Воспоминания

Была первая беседа с людьми с Главпура и ЦК КПСС. Спросили: «Мы вас отправляем в Венгрию. Ваше отношение?». И вместо месяца я там задержался на семь месяцев. Встречался еженедельно с Яношем Кадаром, первым секретарём ЦК компартии Венгрии. Он курировал работу.

Как «перевязать»? Стреляет, мать его, кругом, мины разрывает, а у меня еще задание. Осмотрел его, пуля или осколок попала ему в спину, в лопатку, и вышла с другой стороны под ключицу. Руку перевязать, ногу, это я представляю, а ты попробуй перевяжи, когда вот так. Я кое-как скрутил бинты, прижал, он мне говорит, мол, давай меня уже как-нибудь… Потому что мы знали, что лежать долго в земле, в грязи – это верная смерть, это верное заражение крови. Я ему говорю: «Костя, я сейчас доберусь до разрыва и попытаюсь тебя вытащить отсюда».

Нужно было поразить цель, а она была маловата. Я был 4-й в пеленге, когда стали пикировать. Смотрю – впереди внизу немецкий самолет. Я уклонился немного в сторону и туда бомбы сбросил. «Лейтенант,- говорят,- смотрите, взрывы большие!» Оказывается, это был какой-то очень крупный склад боеприпасов, крупнейший...

У нас была вышка деревянная на доме сделана, где мы вели наблюдение за воздухом на Ленинград. Это было очень ответственно, день и ночь, день и ночь не спали, чтобы ни одного немецкого самолета не пропустить - ни фоккера, ни мессершмитта. Мы все молоденькие девочки, комсомолки, очень ответственные, что там говорить.

В октябре подошли к самому Мемелю, где остановился фронт. Мы там окопались, землянки себе выкопали, огневые в полный рост. И мы там стояли до Нового года, немцы не пускали. Курляндская группировка была, в двух местах прижатая к Балтийскому морю.

Днём было темно, не видно неба, только копоть и трудно дышать. Задача была опередить противника, я должен был выстрелить первым. Кто первый ударил, по кому, я не видел. Я нигде столько пушек колесных не видел во время войны, трижды был на фронтах, на Северо-Кавказском, на 4-м Украинском и вот этот, первый Прибалтийский фронт – операция «Багратион».

Я фронтовик, свидетель Нюрнбергского процесса, личный охранник главного обвинителя. Я проверен до десятого колена. Вы меня не принимаете только потому, что вам не нравится моя фамилия. Если вы меня не примете, я иду на Красную площадь, партбилет брошу на Мавзолей Ленина и буду орать, что тут фашистская идеология в Академии военно-политической, пока не арестуют!

Ставили в связи с партизанами. Мы возили туда кое-какие грузы с неизвестным содержимым. А бомбардировками нам было некогда заниматься: всё время были разведка, связь. В это же время наше правительство, главкомы решили авиацию, поскольку её мало осталось, собрать и организовать в воздушные армии.

Надо как-то замаскировать орудия. Думал я, думал, что же надо сделать, и придумал. Приказал с орудий снять щиты. Потому что щиты, я считал, это не друг, а враг - немцы стреляют осколочными по щиту, снаряд рвется на щите, орудие бьет, и расчет выходит из строя. Так вот, я приказал снять щиты, ночью выкопать окопы, спрятать туда орудия и притрусить соломой. Замаскировали так, на 50 метров отходишь и ничего не видно.

Когда выбралась из оврага, вдалеке гремела канонада – значит, там бой шел, и немцев поблизости не было. И я поползла по дороге, надеясь, что меня кто-нибудь из своих подберет. Ползла долго, пока не выбилась из сил. Повезло, что меня обнаружили и подняли.

Когда механик-водитель высунулся, его убили. «Валя, садись за рычаги, нужно вывести танк с поля боя»,- приказал командир. Пришлось выводить, где одной, где двумя руками, так как силенок не хватало. И вывела.

Я был ранен в обе ноги, и сапоги были полны крови. Потерял сознание и лежал на поле боя. На мое счастье проходили белорусские партизаны и среди них был один грузин. Подошел, приложил ухо – человек дышит. Забрали меня, донесли до эвакогоспиталя, перелили кровь, дали еду.

