Татушин Сергей Яковлевич

Команда боролась за живучесть судна, исправляла причинённые повреждения. На какое-то время стало тихо, и мы очень этому обрадовались, да только рано – тихо было недолго. Под вечер внезапно со стороны моря налетели торпедоносцы, поливая нас шквалом пулемётного огня, и сбросили четыре торпеды. С мостика была команда повернуть на левый борт, «Большевик» успел сделать разворот, но одна торпеда всё равно попала в кормовой трюм – судно начало тонуть.

Свой первый полет я совершил в феврале 1943 года, к этому времени промышленность наша уже окрепла, потери техники, которые были в первые месяцы войны, стали восполнятся. Технически самолеты уже были надежные. Эти первые полеты и пробудили во мне любовь к географии, летали мы по вееру от Прибалтики до Закавказья, часто были на Украине, на втором и третьем Украинском фронте, на Северном Кавказе, тогда Северо-Кавказский и Закавказский фронт вели действие на нашей территории. Оттуда осталось очень много воспоминаний и впечатлений. В боевой авиации так часто не летали, ждали приказа, разрешения, горючего и так далее, а мы летали все время. Летчики у нас были хорошие, опытные, прекрасные летуны.

Они стреляли очень хорошо. Безукоризненно. Их за это хотели снайперы убить. Одна ленинградка. Первой у нас убили именно девушку. Это страшно, знаете, когда своего убили. Не знаешь, что делать. Потом запретили им ходить на передовую в одиночку, только с опытным снайпером вместе. Вот месяца 3-4 мы были вместе.

Бои были у нас в центре Берлина. Двадцать седьмого апреля – это за три, за четыре дня до конца боев в Берлине. Немного ранее на нашем пути у нас оказался Ландвер-канал. Мы его не могли форсировать, там положили столько солдат наших, ужасно.

Была первая беседа с людьми с Главпура и ЦК КПСС. Спросили: «Мы вас отправляем в Венгрию. Ваше отношение?». И вместо месяца я там задержался на семь месяцев. Встречался еженедельно с Яношем Кадаром, первым секретарём ЦК компартии Венгрии. Он курировал работу.

Как «перевязать»? Стреляет, мать его, кругом, мины разрывает, а у меня еще задание. Осмотрел его, пуля или осколок попала ему в спину, в лопатку, и вышла с другой стороны под ключицу. Руку перевязать, ногу, это я представляю, а ты попробуй перевяжи, когда вот так. Я кое-как скрутил бинты, прижал, он мне говорит, мол, давай меня уже как-нибудь… Потому что мы знали, что лежать долго в земле, в грязи – это верная смерть, это верное заражение крови. Я ему говорю: «Костя, я сейчас доберусь до разрыва и попытаюсь тебя вытащить отсюда».