Потом Яссо-Кишиневская операция, май. Мы вылетели туда на Як-1. Прилетели я и вторая пара летчик Виноградов. Я парой и он парой. Я ведущий. Прикрываем наземные войска. Я смотрю – ПЗЛ, это польские бомбардировщики. Крикнул, приготовиться к бою и попер в атаку. А я всегда в прицел-то прицелился, но и назад посмотрю. Глянул назад, смотрю, четверка мессеров у нас в хвосте. Я как крикнул на 180 вверх ногами, и мы с ними разминулись. Тут уже не до бомбардировщиков, мы с мессерами как сцепились и, в итоге, всю их группу положили, всех четверых, а у нас ни одной царапины. Потом об этом бое в «Суворовском натиске» написали, была у нас такая газета.

И вот, на второй день, когда мы «бостоны» прикрывали, немцы большую группу наших окружили, в том числе кавалерийский полк, который на моей родине, в Моздоке, формировался. Они прорываться начали, вышли к линии фронта, бомбардировщики уже отработали, начали уходить, и тут выскочил один «мессер», какой-то ас, попал мне в крыло, повредил бензобак, проводку. Я попробовал – моторы не тянут. Прямо по горизонту лес, я снижаюсь, а мне еще надо долететь до линии фронта, не хочется у немцев садиться. Я дотянул до линии фронта, а у меня высота метров 450-500, не больше, на парашюте выбрасываться нельзя, не раскроется. Смотрю, небольшая поляна в лесу, сел на эту поляну, надо мной «мессеры» ходят.

Пришедшие к нам немцы сразу же ввели очень жесткий режим, вскоре начались расстрелы, так что уже в августе в наших лесах начали активно действовать партизанские отряды, а мои родственники были как-то связаны с партизанами. При этом каратели окружали каждый хутор и деревню, выводили население на какое-либо открытое место, где расстреливали коммунистов, комсомольцев, евреев и цыган. Учителя нашей Крутовской средней школы Семен Абрамович, Соломон Абрамович и Елена Моисеевна Станкевич – были расстреляны как евреи. Кстати, как только деревню оккупировали в июле 1941 года, на всех евреев повесили знак Давида – шестиконечную звезду. Это значило, что их могут расстрелять.

Наша же батарея продолжала отражать воздушные налеты самолетов противника, но однажды довелось и нам поучаствовать в наземных операциях. Наши саперы на участке обороны 25-й Чапаевской стрелковой дивизии подорвали мост через лиман, вдававшийся в сушу, но от него остались сваи, по которым румыны незаметно перешли лиман и вырезали наших часовых. Они уже успели переправить часть своих солдат, как тут часовые нашей батареи  что-то заметили и подняли тревогу. Все батарейные 76-мм зенитные орудия были развернуты в сторону прорвавшихся румын. Но нам так и не пришлось стрелять, потому что подразделения 25-й Чапаевской стрелковой дивизии атаковали румын и изгнали их с захваченного плацдарма.

В декабре 1944 года, под Новый год, как сейчас помню – утро, все небо красное. Такая мощнейшая артиллерийская подготовка была. Наши части форсировали реку Вислу и 17 января 1945 года овладели Варшавой. А мы, продолжая двигаться южнее Варшавы, освободили город Лодзь, там погиб командир нашей 19-й механизированной бригады, которой был придан наш дивизион. Его танк ехал впереди. Первый вошел танк, а там узенькие улочки, метров 10, может быть и меньше, и дом стоит. Фриц из окна ударил, броню пробило и командир бригады погиб.

Я работала в конторе в Таллине, а затем 10-12 августа нас отправили работать на аэродром в Кейле. До 27 августа самолеты все улетели, а сотрудники аэродрома едва успели уехать на машинах, когда Кейлу заняли немцы. Нас привезли в Таллинн в “Минную гавань” и мы сутки ждали отхода каравана военных кораблей флота из Таллина в Ленинград. Всех погрузили на грузовой транспорт “Папанин”, очень большой транспортный корабль, в его трюмах везли обмундирование и солдат, остальные ехали на палубе. Корабли шли со скоростью в 7 узлов. Из Таллинна вышло 48 боевых кораблей. Город был окружен немецким флотом, остался один проход, через который уходил флот.

