Если честно, то у меня нет особого желания рассказывать о том, что происходило на ржевской земле летом 1942 года. Одно название Погорелое Городище – скажет все, тем, кто смог там выжить в те дни… Каждую высотку, каждый бугор, штурмовали по трое суток.

Пехота несла потери, которые нельзя назвать иначе чем дикие потери…

Эти диверсанты были, конечно, там. У нас на Ефимовской станции поймали кое-кого. Оказывается, начальник станции был предателем: передавал немцам кое-какие сведения. Поэтому, как только эшелоны прибывали на станцию, так сразу опять всё бомбили немцы там. Со станции в Тихвине ничего не осталось - всё разбили.

Один раз ночью нас бросила пехота, ушла с позиций в тыл, и мой взвод остался один на танкоопасном направлении. Утром на нас пошли «тигры». Один передний танк, мы подбили, но нас сразу накрыло ответным огнем. А у «тигров» оптика была прекрасная, они с дальнего, безопасного для себя расстояния, могли спокойно расстреливать наши позиции. Короче, у меня одно орудие разбило, а второе надо было срочно выводить под огня, иначе - смерть.

Поселились в одной хате, и задумали печь хлеб. Ведь рождественская ночь на дворе. Тесто замесили, поставили, а к утру отец вышел на улицу, возвращается: «Там метель метет, и никого из немцев не видать. Давайте бежать!» Мороз стоял такой, что даже собаки от холода не брехали. И видимо конвоиры решили, что вряд ли кто-то отважится бежать, и пошли греться. А хатка стояла как раз на окраине, и мы все один за другим побежали в лощину. Из других хат за нами тоже кто-то выскочил и давай кучей бежать. Только наших родственников там набралось человек пятнадцать: отец, брат Иван, сестра с четырьмя детьми, невестка, жена Алексея с детьми, да жены Ивана и Кузьмы.

В Смоленской области есть такая станция Починок, там я принял первый бой. Нас к станции подвели и утром, в 4 часа, мы подняли своих бойцов и пошли в наступление. А там высотки такие… Мы на них стали подниматься, а там немцы, и они нас обстреливают. Ну мы рванули и взяли эту высоту. Дошло до рукопашной. Захватили высоту, остановились. Через нас прошла другая часть, мы за ней. Потом нам дали пополнение, и мы стали наступать на следующие высоты.

Однажды, помню, к нам в полк попал шпион. А получилось это как? В общем, командование потребовало связиста. И вот к нам связиста, значит, в часть направили. А оказывается, этого связиста в Киеве учили. Он был как в десанте. И вот он как раз к нам в полк попал. Вы знаете, после этого стало вот что происходить. Что такое? Как только вечер, так нас начинают бомбить. Как это вдруг? А оказалось, что он сообщал, где мы расположены. Но он долго нам не навредил. У нас очень дружная семья в полку была. Сразу ребята заподозрили и его, как говорится, взяли и арестовали.

Изнашивались диски бортовых фрикционов. Бывало, подшипник выходил из строя от удара или ещё что-нибудь. У меня был этот случай, а немцы как раз били по квадрату из миномётов. Ничего не сделаешь, меня послали помочь. Башкиринов как долбанёт и под танк, и я за ним. Что-то по газам ударило, а это, оказывается, комок земли попал. Когда пришёл в домик лесника, то кто-то закричал, что лейтенант раненый. Потом медсестра посмотрела, говорит всё нормально. Ленивец хороший танк был, но траки...

На нашем участке рукопашных не было. Несколько нас немцы подходили на расстояние всего каких то 10-15 метров до наших окопов, но были перебиты огнем в упор. Обычно немецкие атаки останавливались в 40-50 метрах от наших позиций, а ближе им продвинуться не давали. Часто, когда отбивали атаку, мы использовали немецкие трофейные гранаты с длинной ручкой, они летели дальше наших «лимонок».

