Гавлинский Тимофей Иосифович

Опубликовано 20 апреля 2008 года

17564 0

Я родился 14 августа 1925 года в селе Ульма Рыбницкого района тогда Молдавской АССР, где жила наша семья. Нас было шестеро детей: самая старшая сестра - 1915 г.р., и пятеро братьев, и еще потом в нашей семье жила девочка, из семьи наших родственников, т.к. ее родители умерли. Наш отец - Иосиф Антонович был отличным слесарем, что называется «золотые руки», хотя и был совсем безграмотным. Работал в разных местах, но в конце концов мы осели в этом совхозе «Ульма». Мама была домохозяйкой, но принимала участие в сезонных работах в совхозе.

Н.Ч. - Что вы можете рассказать о довоенной жизни?

Г.Т.И. - Конечно, тяжеловато жили, все-таки семья была большая, но не голодали, за счет собственного хозяйства как-то выкручивались, да и лес был рядом, всегда что-то там собирали. В школу пешком ходили в соседнее село Шмолены, оно было в трех километрах от нас. Конечно, помогали родителям. Совхоз у нас был свекловодческий, и еще когда мы были совсем детьми, нас привлекали к сбору вредных насекомых - долгоносиков. Собирали их в бутылки, и за это платили какие-то деньги. А с 13-14 лет нас уже регулярно привлекали к различным работам.

До войны я успел окончить семь классов, и думал продолжить учиться дальше. Мне нравились география, история, но по остальным предметам учился средне. Вот мой старший брат Борис и младший Константин, были круглые отличники, а я нет. Меня очень тянуло к технике, и когда я работал прицепщиком, то механизатор меня учил, как надо управлять трактором, и я думал получить профессию, как-то связанную с техникой.

Н.Ч. - Близость к границе как-то ощущалась?

Г.Т.И. - Конечно, мы ведь до июня 1940-го жили фактически у самой границы. Регулярно общались с пограничниками, они нас учили быть бдительными, подмечать разные мелочи. Проводились разного рода занятия по военной подготовке: зачеты по стрельбе, химзащите, видел даже, как ребята постарше летали на планере. Ну и, конечно, была очень серьезная патриотическая работа.

Н.Ч. - Было ощущение, что приближается война?

Г.Т.И. - Мы были обычные деревенские подростки, ну откуда мы могли это знать? Да, было какое-то общее ощущение, что будет война, ведь интенсивно велась военная подготовка, с людьми проводились занятия по гражданской обороне. В нашем лесу даже построили капитальные блиндажи, в которых жили военные, и проводили какие-то занятия, но так чтобы мы знали, что не сегодня-завтра война, нет, такого ощущения у нас не было.

Н.Ч. - Как вы узнали, что началась война?

Г.Т.И. - Я с двумя друзьями как раз возвращался домой из Рыбницы, и мы увидели, что над нами пролетел немецкий самолет, запомнилось, что он весь блестел в лучах солнца. А в совхозе по радио услышали сообщение, что началась война. Вскоре из нашего села забрали в армию всех военнообязанных.

Еще до прихода румын на окраине нашего села упал сбитый советский истребитель. Это было днем, многие видели как за ним гнались немецкие самолеты, и как он падал... Кинулись к тому месту, но сразу подойти к самолету не смогли, в нем начали рваться патроны. Потом достали погибшего летчика, я даже запомнил как его звали: Столяров Николай Матвеевич... Похоронили его, наверное, в нашем селе, но точно я этого не знаю.

Н.Ч. - Ваша семья не думала эвакуироваться?

Г.Т.И. - Когда уже немцы перешли через Днестр, то весь наш совхоз попробовали организованно эвакуировать, но мы успели отъехать от дома совсем недалеко, когда выяснилось, что немцы уже нас обошли, и поэтому все вернулись в свои дома.

Н.Ч. - Как вы впервые увидели оккупантов?

Г.Т.И. - Первый раз я их видел, еще когда через наше село проводили колонну пленных солдат. На центральной улице им устроили привал, и вот тогда я на них немного посмотрел. Всего там было человек пятьдесят-шестьдесят: несколько немцев, румын, но большую часть составляли гражданские румыны, это, наверное, были простые крестьяне, которых привлекали участвовать в перевозках, обозах. Все они просто сидели и отдыхали.

А потом уже до прихода румынских частей, на нас вышла их то ли разведка, то ли дозор. Мы с ребятами стояли у колодца, и тут из леса к нам направились где-то семь румынских солдат. Вначале они заставили нас попробовать воду из колодца, и только потом уже сами начали пить.

Возле нашего села никаких боев не было, румыны прошли даже не останавливаясь, и все.

Н.Ч. - В вашей деревне был постоянный румынский гарнизон?

Г.Т.И. - У нас в селе оставили всего трех человек, хотя село у нас достаточно большое: человек пятьсот, наверное. Старшим был штатский румын, я даже фамилию его запомнил - Овидени, он постоянно ходил с пистолетом и нагайкой, мог ударить ею человека. И у него в подчинении было два пожилых солдата: один словак, и один немец, но он, наверное, был из немецких колонистов из Румынии. Вот эти два солдата были абсолютно безобидные, они просто жили в нашем селе, ничего не делали, там был даже такой случай: сын моей сестры, ему было лет двенадцать, в компании с другими подростками в лесу привязали к дереву этого пожилого немца. И ничего, он видно, или не рассказал никому, или что, но эта история никаких последствий не имела. И даже этот Овидени, он хоть и был очень жесткий, но желания свести с ним счеты у моих односельчан я не помню.

Н.Ч. - В полицию из ваших односельчан кто-то пошел служить?

Г.Т.И. - Из нашего нет. Я знаю парень из соседнего села был полицаем, но у нас в округе казней или каких-то зверств не было, поэтому какой-то враждебности к ним люди не испытывали. Но при освобождении в соседнем селе Пыкала солдаты подошли к одной женщине, и спросили, есть ли в селе полицаи? Она и указала солдатам на парня. И те его на месте и застрелили, хотя он вообще ничего плохого не сделал...

Н.Ч. - В вашем селе жили евреи?

Старцев - к-р орудия; - - к-р взвода; Гавлинский Т.И.

Г.Т.И. - В нашем совхозе все были украинцы, поэтому я тогда даже русского языка не знал, и была всего одна молдавская семья, и одна еврейская, заведующего магазином.

Я не помню уезжали они или как, но месяца через три после начала оккупации в наше село на работы пригнали евреев. Они были с семьями, им сделали что-то наподобие общежития, в котором они все вместе и жили. По моему они даже были без охраны. И вот среди них был и наш завмаг с семьей. Я знаю, что наши односельчане им помогали, подкармливали, но потом они как-то вдруг неожиданно исчезли, видно их всех куда-то увезли.

А потом как-то через наше село из Рыбницы гнали колонну евреев. Мы видели, как многих из них били, а самых ослабевших расстреливали прямо на дороге. У нас в селе был большой колодец, из него тянули воду с помощью лошади. И один парень из этих евреев то ли захотел в нем спрятаться, то ли просто ослабел, и упал в его, о румыны его вытащили, и на наших глазах стали его жестоко избивать... Над евреями, конечно, сильно издевались...

