когда вы учились в дивизионной школе, перевели в связисты?

— Я и сам не знаю, почему. Мы учились на минометчиков, на учебе были прикреплены к минометчикам. Я умел стрелять из миномета, корректировать цель. Потом вдруг нас решили использовать как связистов. Когда мы ехали на фронт, мы уже были больше связистами, чем минометчиками. Потом наблюдал я у солдат эти вечные споры, кто будет таскать миномет, не дай бог. В полку меня сразу назначили командиром отделения связистов.

— Вы говорите, очень сильно досаждала немецкая авиация. А наши ястребки их немного хотя бы сбивали?

— Я один раз лично видел воздушный бой, наши и немцы кружили друг около друга и делали бочку, верх, вниз. Но большинство авиации в небе было немецкой, они били нас, расстреливали, бомбили безнаказанно. Это я видел самым непосредственным образом. Я был не дурак и понимал, что наших самолетов практически не видно.

— Как вы считаете, верно утверждение, что жизнь пехоты — это одна-две атаки? Дальше или в могилу, или в медчасть?

— Самое ужасное на войне — это, конечно, пехота. Под Ржевом была одна деревня. Нашему полку была поставлена задача взять эту деревню. Уже позже, когда я изучал историю этой битвы, я понял, почему. Нас бросали в бой, даже когда уже было бесполезно, мы были в худшем положении, в низине, немцы расстреливали нас. Причем там стояла очень сильная 9-я немецкая армия, в ней было много эсэсовцев. Командующим у них был очень опытный генерал Модель. Но в это время другая армия Гитлера шла на Сталинград, и мы своими боями делали все, чтобы отсечь часть немецких армий от Сталинграда, чтобы они не пошли туда в подкрепление. Мы, пехота, шли в одну атаку за другой, можете себе представить, как выглядело поле боя после столкновения. Мертвые? Нет. Лежит человек еще живой, ранен. Он кричит от боли: «Санитары, помогите» или еле стонет. Кто может ползет, а немцы что делали? Они в ночь оставляли двух-трех снайперов и добивали наших раненых. Мы это уже знали.

— Вы рассказываете, как наши пехотинцы шли в атаку. В фильмах часто показывают, что они кричат «Ура!» или «За Сталина!» - так и было?

— Имя Сталина почти не упоминали. Про Сталина нам говорили в окопах, говорили, когда мы шли на фронт, читали нам различные партийные документы. Зачитывали знаменитый приказ №227 «Ни шагу назад!», подписанный Сталиным 28 июля 1942 года. Нас предупредили, что никто не должен отставать, никаких дезертиров, за это или расстрел, или штрафбат. Это мы все знали. А когда шли в атаку, в основном «Ура!» кричали командиры. А солдаты кричали, когда в них попадала пуля или осколок. Кричали «мама» или «сестра», или что другое. Все было довольно мрачно. На счет Сталина, я тебе не скажу. При мне никогда не было такого.

— Вам приходилось сталкивать с немецкими солдатами лицом к лицу?

— Однажды мы три раза ходили в атаку, командир роты говорит, мол, так им, плохо нас знают, им уже нечем нас брать. Всех наших свободных солдат забирали. У меня в отделении последних три-четыре связиста остались обслуживать телефоны. Двое спали после дежурства, двое на связи. Мне пришлось идти самому. Но мое участие было вот такое: в наше расположение прибыл новый старший лейтенант и говорит, что через ваш участок рано утром будет проходить группа разведки. У них здесь где-то есть «окно». Мне говорят, вы должны делать вот что: их будет пятеро, они знают, куда им двигаться, самое главное, чтобы они не обратили на себя внимания. Вы должны ползти вместе с ними, но на некотором отдалении. Ваша задача, в случае если их накроют или начнется перестрелка, отвечать на огонь, отвлечь на себя внимание немцев. Короче говоря, разведгруппа прошла благополучно, и нам надо было возвращаться обратно. Мы с моим приятелем рано утром перебежками начали пробираться в расположение части. Проходим через какие-то кусты, вдруг около нас немец, метрах в пяти от нас. Откуда он взялся, хрен его знает. У этого немца был автомат шмайсер, он его закинул за спину, чтобы было удобней идти. Я по-немецки немножко соображал, язык в школе учили. Хотя у меня тройка всегда была, но «хенде хох» я знал. У меня был только карабин, а у моего товарища винтовка СВТ - самозарядная винтовка Токарева. Мы к этому немцу подскочили, выхватили у него автомат, он кричит: «Гитлер капут! Гитлер капут!» и сам пошел в плен, чтобы жизнь сохранить. Это оказался тот самый солдат, который сидел на передовой, вблизи своих траншей, с ящиком осветительных ракет и по ночам стрелял этими ракетами, я о них рассказывал. Немец оказался уже очень пожилым человеком, а мне было 18. Когда мы его привели на передовую, ребята налетели: дай я ему дам в морду! дай я! дай я! Я не подпустил никого. Очень быстро из особого отдела приехали два лейтенанта и увезли его к чертовой матери.

— Вы награждены медалью «За отвагу»?

— Медаль «За отвагу» я получил в 1946-ом году за этого самого немца, а уже в 1985-ом меня представили к ордену Отечественной войны первой степени. Но самой большой наградой в этой войне стало то, что я остался жить, получил прекрасную профессию, жизнь меня столкнула с замечательными людьми, и я прожил, как мне кажется, очень достойную жизнь.

— Спасибо большое за интересное интервью.