В первые 12 дней мы вели тяжелые бои с немцами, а потом нас отвели на переформирование, у нас большие потери были, в пулеметной роте из 70 человек осталось 25 или 30, за 12 дней боев сменилось 8 или 9 командиров батальона, никто больше двух дней не продержался, либо убивали, либо ранили. Перед боем у нас батальон был полностью укомплектован командным составом, а после боев в батальоне только один младший лейтенант остался. Я стал командиром взвода, другой сержант помощником командира роты.

Того полицая, который нас в лагерь определил, обвинили, что он учительницу расстрелял, и дали ему 25 лет. Но он не все их отсидел, или ему зачеты какие-то там были. Он когда вернулся, мой дружок со своим братом хотели его прирезать. А он верзила такой здоровый – не сразу его и свалишь. Он вырвал нож у меньшего брата моего дружка и в шею ему саданул, и его опять посадили, дали 15 лет, и второй раз тоже вернулся. И ничего, сейчас вон гуляет.

Я трижды пытался бежать. Первый в сентябре 1944 года через дыру в проволочном заборе. Поймали два солдата береговой охраны. Привели в лагерь. Старший вахман стал бить меня. Я вырвался, побежал вокруг строя заключённых. Он загнал патроны в патронник и заорал: «Стой! Стрелять буду». Силы покинули меня. Я упал. Вахман бил сапогом. Сломал ключицу, разбил лицо. Спас второй вахман, бывший переводчик. Не знаю, что он говорил коменданту лагеря, а меня предупредил: «Спросят, скажи, что сам лично вернулся в лагерь». Комендант посадил меня на трое суток в карцер без пищи и воды.

Велось тщательное наблюдение за немецкой передовой линией и за рельефом местности перед нами, определялись огневые точки, места возможного прохода в минных полях, места возможной засады, выбиралось наиболее удобное место для преодоления нейтральной полосы, намечались пути отхода. Командиры, собрав всю информацию, окончательно решали, как, какими силами и откуда мы будем добывать «языка». Непосредственно перед поиском проверяли снаряжение, смотрели, чтобы все было точно подогнано, чтобы ничего не звенело из снаряжения. Смотрели, чтобы в группе не было кого-нибудь с простудным кашлем.

Насчет Дегтярева могу сказать так, что если вдруг плохо прижал к плечу, то с первого выстрела плеча не будет. А Симонова это совсем уже другое! Оно пятизарядное и его уже можно не так здорово прижимать. Патроны у меня всегда были только бронебойные, потому что трассирующие. Когда стреляю – я вижу куда пуля летит. Я только такие брал. У меня не было ни сухарей в сумке, ничего, а только патроны. Еще у меня карабин был, и сбоку клинок висит. Это все на мне.

Что началась при артподготовке, можете себе представить, ведь в дивизии была плотность примерно 200 орудий и минометов на километр участка прорыва. Да еще кроме этого, нас поддерживали 4-я и 8-я воздушные армии, так что бомбежка немецких позиций проводилась постоянно, штурмовики особенно били по вражеской артиллерии. Но все равно, немецкая оборона была столь серьезная, что мы с трудом ее прорывали. Передвижной дивизионный НП разведчиков находился на безымянных высотах, и вскоре мы определили, где больше подавлена огневая система противника. Если рассматривать современную Сапун-гору, то место, где сейчас расположена дорожка от ресторана до гору – это и было направление нашего главного удара по ослабленной обороне противника, там в 1944-м году располагался правый фланг дивизии.

Было такое, что люди специально попадали в отряды по заданию от немцев. Помню, это было где-то в Столбе. С нашей деревни мальчика заслали. Одноклассник мой был. Он делал так: пришел, месяц побыл в отряде. Потом он ушел, где-то потерялся. Отец сказал ему: «Уходи с отряда!» Прошло время. И он стал опять проситься в отряд. И его опять взяли в отряд. И он стал докладывать немцам. Потому что только мы приехали на место, расположились, думали, что построимся и месяц-полтора поживем, потом нас накрывают. Это он на нас докладывал. Потом опять пришел. Его поставили на охрану. Он вроде уснул и спрятался. Его нашли, голову ему отрубили. Это что-то было!

И вот в 1942 году нас отправили на фронт. Однажды утром:

– Ребята, поднимайтесь, мы отправляемся воевать.

– А мы куда?

– И вы с нами, воевать будете, тоже солдатами будете, будете бить фашистов…

У нас был свой котёл ––  Бобруйский. Маленький Сталинград. Там они попались на той же переправе, где Наполеон. На Березине. Я там участвовал.