Н.Ч. - При румынах сохранили совхоз или раздали земли крестьянам?

Г.Т.И. - У нас совхоз сохранили, но работали мы в нем фактически бесплатно. Выживали только за счет личных хозяйств, и тем что приворовывали в совхозе. Нас, подростков, привлекали к разным работам, даже, собаками пришлось быть... Во время охоты нас заставляли идти по лесу и лаять, загоняли для охотников зверей...

А еще к нам в совхоз во время войны приезжал молодой румынский король Михай I со своей матерью, а потом и сам фашистский диктатор Румынии Антонеску. Правда, мы их лично не видели, потому что, всем жителям категорически запретили выходить из своих домов. У нас в совхозе было пять тысяч гектаров прекрасной земли, шикарный лес с тысячами родников, и ходили слухи, что они приезжали посмотреть наше хозяйство на предмет его приобретения.

Н.Ч. - В оккупации вы знали, что творится на фронте?

Г.Т.И. - Ходили какие-то слухи, я даже помню, что после Сталинграда румыны как-то сразу резко «подобрели». Видно уже поняли чем все кончится, и нажим заметно ослабили. Как потом оказалось, что у нас в округе были и партизаны, и подпольщики, но что они конкретно делали, я не знаю. У меня даже есть справка, выданная в 1985 году Институтом истории партии при ЦК КП Молдавии, подтверждающая, что мой отец Иосиф Антонович, во время войны был подпольщиком, но тогда мы об этом даже и не догадывались, а потом об этом он никогда вообще ничего не рассказывал.

Н.Ч. - Не было попыток призвать вас в румынскую армию?

Г.Т.И. - Нет, не только мы, но и даже молдаване для румын считались неблагонадежными, поэтому никого из нашего села в румынскую армию не брали.

Н.Ч. - Когда приближался фронт вас стали привлекать к каким-то военным работам?

Г.Т.И. - Нет, у нас ничего такого не было. У нас просто собрали группу взрослых мужчин, и увели в Рыбницу. Среди них был и мой отец, но уже в Рыбнице с другими односельчанами ему удалось бежать, и вскоре он вернулся домой. А из тех кому бежать не удалось один оказался аж в Австрии, и он вернулся только после войны.

Может быть с этой группой забрали бы и нас, подростков, но в течение нескольких дней мы прятались в лесу, а потом прошел слух, что в соседнем селе Малая Ульма видели разведчиков Красной армии, и мы с приятелями отправились туда. И действительно, там мы встретили наших солдат, один из них, я запомнил, что он был недавно призван из Харькова, был ранен в живот, и умирал на наших глазах...

Но сильных боев у нас в округе не было, фронт прошел очень быстро. Нас освободили, кажется, в марте 1944 года. Правда, немцы один раз бомбили наше село, когда через него проходили войска, мы спрятались в подвал, но повезло, особых разрушений не было.

Н.Ч. - Вы можете несколькими словами описать общее впечатление от оккупации?

Г.Т.И. - Полное бесправие, угнетение и тяжелый бесплатный труд... Дисциплина была очень жесткая, чуть что не так, сразу били. У нас как-то два человека выступили против чего-то, Мазуркевич и один скотник, здоровый такой был мужчина, но их забрали в жандармерию в Рыбницу, где зверски избили. Их, правда, вскоре выпустили, но они вернулись уже фактически инвалидами, и оба вскоре умерли... А больше из нашего села вроде никого не арестовывали.

Н.Ч. - Когда вас призвали в армию?

Бойцы батареи. Гавлинский Т.И. - второй справа.

женщина - санинструктор.

Г.Т.И. - Буквально через пару дней после освобождения нашего села. Собрали нас тогда человек пятнадцать, и пешком мы пошли в Рыбницу. Моего отца не призвали, он был 1885 г.р. Когда уже переходили по мосту через Днестр, то на лошади выскочил какой-то человек, и начал кричать: «Вас призвали незаконно, нужно через военкомат». Нас развернули, и действительно направили в полевой военкомат.

А уже оттуда мы попали в состав 89-го Гвардейского (позднее он получил наименование Кишиневского) артиллерийского полка в составе 41-й Гвардейской стрелковой дивизии, правда, нас раскидали по разным частям, и я с другом Володей Топчанюком попали во 2-ю батарею 76-мм орудий 1-го дивизиона... Я был парень плотный, крепкий, поэтому меня назначили заряжающим, а опытные солдаты стали меня обучать.

Никакого учебного полка, ничего такого не было, сразу в часть на передний край. Перед этим нас построили для принятия присяги и митинга, но налетели немцы, и нас немножечко «погоняли»... Но ничего, потом опять всех собрали, построили, и присягу там мы все-таки приняли. Меня сейчас приглашают в воинские части на разные торжественные мероприятия, в том числе и на принятие присяги, и я им рассказываю как довелось принимать присягу нам...

Н.Ч. - Вам сразу выдали военную форму?

Г.Т.И. - Да, нам выдали карабины, форму, хорошие американские ботинки красного цвета, и людей воевавших в гражданской одежде мне ни разу видеть не пришлось.

Н.Ч. - Из этих пятнадцати человек, что ушли на фронт вместе с вами, сколько вернулось с войны?

Г.Т.И. - Кстати, нам повезло, вернулись почти все, хотя большинство попало в пехоту. Одному оторвало руку, некоторых других ранило, несколько мужчин постарше погибло, а остальные вернулись почти все.

Н.Ч. - Сохранились воспоминания о первом бое?

Гавлинский Т. И и (предположительно)

старшина батареи.

Г.Т.И. - Конечно, было страшно. Еще когда нас бомбили в нашем селе, уже тогда стало страшно, а на передовой было еще страшнее... Ведь никакого понятия не имел, что делать, где прятаться... Но ничего, опытные солдаты помогали, подсказывали, и постепенно втянулся, стал соображать, что к чему.

Я пришел в батарею, когда мы были возле Оргеева. Пытались развить наше наступление на Кишинев, но сил уже не было, и сколько мы ни атаковали эти высоты возле Оргеева, так и не смогли продвинуться...

Тогда начали «зарываться» в землю. Выкапывали траншеи, а в них набиралось воды по колено... А та весна была очень холодная, даже снег в апреле выпал, а ночью еще и заморозки, эта вода замерзала... И только выглянишь из траншеи, немцы сразу начинали стрелять. Там они даже снаряда для отдельных солдат не жалели...

Мы же там все до единого и малярией переболели, со мной даже был такой случай. Я еще с двумя солдатами пошли к ручейку помыться, и хоть чуть-чуть избавиться от вшей, вшивость там у нас была просто страшная. А как-раз выглянуло солнышко, мы немножко пригрелись на полянке, и тут немцы нас заметили, и выпустили по нам несколько снарядов. Надо было отбежать, спрятаться, а у меня то ли от солнца, то ли еще от чего, случился приступ малярии. Совсем не было сил подняться, и сделать хотя бы пару шагов, чтобы спрятаться. Так и остался лежать на той поляночке...