Вскоре приняли участие в окружении большой японской группировки в районе Цзямусы (Китай). Мы должны были пройти по болотистой местности. К тому же начался сезон дождей. Японцы знали, что идут танковая и артиллерийская бригады, тяжелая артиллерия. Они считали, что здесь мы не пройдем, танки наши не пройдут, и мы там, в болоте, и останемся.

Я уже отчаялся, когда мне подвернулся подходящий случай для побега. В лагере на вышке у нашего барака обычно стоял охранник, но однажды утром его там не оказалось. Но за проволочным ограждением я увидел наших солдат – разведчиков (Красная Армия уже вела бои на территории Германии). Они меня увидят, и тогда будет подтверждение, что я бежал. А Сталин сказал, если человек бежал, то его нельзя относить к военнопленным. И я решился на побег, который мне удался. Я успел присоединиться к разведчикам. Это было 4-го апреля 1945-го года.

К нам приезжал писатель Илья Эренбург, смотрел. Бегал за собаками. Потом была его статья «Каштанка» - как готовят собак – истребителей танков, санитаров. На собак вешали 2 кг тротила, два вьюка в обе стороны по килограмму.

Сажусь на аэродроме, а у меня пар идет – где-то пробило водяную систему. Самолет же водяного охлаждения. И там 100 литров воды под давлением. Она закипает при 102 градусах, не при 100. Я прилетел с кипящей водой в системе. Осколок попал в меня.

Моей задачей была доврачебная медицинская помощь на поле боя и вынос раненых. Вынос оружия был обязательным, чтобы потом не ходить, не собирать оружие: лишние потери. Обычно пациента несли на носилках, оружие рядом.

Когда я из горящего танка выбрался, то сбежал от немцев. Зная, как я вел себя бою, ко мне даже не обращались ни командиры, ни особист. А вот экипаж покинул боевую позицию, и их особист вызывал к себе. Я же принял другой танк. Там командира убили и ранили его механика-водителя.

Сначала у нас были листовки общего плана. Их, в основном, готовили в Москве. Они были очень абстрактные и не очень действенные — общие призывы. А потом мы сами стали писать листовки. Мы приобрели печатную машинку. Печатали небольшим тиражом, ручной привод, у нас было нескольких антифашистов, которые с нами были постоянно, помогали. Был один, который командовал типографией. Мы печатали эти листовки, очень простые, что солдатам 5-го батальона 10 полка, что вы уже понесли большие потери, ваши офицеры не жалеют вас и прячутся в блиндажах, а между тем, скажем, ефрейтор такой-то находится в нашем плену, живой и здоровый, передаёт вам привет, они скоро уедут в лагерь и живыми вернутся домой, чего мы вам желаем.

А здесь идут уже уличные бои, не поймешь, где наши, где немцы, вблизи дома под деревьями в укрытиях «Катюши». Сентябрь жаркий, солдаты, которые поближе, просят воды, даем, сколько можем, в горле першит от пороха, дыма, взрывов. Я лично тушила зажигательные бомбы, мы уже знали, что тушить их надо песком. Вообще, было непонятно, где немцы, а где наши, сплошная неразбериха. 

Потом меня направили в Бакинское военное училище. Там месяц был, не больше, потому что немцы уже взяли село Гизель и дошли до города Орджоникидзе в Северной Осетии. Из-за быстрого их наступления всех курсантов направили на фронт. Нам дали приказ: ни шагу назад, не отступать! И мы не отступили. В училище успели позаниматься только строевой подготовкой. А на фронте всего несколько дней пробыл в артиллерии и меня назначили командиром расчета 76-ти миллиметровой пушки ЗИС-3 (Завод имени Сталина - 3). И только здесь, в 62-й артиллерийской бригаде, начал учиться стрелять из пушки и командовать.

Вы знаете, даже если вот было такое правило, бывает же вот настроен, все нормально, потом вот вдруг там что-то где-то. Вот в такой момент становись в середину между товарищами, ничего не говоря. Вот ты стоял здесь, ничего не говоря, заходи, становись в середину, и в общей массе вылетишь все равно. Никуда не денешься, вытолкнут.