Был еще такой случай. Разматываю линию – катушку. От переднего края, от установок, до КП, командного пункта. Появляется «Тигр», прет на меня и не стреляет. Я от него бегу, а он за мной. Ну, дал бы пулеметную очередь и все, капут. Предполагаю, что ему было интересно поиздеваться над русским солдатом. Убить-то он мог в любой момент. А вот поиздеваться… он не стреляет, я бегу с катушкой. Но он танк, а я – человек. Скорость не прибавляет, идет спокойно так, хорошо, что я попал в какую-то воронку, лежал.

Вскоре после того как отряд сформировался, меня направили на работу в немецкий гарнизон в Каспля, нас там трое партизан работало. Что запомнилось – немцы там сразу поставили три виселицы. Там горочка была, на этой горочке стояла церковь и рядом с церковью немцы поставили виселицы. И эти виселицы ни одной минуты не были свободными – одних повесили, потом немцы их снимают, других вешают. И так все время… А людей заставляли оттаскивать мертвых и закапывать.

Первую помощь правильно надо оказать. Сразу делали противостолбнячные уколы. Часто раненые в шоковом состоянии находятся, даже боли не чувствуют. Выводили из шока уколом морфия прямо в живот, подкожно. Если ранение в конечности с переломами, то накладывали шины. Они разные были: шина Дитерихса, сетчатая шина – крутится, как бинт, фанерочная шина. Кроме этого, сердечнососудистую систему надо поддерживать – камфару давали, кофеин. Трудные ранения – пневмоторакс: это когда пуля проходит насквозь сквозь легкие. Надо отверстия закрывать, чтобы человек мог дышать.Я родился 15 мая в 1924 году в городе Тбилиси. Там не жил, мы сразу переехали в город Нахичевань, в Азербайджанскую республику.

Помню, на территории Польши такой случай – мы устроили временный привал на опушке леса, там, кроме нас, еще другие войска были. И тут, откуда ни возьмись, началась стрельба. Немцы пошли в атаку. Идут по ржи. Мы стали отстреливаться, нам помогли, так что мы там многих в плен взяли. И вот они идут мимо нас и некоторые из немцев говорят: «Рус капут!» А мы: «Не рус капут, а скоро вам будет капут». Нам вперед нужно было идти, а их человек 15 было, девать их некуда, так что их расстреляли.

Стал служить командиром огневого взвода в противотанковой батарее 63-й отдельной танковой бригады. Участвовал в ожесточенных боях в районе станицы Крымской, где довелось на наблюдательном пункте лично держать связь с огневыми позициями батареи, так как выбило всех связистов. По моей корректировке батарея подавляла огнем вражескую артиллерию и несколько раз выходила из-под ударов немецкой авиации и пушек. В октябре 1943-го года был награжден Орденом «Красная Звезда» и получил медаль «За оборону Кавказа».

В апреле 1944-го года нашу деревню освободили советские войска. За пару дней до их прихода староста заставил нас запрягать лошадей в четыре повозки и ехать на Евпаторию для того, чтобы отвезти в Севастополь румын. Добрались до Поповки и заночевали в деревне, а наутро нам кто-то говорит: «Домой!» А кто сказал, мы даже и не знаем. Приехали домой, видим, как румыны пошли по дороге на Севастополь на бричках и всяком таком транспорте. На следующий же день услышали о том, что нас освободили.

В Украине женщины и дети вылезали нам навстречу в основном из подвалов. Однажды какой-то мальчик подбежал ко мне, обнял, а я смотрю – он весь в струпьях. Присмотрелась – у него из ушей торчат черви и везде, где только можно, по телу черви ползают. Причем большие, они уже так на него напали, что ужас, все съедено. Я его в медпункт отправила, как его там чистили, не знаю. На пальцах рук у мальчика шкурка оставалась, наполненная червями.