Там, под Оргеевым, мы были у них как на ладони, поэтому вся жизнь была «под землей», а все передвижения осуществлялись только ночью. Почти до конца августа так и простояли в обороне.

Чем занимались? Все это время укрепляли линию обороны, думаю там были вырыты траншеи на сотни километров... И обучение, ведь когда дивизия вошла в Молдавию, то после предыдущих тяжелейших боев в строю оставалось примерно половина численного состава... Прислали пополнение из только что освобожденных территорий, и все это время опытные солдаты с нами занимались, учили разным вещам. Большинству из них было лет под сорок, и они казались нам пожилыми. Я помню, что они воевали от Сталинграда, многие были награждены, а меня они все время называли сынок.

Н.Ч. - Люди каких национальностей были в вашем расчете?

Г.Т.И. - Русские были, Старцев был мордвин, я украинец, но тогда этот вопрос никого не интересовал. Все мы были как одна семья, жили очень дружно, помогали друг другу во всем, и даже меня, хотя я совсем не говорил по русски, приняли как родного. Уже потом, после того как я тридцать лет прослужил в советской армии, то на украинском языке мне стало труднее говорить чем на русском.

Я и простых-то конфликтов не помню, а уж о таких, чтобы люди применяли оружие, я вообще ни разу не слышал.

Н.Ч. - В этих первых боях, что для вас было самое страшное?

Г.Т.И. - Да все там было страшно, ведь наши орудия стояли сразу за позициями пехотинцев, в каких-нибудь десятках метров... По ночам там активно работали разведки: наша, и немецкая, и я очень боялся, что меня ночью утащат в плен.

Н.Ч. - Под Оргеевом ваша батарея часто стреляла? Только по позициям немцев, или и по танкам тоже?

Г.Т.И. - Стреляли там часто, но не каждый день, и только по немецким позициям, танков мы там не видели. Стреляли в основном с закртых позиций, часто их меняли, и запомнился один случай. Как-то мы оборудовали позицию в винограднике, отстрелялись с нее, но прошло всего минут десять, и немцы как накрыли нас... Правда, у нас тогда никто не погиб, но накрыли они нас метко. Очень удачно они научились вычислять координаты наших орудий, и вести контрбатарейную стрельбу. Потом уже я узнал, что на этом направлении у них была сосредоточена целая артиллерийская дивизия, поэтому они нам там давали прикурить...

Н.Ч. - Что запомнилось из Ясско-Кишиневской операции?

Расчет орудия Гавлинского Т.И.
(стоят: Говлинский Т.И.; Стрелецкий.
сидят: Старцев - командир расчета;

Фролов - наводчик)

Г.Т.И. - Перед самым наступлением нас вдруг перебросили в район села Кукурузены, и уже оттуда мы наступали на Кишинев. Нам повезло, каких-то особо сильных боев на нашем направлении не было, немцы опасаясь попасть в окружение начали отступать. Да, они отступали, сопротивлялись, но особо ожесточенных боев не было. Помню, как мы ночью через пригород Вестерничены входили в Кишинев. Весь город был в огне: горели вагоны, цистерны, то тут то там вспыхивала стрельба... В одном месте видел брошенную немцами пушку, у нее ствол был, наверное, метров десять.

Еще запомнилось, как по дороге шли тысячи пленных, и если немцев еще конвоировали, то огромные колонны румын зачастую шли вообще без охраны... Ведь только пленных в этой операции было захвачено больше двухсот тысяч. До сих пор у меня стоит перед глазами такая картина: параллельно нам, в сторону Румынии без всякой охраны движутся большие колонны пленных румын, изможденных, с большими вещмешками за спиной... А уже в Румынии видел на одном поле три колонны: отдельно стояли пленные немцы, румыны и «власовцы», но чтобы над ними кто-то издевался я не видел.

И стоит перед глазами картина с телами убитых. Тогда была страшная жара, и уже через два дня трупы чернели и сильно раздувались...

А потом нашу 4-ю Гвардейскую Армию на неделю оставили в тылу вылавливать окруженцев, и там мы их ловили тысячами.

Подошли к городу Васлуй, а там все смешалось: впереди немцы, и позади тоже немцы, которые нас «поджимают»... Доходило до того, что у нас на виду, к своим шли целые колонны немцев. Очень хорошо помню, что многие из них шли не застегивая, поддерживая руками штаны, и прямо на обочине часто присаживались, видно оголодали в окружении, и ели еще зеленый виноград, другие фрукты... А мы, бывало, пускали по таким колоннам один-два снаряда... Они разбегались, но потом опять выходили на дорогу и шли дальше.

Дошли до города Роман, а уже оттуда нас перебросили под Луцк и Ровно. Это была первая в моей жизни поездка на поезде. Там мы пробыли примерно месяц, немного отдохнули, нас пополнили, и отправили обратно в Румынию.

Н.Ч. - Не было случаев боестолкновений с «бандеровцами»?

Г.Т.И. - Нас предупредили, что эти места - центр «бандеровского» движения, что в лесах еще осталось много бандитов, но никаких эксцессов я не помню.

Н.Ч. - Куда вас отправили в Румынии?

Стрелецкий и Гавлинский Т.И.

Г.Т.И. - Где-то в ноябре нас привезли в город Тимишоара, и пешим ходом через Арад мы дошли аж до Югославии, точно помню, что проходили через города Субботица и Нови-Сад. Встречались там с партизанами. Дошли до Дуная как раз напротив венгерского города Мохач, и вот только здесь опять для нас продолжилась война. Так-же, как и под Оргеевым, ночью нас там бомбили какие-то легкие немецкие бомбардировщики. Что-то типа наших У-2, когда они подлетали близко, выключали мотор, и бросали бомбы. Очень неприятная штука, досаждали они нам сильно...

Передовые части нашей дивизии захватили плацдарм, многие там за это получили звание ГСС, а мы через Дунай переправились на понтонах, и вот оттуда до самого конца войны мы воевали, что называется, «без продыху»... Почти каждый день и ночь шли бои, были убитые, раненые...

Правда, вначале мы продвигались вперед довольно быстро. Помню даже, что когда захватили артиллерийский завод в Секешфехерваре, то рабочие стояли у станков, они явно не ожидали нас так быстро увидеть... Там же, возле города, мы захватили немецкий военный аэродром с пятьюдесятью полностью готовыми к вылету самолетами...

Венгрия показалась нам богатейшей страной: хорошие дороги, красивые города, богатые деревни... В любом доме было много разного скота, почти в каждом своя коптильня... Вот там в плане еды было прекрасно: разные окорока, колбасы, сало... Может немцы и сражались так за Венгрию, потому что она была как бы сказали у нас «житницей Рейха»?


Гавлинский Борис. (пропавший безвести

брат Гавлинского Т.И.)