Столько техники было разбито… Жара, трупы от жары вот такие толстые. Обалдеть можно, фантазии не хватает. Лошади гнилые. Пахнет сладким, как в моргах, Ужасно. Немцев семнадцать тысяч полегло там.

Задача перед нами стояла такая – артиллерийские части должны были занять оборону по речушке Торопец, а я в 5-6 километрах должен расположить свой отряд в шахматном порядке вдоль дороги, зарыться, и когда немецкая колонна втянется в наше расположение, одновременно ударом нанести максимальные потери колонне танков, которая рвалась в Великие Луки, кажется. Мы ждали их с неделю, полторы, а потом к нам приехал и сказал, что немцы по правой дороге идут, там было две дороги. Мы изготовились. Мы удар нанесли, колонну разгромили и начали отходить в пункт сбора. Подошли к деревне, смотрю, а там уже немцы по домам шуруют, а пункт сбора километра полтора за деревней.

Во время войны с Японией был один случай – нам необходимо было преодолеть три глубоких оврага, а как - командование части не знало. На другой стороне стоял небольшой лесок и я, как строитель, предложил пилить деревья и забрасывать овраги. Так и сделали. Напили, навалили лесу, первыми, чтобы там немножко уселось, пустили тяжелые танки, а за ними уже пошла вся армия. За это рацпредложение я был награжден медалью «За отвагу».

Как реагировал на приход немцев местное население? Крымские татары встречали оккупантов хлебом и солью. И вскорости их руководители попросили день на то, чтобы перерезать всех русских и украинцев в Крыму, но немцы не поддержали эту идею. Потом мусульманские комитеты Крыма решили создать армию добровольцев. И начали призывать туда молодых крымских татар, добровольческие подразделения стали карателями, которые на форме носили петлицы СС, и главным образом боролись с партизанами. В Алуште стоял добровольческий батальон, подразделения карателей также дислоцировались в селах Изобильное и Демирджи (с 1945 года – Лучистое). Надо сказать, что в эти батальоны был организован настоящий призыв, ребята, с которыми мы дружили, плакали и не хотели идти, но их семьям угрожали расправой в том случае, если будут дезертиры.

Но еще до того, как советские войска на западе окончательно разгромили немцев, мы понимали, что приближается война с Японией.  В начале 1945 года мою роту выбросили на границу. Здесь мы заняли оборону на левом берегу р. Сунгача, истоком которой является озеро Ханка в своей северо-восточной части, а устьем – река Уссури. Это была пограничная река, на ее правом берегу сидели японцы. Расстояние между нами составляло 60-70 метров водной преграды, не более. Весной 1945 года начались постоянные занятия, которые продолжались до самого августа. В основном проводили марши по пересеченной местности, броски по болотам. Мы приучали солдат к такой местности, потому что на японской стороне также была точно такая же кочковатая болотистая земля. Кроме того, весной ходили на Уссури, где простояли несколько недель, здесь нас учили форсировать реку.

Но эти первые бои на реке Молочной… Это было что-то страшное… Вот мне, например, пришлось провоевать на передовой двадцать месяцев подряд. Просто так получилось, что с момента нашего появления в полку, нас ни разу не отводили на отдых или переформирование. Ни разу! И конечно, за такой большой период нам пришлось участвовать во многих тяжелых боях. Взять, например, бои за Никопольский плацдарм и при форсировании Днепра. Какие бои шли в Молдавии, а про то, что творилось в Венгрии на Балатоне и под Секешфехерваром я вообще молчу… Вернее, я вам обязательно расскажу, какие ужасы там творились. Но даже по сравнению с этими страшными и кровопролитными боями, я считаю, что самый-самый тяжелый бой у нас произошел именно на реке Молочной. И поверьте, я так считаю совсем не потому что это был наш первый бой, совсем нет. Просто там немцы успели построить чрезвычайно мощную линию обороны. А наши войска вышли на этот рубеж сильно измотанными, ведь они прошли с боями большое расстояние, поэтому четыре дня боев не дали особых результатов. И только после перегруппировки удалось сломить сопротивление немцев. Но бой шел такой жестокий, что за эти несколько дней противотанковый ров оказался доверху наполнен телами погибших солдат…