Они крикнули какое-то имя, оттуда отозвались. Подошли, поговорили по-немецки. Меня повели в сарай. На полу спали наши солдаты. Подвели к углу, там по-немецки говорят – это наши советские немцы попали в плен, они как переводчики у немцев работали. Немцы подошли, по-немецки сказали: «Если выйдешь, тебя расстреляем». Потом, наши на русском языке передают, что: “если выйдешь, тебя расстреляют”.

Прошло примерно полтора часа после того, как мы все закончили окапываться, и начался артиллерийско-минометный обстрел. Когда снаряд падает, то осколки летят в стороны и вверх, а у мины осколки по земле горизонтально летят. И когда мы легли каждый в свой окопчик, мины вокруг падают, но в нашем отделении не было ни одного раненого, а рядом в отделении у того спина перерезанная, у того ягодицы или икры ранены, пятки побиты – то есть задеты выступы. Когда обстрел закончился, Мандыч приподнялся в своем окопе и сказал нам: «Ну что, поняли? Закон на фронте один – в землю вкопаешься, живой будешь, а если не вкопаешься, то сразу же погибнешь».

Поскольку на Миусе образовался к тому времени большой прорыв наших войск, то немцы поняли, что могут угодить в окружение, и начали поспешно отступать, мы же стали их преследовать в сторону Запорожья. Справа от нас наступал 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус, который в боях потерял много казаков, и у них остались бесхозные лошади. Нам предложили взять в полк несколько десятков коней, в результате был образован конный взвод разведки 953-го стрелкового полка, я стал помощником командира взвода. Преследовали противника в конном строю впереди наступающих порядков пехоты.

К концу мая 1942 года из 132 человек, которые ушли в Ялтинский партизанский отряд, осталось всего 38 человек. Отряд присоединился к севастопольскому отряду. Новый партизанский 10-й отряд стал формировать подпольщик Казанцев Андрей Игнатьевич. В него влились отступающие бойцы, офицеры. Кроме того, в лес уходили семьями, немцы за связь с партизанами расстреливали. В 1943 году в Крыму уже было 5 с лишним тысяч партизан.

Уже должны были нас направлять на фронт, и вдруг пришёл приказ – организовать 30 батальонов химзащиты, и на основе этого огнеметного батальона как раз 30-й батальон сформировали. Готовились к химической войне, к тому, что немцы применят отравляющие вещества. И нас заслали во Владимирскую область, в знаменитые Гороховецкие лагеря… Известные всем, кто когда-нибудь там служил. Город Мстера, там мы долго – с полгода учились.

Ночью я стоял в карауле и потребовал от приближающегося человека назвать пароль или я буду стрелять. Этот человек спросил меня: "Вы меня не знаете?" В полутемноте я увидел широкие красные полосы на брюках и ответил: "Нет, господин генерал!" Он спросил: "Сколько вам лет?" Я ответил : "16, господин генерал." Он ответил: "Какое свинство!" и ушел. Той же ночью нашу часть сняли с фронта и отвели в Дрезден. Это было ужасно! Город был разрушен до основания. Там был только металлолом, только разрушенные дома. В бой мы так уже и не попали, война закончилась.

Как проходила высадка? Ну что тут рассказывать, высадили и вернулись обратно на крейсер «Молотов». Баркас был забит народом, десантники стояли впритык друг к другу, судно упиралось прямо в берег, ребята выпрыгивали на землю, после чего наш баркас приподнимался на волне и уходил обратно в море, затем мы другую партию набирали. Противник сильно обстреливал баркас, били по кораблям, несколько десантных кораблей затонули прямо на моих глазах. Перед высадкой десантники были настроены нормально, по-боевому.