Но немцы с венграми сопротивлялись очень отчаянно, и нас, как противотанковую артиллерию, часто перебрасывали на самые опасные участки. Вместо лошадей нам выдали машины, поэтому мы были очень мобильными. Часть наших войск окружила Будапешт, а нас поставили во внешнее кольцо окружения, и вот только тогда мы впервые столкнулись с немецкими танками. Немцы стремились любой ценой вызволить из Будапешта свои окруженные войска, и сформировали для прорыва окружения мощнейший бронированный кулак, из отборных эсэсовских танковых дивизий. Что это были за бои...

А потом, где-то 4-5 января нас из-под Секешфехервара сняли, и срочно отправили под город Бичке, перекрыть опасное для прорыва направление. Потому что немцы ночью внезапно в районе города Комарно форсировали Дунай, разгромили там, кажется, нашу 80-ю дивизию, и начали наступление на Будапешт. Заняли мы позиции, впереди нас была долина где-то на полтора километра, которая хорошо просматривалась, и за ней возвышенность.

Утром мы встали, начали заниматься какими-то работами, ходим в полный рост, и тут с этой возвышенности на нас пошли немцы... Видимость была отличная, и я лично насчитал 37 танков, а за ними еще ведь шла и пехота... Помню еще, что вперед танков вырвалась их санитарная машина, кого она там подбирала? С нами еще были наши танки, и кажется, кто-то из них первый открыл огонь, и началась перестрелка... Справа от нас, метрах в пятидесяти стояла «тридцатьчетверка», и я видел как прямо в лоб они получили осколочный снаряд. Перепуганные танкисты выскочили, отбежали на некоторое расстояние, но вскоре вернулись в свой танк.

Тут немецкие танки вдруг все повернули влево, видно решили обойти нас с фланга. Но к нам сразу же подогнали машины, и нас срочно отправили на новую позицию: перекрыть дорогу Комарно-Будапешт. Возле самого Бичке, в каком-то карьере две батареи нашего дивизиона заняли позиции, но никакой пехоты впереди нас не было.

А грунт там был каменистый, к тому же зима, он сильно промерз, и копать в нем укрытия было невыносимо тяжело. Я помню, что за всю ночь работы нам удалось «зарыться» в землю, всего сантиметров на десять-пятнадцать... К тому же немцы постоянно вели минометный обстрел, и сильно нас отвлекали, ведь окопов не было, и мы вынуждены были разбегаться. И всю ночь я слышал шум каких-то моторов... Только потом я понял, что видно немцы схитрили: ночью нас специально отвлекали, чтобы незаметно подвести поближе свои танки... А у нас ни пехоты впереди, ни дозора, никого...

А утром, когда только-только рассвело, буквально метрах в пятидесяти от наших позиций мы увидели немецкие танки, за которыми шла пехота... Причем, мы даже успели первыми выстрелить, но то ли снаряд срекошетировал, то ли еще что, но в общем танк, который шел именно на наше орудие, думаю, что все-таки это был «тигр», мы не подбили. И тогда уже он по нам врезал... Разбил наше орудие, я еще успел увидеть, что загорелась вытекавшая из накатника тормозная жидкость, и мы бросились бежать.

Мне повезло, что наше орудие было самым крайним с левой стороны позиции, и я бросился именно влево, к находившейся неподалеку лесопосадке. В общем вырвалось нас оттуда всего пять человек... А остальным немцы этот путь для отхода отрезали, и что случилось с моими товарищами по расчету я так до сих пор не знаю...

С нами оттуда вырвался командир нашей батареи Елисеев, еще какие-то три бойца, и мы отправились в штаб артполка, в Бичке. Нас там выслушали, а утром отправили в разведку: узнать судьбу двух оставшихся в окружении батарей. И вот эту разведку я всегда вспоминаю как самый яркий эпизод «моей» войны...

Пошли мы тоже впятером, но вместо Елисеева с нами пошел еще какой-то сержант. И когда оставалось дойти до той позиции совсем немного, нам нужно было преодолеть еще низинку, там, кажется, было припорошенное снежком картофельное поле. Начали спускаться в нее, и тут по нам из посадки ударил пулемет, видно немцы выставили какой-то заслон. Мы шли друг за другом с интервалом метров в пять-десять, первые двое, и я успели спуститься, а двух последних наших солдат пулеметчик ранил. Вижу, двое моих товарищей начали перебежками выходить из зоны огня, и я тоже решил добираться до зарослей кустарника. Еле туда добрался, а немец уже по мне стреляет, пули прямо надо мной свистели, а срубленные ими веточки падали мне прямо на лицо... Я тогда, конечно, сильно испугался, но не за жизнь, а чтобы не попасть в плен. Готовился уже к тому, чтобы застрелиться.

Н.Ч. - А почему вы так боялись попасть в плен?

Г.Т.И. - Мы знали, что немцы сильно издеваются над пленными, и поэтому больше всего на войне я боялся попасть в плен, и очень боялся того, что ночью меня утащит немецкая разведка.

Как-то раз нам показали, что немцы сделали с попавшими к ним в плен десятью разведчиками. Их просто растерзали... И чуть позже мне лично довелось увидеть, что немцы натворили в венгерском местечке Вереб...

Это было когда мы отступали под Секешфехерваром, немцы там прорвались, и по-моему захватили в этой деревеньке наших обозников и тыловиков. А когда мы повторно освободили эту деревушку, и то ли в кузне, то ли в какой-то мастерской нашли тридцать девять растерзанных тел наших солдат... Наше орудие было в штурмовой группе, которой поручили отбить это село, поэтому я там оказался еще до того как все тела убрали, и все это видел лично... Никого из них немцы просто так не убили... Отрезали руки и ноги, забивали в головы болты, а перед входом лежала убитая медсестра, у нее немцы отрезали груди... Вся земля там была насквозь пропитана кровью...

Когда мы это село освободили, то взяли в плен одного немца, он там задержался с какой-то местной молодухой. И когда увидели, что они там натворили, то его «просто» повесили...

И такое произошло не только в этом селе, но и в других соседних, потому что на нашем участке наступали эсэсовские дивизии...

Поэтому я готов был застрелиться, лишь бы не сдаться в плен. Но видно немцев у пулемета было двое, или вообще один, и поэтому никто нас не окружал. Кое-как перебежками я выбрался обратно на пригорок, где меня уже ждали двое моих товарищей, и мы начали думать, как вытащить наших раненых. Заметили откуда стрелял немецкий пулемет, примерно метрах в двухстах от нас вился еле заметный дымок. И пока думали, как вытащить раненых я решил выстрелить по пулемету. Тщательно прицелился, в разведку нам дали автоматы, и дал две короткие очереди. Пулемет стрелять перестал. То ли я повредил пулемет, то ли попал в пулеметчика, а может он просто решил уйти с позиции, но факт тот, что стрельба стихла, и мы спокойно вытащили наших раненых товарищей и отнесли их в медсанбат. Правда, тогда мы так ничего и не узнали о судьбе наших двух батарей...