Говорит: “Есть информация, что дивизия пришла, а в какую армию ее влили - неизвестно. Выходит, пришла дивизия на фронт и пропала. Получается, Ваша дивизия была съедена, еще не успев войти в состав какой-нибудь армии, поэтому невозможно определить”. Меня это слово “съедена” покоробило, но так и было на самом деле. Мы пришли ночью, нам определили место на передовой, а уже на рассвете пошли в атаку. И за три - четыре дня непрерывных атак наша дивизия просто перестала существовать.

К осени в классе было нас семь мальчишек и один паренек из Одессы, эвакуированный. Вот он нас взбаламутил. А все, конечно, на войну, а куда нам на войну в 14-15 лет? Он говорит: «Ребята, Одесская военно-морская спецшкола переехала, эвакуировалась и находится здесь, в Узбекистане, в Ферганской долине. Сейчас прием идет, давайте туда рванем». И вот мы все семь мальчишек поехали в Ташкент, он дал адрес.

Летели долго, подобрались к линии фронта, вижу: барражирует двухмоторный самолет. Он был двухфюзеляжный. Я передал ведущему, что вижу Раму, он скомандовал: «В атаку!». Я следовал команде, нас увидел немецкий экипаж, стал уходить на сторону, занятую немецкими войсками. Я полетел за ним, прицелился, открыл огонь и почувствовал удар. Попытался вывести самолет из пикирования, смотрю: у меня левая плоскость складывается, отваливается, самолет потерял управление, стал падать. Высота была 5 км — немало.

У парашюта на каждой стороне по две лямки – слева две и справа две, и одна лямка свободно болталась, часть строп была оборвана. Потом у меня мелькнула мысль, что я прыгаю в Белоруссии, это лесистая территория. Может быть, попаду на лес, и ветки погасят удар? Шмякнулся я, конечно. До сих пор не знаю, подгорел парашют, или осколком стропы перебило.

Вспомнил, что, когда на И-16 летал, мне сказали, что я лучше всех летаю. И как рванул ручку управления! Самолёт сорвался в штопор, только восходящий, вверх. И я ушел от обстрела. Немецкие самолёты подо мной хотели поднырнуть, но не получилось. Одного я даже ударил крылом по хвосту. И оба самолёта упали в воду. Я их искал, но не нашёл. Видимо, потонули. А вскоре начал догонять своих.

Был еще отказ двигателя. Дело было так. После того, как я вышел из госпиталя, на самолетах иногда отлетала передняя кромка, когда они выполняли фигуры высшего пилотажа. Для проверки прибыл генерал-лейтенант, забыл его фамилию. Это был главный инженер Военно-Воздушных Сил Красной Армии, высокий чин. Я возил его по полкам, где базировались эти самолеты. И в одном из полётов у меня отказал двигатель. Чудом благополучно совершил посадку.

Пока наши саперы, прежде чем разрешить движение, проверяли мост на наличие мин, мы решили по-быстрому по льду перебежать на противоположный берег реки. Но не успели мы добежать и до середины реки, как налетели немецкие самолеты и стали бомбить мост. От близкого разрыва я угодил в образовавшуюся промоину, один из осколков от разорвавшейся бомбы угодил мне в руку, а второй застрял в предплечье, где и сидит до сих пор.

Немцы, в основном, против нас бросили массу авиации. Ставили минные поля. И вот, на новом танке, с новым экипажем, я нарвался на противотанковую мину, разбил гусеницу. Но это не страшно: выбросили поврежденный трак, заменили, накинули гусеницу. Подошли еще несколько наших танков, я пошел к ним. В этот момент налетели немецкие самолеты. Я побежал к своему танку, недалеко от меня разорвалась бомба.

В этом бою наш командир роты погиб. Я даже плохо его знал — ну сколько там мы воевали. Из командиров остались только я и ещё кто-то. Остальные были старшинами и так далее. Они были опытные, там стреляли и всё. И когда я доложил командиру полка, которому мы были приданы, что в роте остался только я, он сказал: «Я вас назначаю командиром танковой роты». Я говорю: «Так я воентехник!» Он ответил: «Будешь командиром роты».

С запчастями на фронте было тяжеловато. Мы снимали детали с подбитых танков, которые не подлежали восстановлению. На каждом танке был ремкомплект, который возили по списку, а также просто навалом возили траки. Бывали случаи, когда из трёх танков собирали один, но это происходило не массово. Если танк сгорел, мы выбрасывали всё внутреннее содержимое, очищая от сгоревшего.