Это был трудный путь – шли по безводным степям. Как нам говорили, по дороге заранее подготовили более1 000 колодцев для проходящих частей, но к какому колодцу не подойдешь, медики оттуда пить запрещали, потому что она была отравлено. Почему так было, не знаю, но воду нам подвозили на машинах, в кузове которых стояли большие цистерны, изготовленные из какого-то прорезиненного материала, хорошо державшего внутриводу. Выдавали один на переход  не больше одной фляги на человека. Пить много не могли, ведь жара стояла страшная.Пейзаж окружал совершенно однообразный – степь, в которой местами рос дикий лук, и время от времени мы замечали в траве стоявших тарбаганов. Климат в Монголии довольно-таки своеобразный – днем страшная жара, а по ночам столь холодно, что уши замерзали. Уже на подходе к нашим позициям начался пронизывающий ливень, продолжавшийся день и ночь.

Надо сказать, что наши летчики особенно не болели, а вот солдаты время от времени в условиях сырости подхватывали простуду или даже чего похуже. Однажды один солдат заболел плевритом, и я сразу же поставила ему правильный диагноз. Не понравились мне его легкие, забила тревогу и повезла в расположенную неподалеку польскую больницу. И каково же было мое удивление, когда я увидела маршала Советского Союза Константина Константиновича Рокоссовского. Тогда мало кто знал, что он поляк, и в тот раз привез на консультацию какую-то свою родственницу. Когда маршал зашел в приемную, я тут же подскочила, но солдату не разрешила вставать, его самочувствие быстро ухудшалось.

Как мы были вооружены? Великолепно, любая пехотная часть слюной давилась, видя наше оружие. Был свой взвод автоматчиков, у всех остальных хорошие карабины, а также вдоволь ПТР. Минометов у нас не было, зато имелось девять пулеметов ДП-27 на роту.

Дошли до Владиславовки Кировского района и здесь засели в оборону. Здесь наши войска 11 апреля 1942-го года пошли в наступление, и мое 45-мм орудие открыло огонь по немецкому пулемету, расположенному в районе железнодорожной будки, и уничтожило его. Теперь стали ждать ответного огня со стороны немцев, которые всегда открывали минометную стрельбу по нашим пушечкам. А мы заранее приметили немецкую землянку, оставленную врагом. Мы решили всем расчетом в ней засесть, хотя выход из этой землянки вел в сторону врага. Но только начался обстрел, как один из вражеских снарядов прямиком накрыл эту землянку, мне осколок попал в левый бок под сердце, а младшего лейтенанта, сидевшего рядом со мной ранило в живот.

Под Кенигсбергом мы остановились и начали переформироваться, готовится к наступлению на город-крепость. На 6 апреля 1945-го года назначили штурм города. При этом при переформировке выяснилось, что в соседнем 801-м стрелковом полку не осталось наводчиков 82-мм минометов, а я в учебном полку изучал такие минометы, поэтому меня туда определили. В день наступления началась артиллерийская подготовка, причем такая сокрушительная, не знаю, кто мог в живых остаться на передовых позициях врага. Мы вошли в город под прикрытием огневого вала. Было разрушено множество домов. Но из одного дома постоянно бил пулемет и мешал нашему продвижению. Тогда я схватил автомат, подобрался к нему, забросал точку гранатами, и когда ворвался внутрь, то увидел, что три немца валялись убитыми, а четверо поспешно подняли руки, я их привел в штаб батальона. За этот бой мне снова вручили второй Орден Славы III-й степени.

И помню такой, значит, случай. Я шла с бидончиком к проруби, чтоб воды набрать. Не было воды! Так вот, знаете, когда проходила мимо хлебного магазина, одну продавщицу выбросили с окна. И вот я сама видела, как она летела. А у подъезда, знаете, карнизы такие были. И вот она упала оттуда. Потом милиция тут же приехала. Но я не знаю, как что там было и чем закончилось. Я только видела, как ее с окна чьи-то руки выталкивали. И вы знаете, такое это оставило для меня впечатление плохое. Я вот сейчас сижу и трясусь, когда об этом вам рассказываю. Да как это можно за кусок хлеба человека выбросить? А вот все война списала.