Друзей на передовой не бывает, потому что там люди очень быстро выбывают. Раз-два и все… Помню, убило нашего командира взвода – сержанта Сердитых. Стали его хоронить, а никто толком не знает, как это нужно делать правильно. Вырыли могилу, подстелили шинель, второй накрыли… Написали на дощечке его фамилию, в полиэтилен ее обмотали. Но я взял себе его адрес и потом написал его жене, так мол и так…

Брежнев был хороший, отчаянный мужик. Он в 1944 году на 8 марта собрал всех женщин, и говорил, что еще заживем, все будет хорошо, мы еще покажем всему миру, на что способны. Только вы старайтесь не попадать под пули. И вдруг уходит начальник связи, потом заходит и несет ребенка, это в госпитале было, там рожала жена начальник артиллерии. Хороший мальчик. Говорит: «Ленька, принимай Леньку!» Пошел поздравить роженицу. Хороший мужик был.

Что больше всего запомнилось после боя -  это простецкое деревенское недоумение от того, как могли погибать люди. Представляешь, я всерьез думал о том, как это человек не может понять, что его сейчас убьют. Но на передовой все те, кто выживал в первых боях, слишком быстро взрослели, и еще быстрее набирались боевого опыта. В подразделении самое главное – это найти общий язык с товарищами, они и помогут, и подскажут, что и как.

Первый боевой вылет. Мы его ждали чрезвычайно, потому что за нами в Йошкар-Олу прилетели старые летчицы полка – у каждой грудь в орденах, у одной орден Александра Невского, это у женщины-то! А нам в запасном полку уже надоело, «пешки» заносило снегом, чтобы она вырулила, надо было горы снега перебросать, питание тоже не ахти и вот мы, наконец, прилетели на фронт, а там совсем другая обстановка – из голодной Йошкар-Олы на авиационные харчи – шоколад, сгущенное молоко, галеты, это все НЗ, неприкосновенный запас, но надо же попробовать, а вдруг испортилось.

Весной 1943 года меня перевели на работу в контрразведку СМЕРШ, которая была образована весной того же года. Присвоили звание «младший лейтенант государственной безопасности» и направили в отдельный танковый полк, который формировался в г. Горький (ныне – Нижний Новгород). На вооружение к нам поступили ленд-лизовские американские танки. С этим полком после сколачивания части прибыл в Краснодарский край, здесь мы проходили недавно освобожденную станицу Крымскую. С боями дошли до Темрюка, к тому времени большинство наших танков было выбито в боях. Вообще же американские танки были все-таки не такими надежными, как наши Т-34. Помню даже такой случай – танк вылетел на нейтральную зону, и не смог никуда повернуть, у него отказала трансмиссия. Кстати, экипаж мы потом из нейтралки выручили.

Ночевал я в медсанвзводе, либо бывал в батальонах. Короче говоря, лазил везде, где только мог. Даже на танке как-то решил в атаку пойти с десантом. И даже проехал метров 500, пока меня не сняли оттуда. Как раз пехота заскочила, я вместе с ними сижу, и тут сержант меня увидел и сказал: «А ты куда полез? Ну-ка, брысь отсюда!» Конечно же, я попросился в атаку, но сержант, ничего не слушая, согнал меня прямо на ходу с танка.

Ни одна немка, никто не жаловался. А то они врут сейчас. Они даже их не обижали. Вы б посмотрели, какие они были. Желтые. Зубы такие большие передние. Видно курят. Да некрасивые такие. Одеты по-простому. Я бы хотела сказать что в Германии люди жили по разному. Вот гестаповцы жили хорошо, а простые люди жили похуже.

Однажды под Сталинградом я как-то пятые сутки не спала, и тут в санпропускник завели очередную партию раненых, человек сорок, и я по инструкции спрашиваю у первого: «Шапка-ушанка есть?» При этом я вдруг склонилась над столом, и не могу в себя прийти. Сквозь сон слышу, как раненые смеются, а голову поднять не могу. Слышу, что замполит зашел в землянку и говорит им: «Ребята, не смейтесь, она пятые сутки не спит». Тут я схватилась и на автомате опять спрашиваю: «Рукавицы есть?» Они опять смеются. Так что доставалось нам хорошо. Но помогало то, что среди медсестер были женщины старше нас, молоденьких, они нас заменяли, это сильно облегчало службу.