А спустя два или три дня в расположение нашего полка вернулся наводчик из 1-й батареи Чайковский. Он был весь в грязи, выглядел очень уставшим и изможденным, даже плакал, когда рассказывал о случившемся... Его вызвали в штаб, видно подробно расспрашивали об этом «разгроме», и уж не знаю, что он там такого рассказал, но буквально через пару дней его наградили сразу двумя орденами: «Боевого Красного Знамени» и «Отечественной войны»...

Думаю, что все-таки наше начальство чувствовало за собой какую-то вину за гибель двух наших батарей, и чтобы хоть как-то оправдать их потерю, видно решило представить все так, будто они погибли не зря, а героически сражаясь... Другого объяснения тому, чтобы простого солдата с интервалом в два дня наградили двумя орденами я не нахожу.

А уже после войны я много общался с Дороганичем Алесандром Дионисовичем, он тоже уроженец Молдавии, служил в 1-й батарее, и как раз в том же бою он попал в плен к немцам. Он рассказывал, что в плен тогда попало много наших солдат, и даже какой-то Герой Советского Союза из пехотинцев. Немцы отправили их в тыл, и только в Австрии в составе группы из одиннадцати человек ему удалось бежать из плена. Они встретили какую-то нашу танковую часть, и их взяли воевать простыми танкистами в эту танковую бригаду. Причем, Дороганич после войны добился высокого положения в партии, работал в ЦК КП МССР, но факт своего пребывания в плену он никогда не скрывал, об этом многие знали, но никаких неприятных последствий для него это не имело.

Меня за эту разведку наградили медалью «За отвагу».

Н.Ч. - Кроме этого случая в разведке, вам еще пришлось на фронте стрелять из стрелкового оружия?

Г.Т.И. - Нет, тот случай так и остался единственным.

А ночью того же дня, когда мы вернулись из разведки, немцы попытались атаковать как раз с того направления, откуда по нам стрелял этот пулеметчик. Но к тому времени сюда уже перебросили какой-то мотоциклетный батальон, который этих немцев и положил... Мы же были без пушки, поэтому находились в окопах с пехотой, и утром увидели такую картину: на поле перед нами чуть ли не рядами лежали сотни две, наверное, фашистов... По полю ходили наши солдаты и добивали раненых эсэсовцев... Это были именно они, я тоже ходил на них смотреть, и видел у них эмблемы: череп и кости. Запомнилось, что одеты они были шикарно, во все новое: белые маскхалаты, какие-то бурки что-ли. Но тогда говорили, что в атаку они шли пьяными.

Н.Ч. - Что было после этой разведки?

Г.Т.И. - Отдохнуть нам не пришлось, начали опять формировать батарею, во главе с Елисеевым, но меня уже назначили наводчиком орудия. Вначале у нас была всего одна пушка, потом еще одну прислали, и постепенно довели до положенных четырех.

Под Бичке тогда немцев остановить все-таки удалось, но бои там были просто кошмарные... И в окружение мы даже там попадали, и людей очень много потеряли, но немцев все-таки остановили... А потом нас опять перебросили под Секешфехервар, и там тоже были тяжелейшие бои...

Насколько я знаю, тогда немцы против нас бросили 6-ю танковую армию СС в которую входило одиннадцать танковых дивизий... Секешфехервар мы все-таки оставили, отступили, но немцы прорвали нашу оборону, и дошли аж до самого Дуная... Во время этого рейда они захватили все госпиталя 4-й Гв.Армии, и перебили в них всех раненых... Ужас, что там творилось, день и ночь шли бои... Как я в тех боях выжил, до сих пор не понимаю...

Помню, когда отступая проходили через Секешфехервар, венгры на нас сверху из домов чего только не бросали... В те дни нас почти не кормили, и я заскочил в какой-то дом найти что нибудь из еды. Хочу выйти, а дверь уже заперта на ключ... Хорошо это был первый этаж, и я смог выйти оттуда через окно, но потом ребята говорили, что венгры так наших одиночных солдат ловили и убивали...

Отступили от города, но недалеко, в районе большого села Лавашберень нас остановили наши «заградотряды»

Н.Ч. - Насколько жестко они там «наводили порядок»?

Г.Т.И. - Ничего такого там не было, ведь мы отступали организованно, без паники. Просто они всех останавливали, и как-то организовывали оборону.

Когда мы там стояли в обороне, немцы продолжили свое наступление немного в сторону от нас, но и нам там тоже досталось... Три дивизии нашей армии, в том числе и наша, оказались в «мешке», нас почти окружили, а «горловина» этого «мешка» там была всего где-то километр...

А уже перед наступлением к нам, в этот «мешок» стали вводить подкрепления. Я столько войск и артиллерии в жизни не видел... Один раз, помню, как через эту «горловину» прямо строем шли сотни наших молодых солдат. Спросили их, откуда они: «9-я Армия с Карельского фронта».

Там перед наступлением мы дали такую дикую артподготовку, что не слышно было, что в метре от тебя человек говорит... Когда наступали, видели десятки брошенных немцами танков, у них видно закончилось горючее.

Вскоре меня там контузило: совсем рядом с нашим капониром взорвался снаряд, я потерял сознание, но мест в госпиталях после этих событий еще не хватало, отправить меня было некуда, и поэтому я остался в своей батарее. У меня сильно опухла шея, где-то неделю я не мог нормально двигаться, и меня просто возили на лафете пушки.

Сразу после войны был набор в военные училища, и на медосмотре спрашивали: «Есть ранения, контузии?» я честно ответил: «Был контужен», и всех поступавших отправили учиться, а меня «забраковали». Я очень хотел служить, поэтому в следующий раз на медкомиссии о той своей контузии умолчал, и она у меня по документам нигде не проходит. А уже когда я увольнялся из армии, то на медосмотре это дело обнаружили, выяснилось, что у меня тогда были сильно повреждены шейные позвонки, и меня стали спрашивать: «Как же вы служили после такой травмы?»...

Пошли в наступление и дошли до города Санкт-Валлентин в Австрии. Причем, я повторюсь, что после того как мы вошли в Венгрию почти каждый день у нас были бои. Помню, даже 8 мая меня отправили с донесением в штаб, и тут немцы начали сильнейший артобстрел. Видно они догадывались, а может уже и знали, что войне вот-вот конец, и решили перед капитуляцией выпустить по нам все свои боеприпасы... И вы знаете, вот я совершенно не помню, как нам объявили о Победе, чтобы мы ее как-то отметили. Но помню, что когда мы шли через эти австрийские Альпы, мы видели свежие могилы наших солдат с датами в конце мая, и даже июне, и я не мог понять, ну как-же так...

Дошли мы до этого Санкт-Валлентина, он стоит на Дунае недалеко от Линца. Мост был целый, и перед ним стояли тысячи единиц брошенной немецкой техники. За Дунаем была уже зона союзников, и немцы бросились сдаваться именно к ним, но американцы с техникой к себе не пускали, поэтому немцы ее всю и побросали...