И когда мы в болотину эту вошли, то увидели: ехали немцы, 60 немцев-велосипедистов, вооруженных автоматами. И танкетка у них была, значит. Выстрелить из нас никто не успел. Выстрелил только мой дядька Иван: сделал один выстрел, ну и у него обойма упала из автомата ППШ. Пока он искал ее, тут немцы очухались. И начали стрелять. Потом начали стрелять с танкетки крупного калибра пулемета. А потом уже и пушкой обстреливали местность. Я помню только одно: что куча, такая вереница трассирующих пуль была, разноцветных таких. Вот она над нами шла. Но если бы немцы были бы поумнее, они пустили бы эту вереницу, пули эти, пониже, то тогда нам бы никому не уйти было бы. Всем была бы смерть.

Меня с моим другом, Федей Крапивным, сперва отправили учиться на летчика, но у меня из-за английского языка ничего не получилось. Так что я прошел обучение на младшего авиационного специалиста, после чего меня направили в Кневичи, в батальон аэродромного обеспечения. Я был старшиной первой статьи, меня назначили командиром взвода над летчиками, которые тоже все были сержантами. Они учились в Ейском училище, но не закончили его. Немцы так поперли, что училище эвакуировали в Закавказье, где многие курсанты заболели малярией. Этих ребят отправили на Дальний Восток, надо было резко переменить климат.

Пустил нас на деревню, а мы же ничего не видели, лес всего в трестах метрах от деревни кончался. Только когда вышли на опушку, то увидели, что впереди речушка, рядом с которой лоза растет, дальше идет луг и на холме деревня расположена. Немец нас подпустил поближе, мама родная, после хорошего привала мы до речушки быстро добежали, только вошли в лозу, а местность, видимо, была хорошо пристреляна, у врага было четыре или пять пулеметов, и они сверху открыли кинжальный огонь. Пули летели как пчелы, все попадали, рядом со мной в траву свалился еврейчик, пришедший к нам с недавним пополнением.

Мы же остались в Симферополе. И когда в ноябре 1941-го года город оккупировали немцы, к тому времени мама работала в Первой советской больнице имени Николая Александровича Семашко, которую переоборудовали под госпиталь.Немцы первым делом раненых бойцов из главного корпуса выселили и поселили туда своих раненых, а для русских раненых где-то на задворках госпиталя организовали общую палату. Многие наши солдаты, когда немного окрепли, стали работать на кухне, носили кушать и так далее.Эти солдаты как-то договорились с партизанским отрядом, в больнице работал пожилой мужчина, связанный с городскими подпольщиками, он и помог солдатам, и группа выздоровевших солдат в одну из ночей решила уйти в партизаны. Мама как раз в эту ночь заступила на смену.

А когда вернулась в наш разведотдел, мне в напарницы вначале определили радистку Розу. Но у нее все какие-то отговорки находились. То ей казалось, что у нее чуть ли не рак желудка, то мерещилось, что даже приземлиться не успеет, как ее тут же расстреляют. В общем, не то у нее настроение было. Я передала ее слова и ее от меня сразу забрали и соединили с другой радисткой. В какой-то деревне я ее случайно увидела и поздоровалась, потому что зрительно помнила по московской спецшколе. В свою очередь ее спросили: «Хочешь ли ты с ней работать в паре?», и она согласилась. Как уже потом оказалось, звали ее Мария Коренная. Нам же нельзя было ничего рассказывать друг другу. Даже настоящие имена. Вдруг к немцам попадем и все расскажем…

Привели наши полицаев в отряд. Шесть или семь их было человек. И немцев там штук 20 тоже привели. Ну куда девать полицаев? Полицаев надо вешать. Ну вот, а виселица уже была сделана. Подзывают немцев: они вам служили, вы их и вешайте. И эти, значит, полицаи по очереди отправлялись к немцам на веревку. Немцы их вешают, стараются, эту веревку тянут. Шесть человек немцы повесили. Мы им не вешали. Вот висят эти полицаи. А он, этот самый молодой, идет как герой такой. И потом раз: прикладом этим бух ему по ногам, этому полицаю повешенному. А ноги как закачались, так он как заорет. Весь отряд от смеху умирал. Он хотел показать, что он вояка. А как закачалось, он подумал, наверное, что он на него падает.