А в 1942 году недалеко от госпиталя упала мощная бомба,  так взрывной волной выбило дверь в ту палату, где я находилась, после чего поднятой бомбой землей меня сильно ранило. Я получила ранение головы, позвоночника, и мелкие осколки впились пальцы на правой руке. Вскоре на руке началась гангрена, и ее хотели ампутировать, но тут вмешался Алексей Александрович Голосов, который наш госпиталь как хирург эвакогоспиталей Ярославской области, и тем самым мне руку спас.

Образовалась обстановка, когда противники, обгоняя друг друга, с боями двигались к Минску. Мы несли службу то как передвижные наблюдательные пункты, то как стрелковое подразделение. Наступление было само по себе очень интересно организовано, ведь когда мы прорвались сквозь болотистую местность, то немцы не ожидали нашего появления, и сразу же начали отступать. Мы шли по болотам – надо отдать должное, саперы проделали огромную работу – они гатили водные преграды, клали в жижу бревно за бревном, ушла уйма леса, и был затрачен огромный человеческий труд. Но благодаря гатям удалось подтащить технику к месту прорыва, а потом, когда закончилась болотистая местность, войска стремительно пошли вперед.

И вдруг раздается мощный гул с запада. Смотрим, летят пузатые бомбардировщики «Юнкерсы-88». Видимо, немцы засекли, что много наших войск зашло в лес, и решили его разбомбить. А сам лес был неширокий, до немцев от дислокации моей роты был всего-то метров 400-500, не больше, но при этом лес был длинный. Первая волна самолетов прошла параллельно нашей роте, отбомбилась, после чего самолеты развернулись и ушли, а вот вторая волна пошла по нам. И тут выяснилось, что примерно в 200 метрах от позиций батальона находятся подземные склады с боеприпасами, брошенные отступающими немцами.

Мы же беспрерывно отступали. Причем не просто отступали по определенному маршруту, а постоянно блукали в дороге, потому что постоянно впереди или на флангах от нас оказывались немцы. Приходилось останавливаться, и объезжать большинство населенных пунктов. Чаще всего там находились одни немецкие мотоциклисты, но они очень умело делали вид, что в селах находятся большие войска. Как-то мы заночевали на случайном хуторе, и когда хозяйка меня увидела, то отозвала в сторонку и говорит: «У меня тут очень много припасено хлеба, и пшеницы, и продуктов. Оставайся у меня! И мы переживем трудный период, немцы, даже когда придут сюда, то у нас на хуторе не остановятся, им здесь нечего делать, они дальше поедут. А мы останемся с тобой вместе, и будем жить, ожидая, когда наши остановят врага и придут на хутор с победой». Я подумала над предложением женщины, но побоялась оставаться. И рано утром мы поехали дальше.

Кстати, немцы в тот день в село так и не явились, поэтому на следующее утро мы с отцом решили вернуться в Эки-Таш, чтобы напечь хлеба и хотя бы помыться, а то мы бежали в лес прямо с огорода. Немного собрали продуктов, и я вышла в тапках и сарафане на крыльцо, тогда осенью очень тепло было, и увидела, что несколько машин с эсесовцами-карателями поднялись на горку перед деревней и сейчас спустятся. Я в чем стояла, в том и убежала. И отец со мной ушел, бежал быстро, хотя он уже старенький был, 1887 года рождения.

Во время большого прочеса в январе 1944 года я был ранен осколком в правую ногу и попал в плен. Прошел застенки концлагеря, располагавшегося в Симферополе на территории совхоза «Красный», затем попал в лагерь для военнопленных в г. Севастополе. Оттуда нас морем переправили в Румынию, следующей страной нашего заключения стала Венгрия, затем был трудовой лагерь близ австрийского населенного пункта Штрасхоф-ан-дер-Нордбан. Для меня все эти страны запомнились только колючей проволокой и отдельными жизненными эпизодами – как мы, заключенные, для которых голод стал нормой жизни, подбирали хлебные крошки, упавшие на землю и ели вместе с грязью, как меняли румынам через колючую проволоку свою гражданскую одежду, чтобы не умереть с голоду.