Зато с той стороны на нашу сторону шли целые колонны освобожденных узников концлагерей, в том районе их было много, как я потом уже узнал, там совсем недалеко и «знаменитый» Маутхаузен... Причем, это были только европейцы: французы, итальянцы, греки, наших среди них я не видел... Потом через мост к нам пошли целые колонны пленных венгров, брали эти брошенные машины, и ехали на юг, их, наверное, уже там проверяли.

Нас там еще использовали для ловли немецких окруженцев, которые прорывались в американскую зону. Причем, я помню, что там мы ловили даже таких, которые попали в окружение еще в Ясско-Кишиневской операции. Представляете, сколько уже времени прошло, а они все выбирались к своим... С ними бывали стычки, в которых уже после победы гибли наши солдаты...

Н.Ч. - На передовой вам приходилось видеть командиров высокого ранга?

Г.Т.И. - Почему, приходилось. Командиром нашей дивизии был генерал-майор Цветков, он был очень боевой, пользовался большим авторитетом в частях, и я даже помню момент, когда в решающий момент одного боя, он лично повел солдат за собой. Причем, насколько я понял, что у него авторитет был не только у подчиненных, но и у командования, поэтому нашу дивизию ставили на самые опасные направления.

Чтобы кто-то из командиров ударил подчиненного, я таких случаев ни разу не видел и не слышал, хотя слышал, что во время отступления могли даже застрелить.

Н.Ч. - Насколько справедливо награждали в вашей части?

Г.Т.И. - Откуда я знаю? Видел, что опытные бойцы из моего расчета, воевавшие еще от Сталинграда, были награждены орденами «Славы». Знаю, что многих у нас наградили за Корсунь-Шевченковскую операцию, а командира первой батареи наградили даже званием ГСС, но это все было до меня. А так вроде с наградами нас не обижали, правда мы и воевали под конец войны. Вот я, например, пулемет в той разведке «заткнул» почти сразу дали «За отвагу», танк подбил, тут же наградили «Красной Звездой».

Н.Ч. - Вы подбили немецкий танк?

Г.Т.И. - Да, а разве я не рассказывал? Это было в период нашего отступления в Венгрии. Там как получилось? Три немецких танка шли по возвышенности вдоль наших позиций, я помню, что там были большие снопы из кукурузы, и видно они среди них маскировались, но я так удачно прицелился и выстрелил, что, наверное, попал одному из них прямо в боезапас, в общем он сразу взорвался...

Потом нас еще наградили медалями: «За взятие Будапешта», «За взятие Вены».

Н.Ч. - Вообще сколько немецких танков подбило ваше орудие?

Г.Т.И. - Я точно помню про два. Один мы уничтожили еще в старом составе, и еще один в новом.

Н.Ч. - Что вы можете сказать о 76-мм орудии?

Г.Т.И. - Я могу дать только самую высокую оценку: исключительно хорошее, очень надежное орудие. У нас за все то время, чвто я воевал, не было ни единой поломки. У нас была модель 1943 года с удлиненным стволом, но силами расчета это орудие можно было достаточно легко переместить.

Н.Ч. - Приходилось катить орудие за наступающей пехотой?

Г.Т.И. - Да, особенно часто приходилось это делать в Венгрии, там же день и ночь шли бои, и мы должны были обеспечить поддержку пехоте. Ведь наши позиции были почти сразу за пехотинцами, ну может, метров сто от силы нас разделяло.

Н.Ч. - Сколько человек находилось у орудия во время боя? Была взаимозаменяемость? Основная цель вашего орудия в бою, кто ее выбирал?

Г.Т.И. - Во время боя у орудия всегда находилось пять человек: командир расчета, наводчик, заряжающий и два подносчика снарядов. Взаимозаменяемость у нас была, т.к. во время различных работ, одновременно шло и обучение. Когда еще мы стояли в обороне у Оргеева, меня там наши «старички» хорошо натаскали. Ведь меня потом назначили наводчиком, без всякого дополнительного обучения.

Основная наша задача и цель на поле боя - немецкие танки. Непосредственно цель в бою указывал командир орудия. Командир батареи располагался посередине, т.е. между 2-м и 3-м орудием.

Н.Ч. - Кто выбирал позицию для орудий? Делали запасные, ложные позиции?

Г.Т.И. - Позиции орудиям, наверное, назначал командир батареи, я уже точно не помню. Запасные позиции вроде бы мы не делали, я такого не помню. А вот ложные мы делали когда долго стояли в обороне под Оргеевым, и бывали случаи, что немцы эти позиции бомбили.

Н.Ч. - Рисовали звездочки на стволах орудий? Зимой орудия перекрашивали?

Г.Т.И. - Нет, звездочек у нас никто не рисовал, и зимой орудия не перекрашивали, они все время были зеленого цвета.

Когда мы подошли к Бичке у нас было много опытных, награжденных солдат, но чтобы какой-то расчет выделяли как самый опытный, самый заслуженный, у нас такого не было.

Н.Ч. - Какие снаряды вы использовали? Всегда они были в достаточном количестве или случалось что их не хватало?

Г.Т.И. - Снарядов у нас всегда хватало, перебоев в их поставке не было ни разу. Мы использовали осколочно-фугасные, фугасные, бронебойные и подкалиберные снаряды. Кумулятивных, шрапнели и картечи у нас никогда не было. И всегда мы оставляли НЗ.

Н.Ч. - Премию за подбитые танки платили? Вообще деньги на фронте вы получали? Говорят за границей даже валюту выдавали.

Г.Т.И. - Вот про денежный вопрос я вам ничего не скажу, не помню уже, что там было.

Н.Ч. - Как вы можете оценить немецкие танки?

Г.Т.И. - Конечно, их новые танки «Тигр» и «Пантера» были очень опасными соперниками. Мощные орудия, хорошие прицелы, но ничего, и их успешно уничтожали. Мы неоднократно проходили через места где видели по десять-двадцать сожженных танков с обеих сторон... В одном таком месте я даже как-то забрался в один подбитый «тигр», и немного посидел внутри. Бросилось в глаза, что по сравнению с нашими танками в них было просторнее, и хорошие условия для работы экипажа.

Н.Ч. - Политработники лично у вас пользовались авторитетом?

Г.Т.И. - Как вам сказать. Я же был простой деревенский парень, когда пришел в армию, жизни, ничего не видел, даже на поезде ни разу не ездил, а тут столько всего нового, столько событий. И даже присутствовать на комсомольских собраниях мне было очень интересно. Поэтому, как некоторые другие ветераны, я не могу сказать, чтобы что-то у меня вызывало раздражение или недовольство. Ничего такого у меня не было.

Но, конечно, патриотическая работа велась тогда очень сильно. Я же был и пионером, потом в комсомол вступил, и хотя даже у нас в совхозе были репрессированы несколько людей, вера в советскую власть у нас не пошатнулась. Каких-то разговоров против Сталина или партии мне ни разу слышать не довелось.