У нас ребенка грудного ребенка у матери взяли с рук. Этот подбрасывает, а второй стрелял в этого младенца. Когда партизаны шли по лесу, вот так они делали. Грудного ребенка застрелили! Один стоит, а второй подбросил, отобрал с рук. Ну и мать, конечно, застрелили. Она вцепилась этому, который подбрасывал. Она, помню, в его лицо зацепилась. Так ее застрелили.

Да артиллерия — она везде щупает там. Они ж тоже не дураки были. Знают, что на передке, значит, есть какие-то огневые точки. А огневые точки — это что? Это ж пулемет. Уже дальше где-то там, может, и сорокапятка стоит. Так что они в этом деле понимали. Ну а в другой раз после атаки было такое, например. Атака идет, потом ее отбили там. Перед щитком смотришь: этих пулек лежит, знаешь, наверное, штук с пол ста, а то и больше. Мы подсчитываем. И такое: дррр. Если щита не было, значит, привет тебе.

И вот, помню, когда брат Вася вернулся без руки, сели за стол. А что там было у нас? Там картошка в мундире. Селедки где-то по пайку еще получили. Сидим. Говорю: «Вася, а ты что не ешь-то?» А он и говорит: «А за мной еще поухаживать надо.» Он одной рукой не мог картошку очистить. Потом протез сделали. Верили в светлое: во все доброе светлое верили.

Я туда зашел, сказал по-немецки: «Аф штейн!» Немцы в бункере сидели раздевшись за столом. И сразу встали, руки вот так прижали, ну и смотрят друг на друга. А мне как раз все так попалось, что один таким родом встал впереди (показывает), а тот вот сзади. А у нас разведчики, как пленного захватывают, так наручники надевают, такие кольца. Я тогда на руки ему раз, кольца надел, потом — мешок на голову. Он этому второму, видать, говорит: русский разведчик. А я второму уже кольца надел. Только забыл мешок надеть на голову. И сказал: «Никст шпрехен!» Это значит, что стрелять буду.

Было такое, что ночью прибегали и отбирали. Сено отбирали, горелки забрали. Мама моя ругалась. И двух или трех парней у нас вроде расстреляли — убили разрывными пулями. А одну девку мать ходила выпрашивать, чтоб не убивали. Я не знаю, где она жила. Так та в ногах фашистам, карательному отряду, плакала, просила: милый, не убивай ее, она у меня одна. А у нее сын и две дочери были. Она выпросила.

Прибыв на место, мы стали оборудовать позиции: вырыли капонир, закопали танк, привели его в боевую готовность № 2: два человека внутри танка, остальные на отдыхе. И только через несколько дней нам дали приказ двигаться вперёд. Немец тогда здорово отступил, мы догоняли его больше суток. Вышли к берегу Вислы. Там стоял понтонный мост, по которому двигалась и техника и войска. Мы как-то замешкались, и от своей колонны отстали. Чтобы догнать своих, командир принял решение переправляться прямо по льду. Лёд тогда ещё не окреп, и мы почти сразу провалились. Внутрь вода не попала, но выбираться нам пришлось через верхний люк. Вскоре подъехали ребята на танке, кинули нам трос, попытались вытащить. Но трос только рвался раз за разом, несмотря на то, что его толщина была более 30 миллиметров. Стали кидать под гусеницы всё, что имелось под руками, но только перемалывали в труху. И тут нам повезло: подъехал специальный танк из ПРБ (полевой ремонтной базы), у которого имелась лебёдка. Он и вытащил нас на берег.