Быстро заправились, взлетели. Подходим к колонне на высоте 200 метров, облачность стала нас прижимать, выше подняться мы не могли. Показалась та самая колонна. Я шел слева от Овечкина, в строю клин. Только вошли в разворот над колонной для пикирования, как с земли полетели навстречу нам снаряды «эрликонов». Пока мы заправлялись, немцы подтянули зенитки, вероятно, решив здесь заночевать, и встретили нас таким огнем, что первым залпом, еще не дав мне перейти в пикирование, угодили мне снарядом в бензобак под кабиной. Самолет вспыхнул, как факел, продолжая левый разворот, уходя от колонны. В этот момент мозг работал быстро. Положение было хуже некуда – внизу колонна немцев, высота малая. Первое, что вспомнил – подвиг летчика капитана Гастелло, как он поступил в этом случае. Может, мне тоже последовать его примеру? Если выпрыгнуть над колонной, и парашют успеет раскрыться, то немедленно попадешь к немцам, которые разорвут в клочья за первую штурмовку, которую мы произвели час назад…

Кроме таких вот задач НКВД несли и патрульно-постовую службу. Ловили разведчиков, ракетчиков, которые из ракет стреляли, подавали сигналы, куда надо наносить огонь, тех, кто панику по рынкам и магазинам сеял. Утром приходит новая машина с хлебом, хлеб суррогат, но все-таки приятно пахнет. Уже к приходу машины очередь, люди обессиленные, еле-еле на ногах стоят. Рабочие начали разгружать хлеб, разложили на прилавке и тут врывается один бандит, за прилавок заскакивает и начинает с полок швырять хлеб: «Ленинградцы, берите, берите хлеб! Начальство обжирается, а мы подыхаем, мы помираем! Это наш хлеб!» Никто не шелохнулся. Ни одной буханки, ни одного кусочка не взял из того хлеба, который тот швырял с полок в зал. Это только один такой случай, но их очень много было.

На Севере была настоящая война, четыре года, каждый поход – настоящее испытание. На Дальнем Востоке, если бы не бои в Сейсине, и очень психологически сложные вопросы в Гензане, то там войны практически не было. Была бы прогулка. Страшные бои с японцами, равные боям на Севере были только в Сейсине. Чхонджин он теперь называется. Вопрос стоял, нам быть или не быть. Нас чуть не сбросили. Сначала было задание взорвать дороги, разведать и уматываться. А фактически мы сделали прорыв, выполнили свою задачу. Нам приказано было снова вернуться в город, снова занять порт и обеспечить высадку основного десанта. А десант не сразу подошел. И опять, почти без боезапаса, держались ночь на причале. Вот была настоящая такая схватка.

А я, когда старшину убили, был сержантом еще. Его осколком мины в грудь убило. Вернее, он жив был еще. И комбат подошел к нему. Тогда кубики были, а не погоны в армии. И у него, у этого комбата, были кубики в петлицах. Старшина сказал: Пристрели меня!» День был теплый, кругом рожь такая стояла. Ну что нам было делать? Брать его с собой? Так он не дожил бы все равно. И комбат пристрелил его во ржи, а у самого слезы текут. Ну и его, поскольку самолеты же тут же летали, похоронили в ямке может полметра глубиной.

Шел март месяц 1945 года, войска готовились к Берлинской операции. 8 апреля моему дивизиону была поставлена задача: «Форсировать реку Одер в ночь с 8 на 9 апреля, занять боевой порядок на плацдарме Гросс Наендорф Кинец» и в ночь с 8 на 9 апреля дивизион переправился на плацдарм, а с 9 по 16 апреля вел разведку, вскрывая огневые средства и живую силу противника.

Мы все думали, что война закончится только после штурма Берлина, поэтому к штурму тщательно готовились, одной только артиллерии было – 270 орудий и минометов на один километр фронта.

Утром майор говорит нашему лейтенанту, вот идите туда, там дорога, там село Нарты, поближе к Беслану. Там на дороге встанете, там пойдут немецкие танки. Мы ночью, вместе с пехотой, заняли оборону около дороге. На рассвете смотрим – идут танки. Один подстрелили, не мы, сзади была 76-мм пушка. Начался бой. Они идут, мы стреляем, нас стреляют. Летят осколки. Вдруг подходит ко мне старший лейтенант, его ранило. Говорит, теперь ты командуй. Какой я командир! Я пошел туда. Там как раз Друнина была, санитарка, и она матом мне: «Куда вы идете»?! Мы отошли в кукурузу, а тут немцы из минометов стрелять начали. Я рядом с Володей лежу и между нами падает мина. Я смотрю на нее, говорю, «прощай, мама, папа!». А она не взорвалась. Встал, и побежал вперед.