Н.Ч. - А с особистами вам довелось сталкиваться?

Г.Т.И. - Мне нет. Даже когда нашу батарею тогда разгромили, то меня никуда не вызывали, и не допрашивали, и даже нашего командира батареи Елисеева, насколько я знаю, тоже. Когда под Секешфехерваром нас остановили «заградотряды», то и там тоже все было спокойно, никого там для острастки не расстреливали.

Вообще мне повезло, лично ни разу не довелось присутствовать при показательных расстрелах, хотя такое практиковалось. Например, когда к нам однажды пришло пополнение из запасного полка, то люди рассказывали, что перед самой отправкой на фронт перед их строем показательно расстреляли трех человек... Я запомнил, что один из них был «самострел» из западной Украины, а со вторым вообще произошла чудовищная на наш взгляд несправедливость. Это был какой-то старший лейтенант, который во время наступления проходил совсем недалеко от своего родного села. Естественно, что ему захотелось туда заскочить, и навестить своих родных, но когда он вернулся в свою часть, то его «выставили» дезертиром, и показательно расстреляли...

Н.Ч. - Насколько было распространено такое явление как «самострелы»?

Г.Т.И. - Я лично, ничего такого не видел, но по рассказам других солдат знал, что такие факты были.

Н.Ч. - С «штрафниками» доводилось сталкиваться?

Г.Т.И. - Ни разу их вообще не видел, и людей прошедших «штрафную роту» не встречал.

Н.Ч. - Кто на фронте был самым близким вашим другом?

Г.Т.И. - Вы знаете, хотя на людей мне везло, но вот слишком близко я так ни с кем и не подружился. Начали мы служить с моим односельчанином в одной батарее, но вскоре его перевели в самоходный дивизион. В моем расчете были хорошие люди, которые прекрасно ко мне относились, но они были значительно старше меня. До сих пор меня мучает вопрос: что с ними стало, какова их судьба, погибли ли они в том бою, или попали в плен?..

А ведь у нас в артиллерии не было таких потерь как в пехоте, и люди успевали близко познакомиться, подружиться, а вот в пехоте... Да, честно говоря, ведь кроме солдат своей батареи я вроде и не знал никого больше. Ведь постоянно находишься только с ними, постоянно чем-то занят.

Н.Ч. - Чью смерть вы переживали больше всего?

У меня был такой случай: там же в Венгрии ночью мы стояли возле какого-то озера, было очень тихо, даже слышали как гуси кричат... И тут вдруг слышим выстрел немецкого танка, и одновременно взрыв... Одним этим разрывом убило и весь расчет соседнего орудия, с их командиром взвода, помню, что он был еврей, и их лошадей... Нас послали вытащить орудие, мы с трудом это сделали, а потом уже когда сели отдохнуть, я открыл замок, и увидел, что внутри был снаряд. Мне стало не по себе, ведь когда мы тащили это орудие, то могли случайно нажать на спуск, а вокруг же были люди, и точно бы кого-то убило... Пока разбирались с этим орудием, видели, что вдалеке от нас, по пригорку, перебегали немцы, но мы на них не обращали внимания, ходили в полный рост, нам казалось, что они очень далеко. И тут они начали по нам стрелять, вокруг засвистели пули, и совсем рядом от меня вдруг упал узбек из нашего расчета, и почти сразу умер... А ведь только что он стоял рядом со мной... Тогда мы развернули орудия, и прямой наводкой начали стрелять.

В одном месте в Венгрии мы проходили мимо поля на которое свозили похоронить тысячи погибших солдат, и наших, и немцев... Целые «кучи» из них были навалены... Эти тяжелейшие картины я помню очень ярко...

Н.Ч. - Погибших солдат из вашей батареи кто хоронил?

Г.Т.И. - Насколько я помню, мы сами ни разу никого не хоронили, этим занималась похоронная команда.

Н.Ч. - У вас тогда не было ощущения, что мы воюем с неоправданно большими потерями?

Г.Т.И. - Тогда мы так не думали, это ведь только сейчас мы многое узнали... Видели, конечно, ошибки, и даже тогда понимали, что многое у нас планируется и делается в расчете на русское авось да на «ура»...

Н.Ч. - В бога на фронте вы верить не стали?

Г.Т.И. - У нас мама была очень религиозная, и когда мы были маленькие она нас водила в церковь. Но все-таки в школе нас уже воспитывали атеистами, это дело не поощрялось, но я всегда говорю так: что на войне я остался жив только благодаря маме, видно она за меня очень сильно молилась...

Н.Ч. - Были у вас на фронте какие-нибудь приметы, предчувствия?

Г.Т.И. - Нет, лично у меня ничего такого не было.

Н.Ч. - Бывали случаи, что к вам присылали на пополнение солдат, которые совсем не говорили по-русски?

Г.Т.И. - Бывало такое, но нечасто. Это были люди из Средней Азии, Молдавии, вообще нашу дивизию очень часто пополняли молдаванами. Но ничего, как-то на руках объяснялись, и в боевой обстановке люди очень быстро учились.

Н.Ч. - Вши у вас были на фронте? Как часто удавалось помыться, постираться?

Г.Т.И. - Насколько я помню, вши у нас были постоянно. Боролись с ними известным способом: прожаривали одежду на специально приспособленной бочке. Но вот совсем не помню, чтобы нам хоть раз централизованно организовали баню, все время самостоятельно как-то мылись.

Н.Ч. - Как кормили на фронте, спиртное часто выдавали?

Г.Т.И. - Кормили нас нормально, но это ведь еще и от разных факторов зависит. Как я уже рассказывал, когда мы пять месяцев стояли под Оргеевом, то нас кормили только раз в сутки по ночам, потому что немцы с высот все прекрасно видели, и стреляли на любое передвижение. При напряженных боях в Венгрии тоже случалось, что было не до организации регулярного питания. Но там же, в Венгрии, у нашех поваров не болела голова из чего нам готовить, продуктов и всякого домашнего скота там было море, почти в каждом доме было вино.

Насколько я помню, водку нам выдавали по праздникам, а в зимнее время, может быть даже каждый день. Но я тогда почти не выпивал, молодой был совсем, и отдавал свою водку старшим товарищам. Помню, как Фролов и Старцев «для усиления эффекта» сливали водку в котелок, крошили туда хлеб, и ели эту смесь ложкой. Но перед атакой мы не пили, ни разу такого не было.

Про то, что немцы специально оставляют технический спирт нас предупреждали, и я слышал о таких случаях, но сам ни разу не видел.

Н.Ч. - С формой не было проблем, одевали вас хорошо?

Г.Т.И. - Форму мы почти не снимали, и я что-то не помню, чтобы нам ее заменяли. Я ходил в гимнастерке, вместо шинели мне выдали ватник, а на ногах ботинки, причем обмотки я нормально наматывать так и не научился, они у меня постоянно разматывались. Касок мы не носили вообще, и я даже не помню, чтобы нам их выдавали. Я нашел где-то танкистский шлем, и часто ходил в нем.

А когда мы ходили в ту разведку, то я помню, что на мне тогда были «штатские» штаны, которые я нашел в каком-то доме, потому что мои совсем порвались, а новые не выдавали.

Новую форму нам всем выдали перед тем, как мы должны были всретиться с американцами. Выдали все новое, и впервые нам тогда выдали кирзовые сапоги, в них мне ходить понравилось больше чем в ботинках. Но с американцами мы так и не встретились, были через реку друг от друга, но когда мы подходили к этому Санкт-Валлентину, то американские самолеты летали над нашей колонной очень низко, мы даже лица летчиков видели, качали нам крыльями.

Н.Ч. - Ваше впечатление от заграницы?

Г.Т.И. - Конечно, у меня, совсем подростка, который и из своей деревни далеко не уезжал, было много впечатлений. Красивые города, отличные дороги. Поразило изобилие в Венгрии, в каждом деревенском хозяйстве было полно скота, много еды, там мы, конечно, отъелись немножко...

Н.Ч. - У вас были какие-то трофеи? Посылки домой посылали?

Г.Т.И. - Солдатам разрешалось посылать домой посылки по 5 кг в месяц. Я послал две посылки из Австрии, но я помню, что когда у нас появилась такая возможность, то особого выбора, что послать уже не было. Я послал какой-то отрез материала, часики сестре, а отцу я нашел такой красивый костюм, как у лесника.

Н.Ч. - Говорят, что многие офицеры этим злоупотребляли?

Г.Т.И. - Было такое. Я, например, помню, что начальник артиллерии нашей дивизии вывез из Амштеттена легковую машину, несколько мотоциклов, другое имущество. Но вообще многие из старших офицеров вывозили какое-то имущество. Это было, конечно, некрасиво, ведь они этим занимались особо не таясь, об этом многие знали... Но не все офицеры себе такое позволяли, потому что я помню, что наш командир батареи вообще ничего не вывез.

А уже когда я учился в Киеве в училище, то к нам прислали нового начальника учебной части, и нас направили разгружать его имущество. Приехал из Германии полковник, который привез с собой целый вагон-пульман, набитый разными вещами, и мы человек 15-20 курсантов, чуть ли не сутки разгружали его имущество...

Н.Ч. - Вам довелось воевать только против немцев?

Г.Т.И. - Нет, еще довелось повоевать и с венграми. Согласен с другими ветеранами, они были такие же упорные и жестокие как и немцы. Против рымын мне воевать не пришлось. Но мы на них насмотрелись в Молдавии, когда они тысячами сдавались в плен. Было видно, что это простые крестьяне, которым эта война совсем не нужна.

Н.Ч. - Как вы можете оценить немцев как солдат?

Г.Т.И. - Они были очень грамотные и подготовленные.

Н.Ч. - После того, что вы насмотрелись на фронте, особенно после того, что вы лично видели в венгерской деревушке Вереб, у вас не появилось желания не просто победить, но и отомстить?

Г.Т.И. - Нет, даже после всего того, что я видел, желания «отомстить по-настоящему» ни у меня, ни у других солдат не появилось. За все время на фронте я ни разу не видел, чтобы над пленными издевались, или тем-более, чтобы их убивали.

Н.Ч. - Из вашей семьи еще кто-то воевал?

Г.Т.И. - Старшим из моих братьев был Борис 1921 г.р., он был гордостью нашей семьи. Умница, круглый отличник, высокий, красивый. Он учился на военного врача в Казанской школе санитарного-инструктора, даже адрес училища у нас сохранился ул.Карла Маркса,76. Мы потом делали запрос, но единственное, что нам удалось выяснить, что в июне 41-го его отправили на фронт, и больше о нем ничего не известно... Ни одной весточки от него мы так и не получили... Мама до самого последнего дня своей жизни верила, что он жив, и ждала его... Так хочется хоть что-то узнать о его судьбе... Хоть где его могилка...

Н.Ч. - Часто потом вспоминали войну? Что вспоминаете в первую очередь?

Г.Т.И. - Конечно, вспоминал. Прежде всего как было тяжело, в каких условиях мы тогда жили, через какие лишения прошли... Эти тяжелейшие бои под Секешфехерваром, когда немцы на нас наступали и днем и ночью, честно говоря, даже и не надеялся в тех боях остаться живым...

Н.Ч. - Как сложилась ваша жизнь после войны?

Г.Т.И. - Когда закончилась война нас направили в австрийский городок Амштеттен, где мы пробыли где-то год, потом нас перебросили в венгерский город Печ, где мы тоже были около года, и только потом нас отправили на Родину, под Черкассы. Там нашу дивизию расформировали, и я попал служить в батальон химической разведки Киевского военного округа, и уже оттуда попал учиться в Киевское танково-техническое училище имени Тимошенко. Окончил его в 1951 году и до 1972 года служил в советской армии, ушел в запас в звании майора.

Осели мы в Кишиневе, работал в разных местах. Есть дочка, внучка.

Интервью и лит.обработка:Н.Чобану


Читайте также

Собрались командир полка, начальник штаба, я. Сидим, думаем. Я говорю: «Здесь нас шлепнут, там нас шлепнут, но там хоть свои шлепнут». Командир полка: «Тебе что, легче будет, если свои шлепнут?» Но все равно, делать нечего… Я приказал замки орудий утопить, кое как переправились, ночь блудили, вышли к своим. Нас в окопы посадили, а в...
Читать дальше

Подкалибрный снаряд, выпущенный в упор попал под нижний обрез башни. "Тигр" не загорелся, но экипаж попытался выскочить. Пулеметная очередь докончила дело...

Читать дальше

Летом 1944 года кромешный ад пришлось переживать вторично. Жара до 30 градусов. Атаковать приходится сквозь лесные завалы, которые при нашем приближении немцы подожгли. Пламя, как в доменной печи! Едкий дым до нестерпимой боли "выедал" глаза... И в этом кошмаре, да к тому же под вражеским обстрелом мне - наводчику - нужно точно...
Читать дальше

Прибегаю на позицию, все раскурочено, народ побитый. Елки- палки, гляжу, а там - танков туча. Я вниз бегу, вижу - ездовые. Стали мы отходить по балке. Лошадей всех поранило. Оставили лошадей. Он бомбит. Залезаю на бугор. Там ездит одна бронемашина с белым флагом, чтобы мы сдавались. А танки нас окружили, и чтобы прорваться к...
Читать дальше

В это время подходит дивизион "Катюш". Если бы у меня время было, я бы сразу убрал оттуда свою позицию. "Катюши" сделали залп, на машины и ушли. А немцы подняли 9 Юнкерсов бомбить дивизион, а дивизион смотался. Они на батарею. Был переполох!

Читать дальше

Никогда не смог забыть ту поляну среди леса перед селом Яблуновка Она была плотно покрыта телами убитых бойцов. В большинстве своем они были в домашнем. С мешками за спинами. Не у каждого было и оружие. Очевидно, немцы посекли их из пулемета с противоположной опушки леса...

Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты