Марков Николай Дмитриевич

Опубликовано 28 марта 2007 года

22878 0

Родился я в Москве, 19 марта 1925 года. Семья у нас была большая - семь человек детей. В 1941 году мой старший брат заканчивал десятый класс 605-й школы в Марьиной Роще, - а я учился в 8-м классе 241-й школы, находившейся рядом, на Шереметевской улице. Выпускной вечер у брата должен был состояться в ночь с 21 на 22 июня. А так как мы дружили с этими ребятами-десятиклассниками, то нас тоже пригласили к ним на праздник. Гуляли до шести утра - здорово было! Пришли домой, легли спать, нас будят: "Ребята, вставайте, война началась".

Что изменилось в Москве с началом войны? Все изменилось. Все продукты исчезли. Раньше в магазинах икра стояла в бочках, на полках были засиженные мухами крабовые консервы, хлеб - пожалуйста, мясо - тоже. Через месяц ничего не стало, ввели карточную систему. Цена буханки хлеба, как и бутылки водки на "черном рынке" дошла до 1000 рублей.

Когда начались налеты на город, нас старшеклассников заставляли лезть на крыши, сбрасывать зажигалки. Запомнилась конечно и паника 16-го октября. Вся Москва не работала, все брошено, начали грабить мастерские, склады, магазины… помню еще кипы сброшенных немецких листовок, в которых они призывали сдаваться в плен…

Надо было как-то выживать, и я пошел на работу в прокуратуру СССР, рабочим. Грязную работу делать, - таскать всякие грузы, и прочее. Зато я получил рабочую карточку, на которую давали 800 граммов хлеба. Служащим на карточку - 600 грамм, а детям - 400. Зимой 1941/42 года голодно было. Все подтянулись, худые стали, суровые, но не озлобленные - понимали, что идет война. Тогда действительно был общий патриотический настрой у людей.

В конце октября, когда немец уже подходил к Москве, по линии домоуправления собрали всех, подростков и направили на Северо-западный фронт в район Дмитрова, - строить заградительные противотанковые сооружения. Два месяца валили лес, делали противотанковые завалы. Фронт был недалеко: летали "Рамы", обстреливали нас, мы прятались. Условия, конечно, были дикие. С нашего Дзержинского района было тридцать человек, и мы все жили в школе. Снег рано выпал, в ноябре месяце уже морозы ударили. И вот, встав в пять часов утра, мы на лыжах семь километров шли на место работы. Суточная норма на бригаду из 5 человек (2 пилы и 1 топор) 125 орней, и чтобы корень был не меньше 25 сантиметров. Сделаешь, - тогда пайку получишь. Никаких там обедов! Только хлеб давали черный, замерзший. Потом идёшь обратно, возвращаешься в темноте. Вот так мы жили в этой школе: ни бани, ничего не было. Обовшивели все. А когда наши пошли в наступление, то примерно десятого декабря нас отпустили домой.

Меня призвали 2 января 1943 года. Сначала хотели направить в училище, но почему-то направили учебное подразделение первой запасной горьковской стрелковой бригады. Погрузили примерно сорок человек москвичей в телячьи вагоны, которые не отапливались, ничего и повезли. Эшелон от Москвы до Горького шел четверо суток. Проедем 100 километров, дров нет. Бригада в лес - чурбаки в тендер. В Горьком нас и еще примерно шестьдесят человек призывников из Ярославской области разместили в Красных казармах.

Я попал в учебную батарею 45-мм пушек. Занятия шли по 12 часов в сутки - давали общевойсковую, артиллерийскую, огневую подготовку... Зима 1943 года, январь месяц. Едем через Волгу на полигон в Бор. Командиром взвода у нас был лейтенант Притуляк - . боевой офицер, комиссованный после ранения. Вот он нас гонял: "Танки справа, орудия к бою!", - развернулись - "Отбой!" - проедем немного - "Танки справа!... Танки с тыла!.... Танки слева!". Пока доедем до полигона - умаемся. А кормили! По третьей норме - 600 грамм хлеба, баланда, ведро мерзлой картошки на 16 человек… Хлеб веревочкой делили. Все хотели горбушку... Я за один месяц похудел сразу на 13 килограмм.

Однажды я был дежурным по батарее, сменился и отдыхал. Меня вызывает дежурный по части: "Товарищ Марков, вот вам тридцать два человека штрафников, которые судом осуждены в штрафные роты. Их требуется отвезти в Моховые Горы". А там, в Моховых Горах, были землянки, где штрафников собирали в маршевые роты, и направляли на фронт. А я же пацан был, я не знал, что такое конвоирование: "А как?" - "Ты возьмешь своих солдат, вот вам винтовки, вот вам патроны. И ведите их туда". А ведь эта деревня была на другой стороне Волги и чтобы перебраться надо было плыть на речном трамвайчике. В общем, взял я еще троих солдат, построил штрафников, положил в сумку их дела, скомандовал: "Шагом марш!" и мы пошли. Один солдат идет впереди, два сбоку, и я сзади. Конвоировать так конвоировать! Пришли к реке, - а там народу полно: бабки приехали в Горький с той стороны Бора на базар, что-то продать, что-то купить. Я вошел на дебаркадер: "Прошу всех покинуть дебаркадер, стрелять буду!" Подошел к капитану корабля, говорю: "Куда он идет? До Бора довезет?" - "Довезет", - "У меня 32 человека штрафников", - "Сажай их в трюм". Посадил их в трюм, поставил солдат на верхней палубе, бабки расселись - и поплыли мы.

Дошли мы до места, торговки вышли. Высадили мы наших подопечных. Один говорит: "Старшой, дай нам барахло, что на нас продать. Нас все равно переоденут. Мы сейчас на свои вещи лепешек у бабок наменяем", - "Пожалуйста, но через 15 минут чтобы все стояли здесь". Им некуда бежать - место открытое, песок везде: с одной стороны Волга, верху на обрыве сосны стоят. Они там с бабками поторговали, поторговали, те набрали кто пиджак, кто брюки, кто рубашку - все обменяли, потому что нечего было носить, это же было дикое время. "Становись! Пошли!". И мы 3 километра шли 3 часа! "Старшой, мы поссать хотим", - "Ну, поссыте, ребята", - "Кушать хотим", - "Давайте, кушайте". Что тут скажешь, - прикладом же бить не будешь. Они все мужики опытные, с 10-го, с 15-го годов, уже были на войне. Некоторые ведь по глупости попали в эту штрафную роту. Я же посмотрел их личные дела. Отстал от поезда: суд решил - 10 лет с заменой на 3 месяца в штрафной роте. Вот так! Но были и те кто был осужден за бандитизм, воровство и прочие преступления.

Привез я их туда, там стоит палатка, и дежурный у палатки: а остальное землянки. Пока я с дежурным разговаривал, они тут, - раз, разбежались, и нет моих солдат. Они растворились в этой массе, друзей-приятелей там встретили, - а там уже тысяча человек. "А где твои? Ну ладно, найдем…" Я отдал документы и уехал. Господи, вот наказание было!

В Горьком я познакомился с одним парнишкой из города Углич, Костей Конахистовым. Мы с ним спали на одной двухъярусной кровати. Все курсанты страдали недержанием мочи от недоедания. Поэтому менялись местами: то я внизу - он меня обоссыт, то я наверху - его обоссу.

Из Горького, в июне месяце 1943 года, нас направили на Курскую Дугу. Я попал в пехоту. В 5-ый Гвардейский воздушно-десантный полк 2-й Гвардейской воздушно-десантной дивизии. Так что воевать я начал пехотинцем. А командир взвода Притуляк, взял Костю к себе на батарею 45-мм пушек. И вот на фронте Костя был в батарее, а я рядом в пехоте: "Костя, как дела?" - "Да нормально". Потом из одного боя выхожу, у ребят спрашиваю: "А где мой брат Костя?" - "Он ранен в живот…". Я прихожу в роту, говорю: "Ребята, Костю убили. Давай помянем его, выпьем по 100 грамм". Выпили мы по 100 грамм, - и вперед, на Запад. Я уже и забыл о Косте. Война закончилась, прошло 35 лет, - и вот в сентябре 1978 года совершенно случайно мы встретились… Смотрю, - он седой. Мы обнялись, заплакали. Оказывается, его ранило, он попал в госпиталь, а 1944 году его комиссовали.

Помню ли я свой первый бой? Помню, конечно, - это был ночной бой под Курском. Мы пошли в атаку, и немец положил нас огнем. Мы залегли, темнота кругом. Командир батальона кричит: "Вперед, вперед!" Пули свистят, трассирующие пули летят. Такое состояние было... Идти на огонь никто не хочет, - все лежат, закопались. А у меня не было лопаты. Хоть носом копай землю! Я решил, что коли жив останусь, лопту сбе найду. Потом в одной деревне я нашел здоровую совковую лопату. Черенок пополам сломал и первое время так и носил совковую лопату, пока не нашел нормальную малую саперную. После этого я лопату никогда не бросал, потому что это была твоя жизнь - идешь, она у тебя к вещмешку прицеплена, как только остановились, так сразу окапывайся. Это закон. Только так: у тебя должна быть лопатка, винтовка в порядке, и ты должен четко знать свою задачу, а остальное - судьба. Так вот возвращаясь к первому бою, командир взвода говорит: "Марков, иди к командиру роты. Скажи, что мы не можем идти вперед, потому что немец накрыл нас огнем". Я ползу назад по-пластунски, смотрю, - лежит солдат. В свете немецкой ракеты я вижу, что у него осколком всю грудь распороло. Он ничего не говорит, только мычит. Я его перебинтовал, а он так и лежит, ничего не говорит… Вообще я крови боялся с детства. А в пехоте настолько привык… Там сидишь в окопе, кушаешь. Снаряд рядом разорвался, земля тебе в котелок - так ложкой откинул её, и дальше ешь. Все грязное, руки помыть негде. Перевязываешь товарища - всё в крови, сплошная антисанитария. По возможности мы, конечно, пытались содержать себя в чистоте, но не всегда удавалось….

Я выполнил задание, вернулся, и всю ночь мы пролежали под этим огнем. Кое-как окопались (мне дали лопату). Потом включилась артиллерия, побила их огневые точки, и мы пошли вперед.

Освободили Орел, Белгород, Курск, а потом вошли на Украину. В 43-ем году воевать уже умели. Прежде чем послать пехоту вперед, сначала передний край обработают всеми видами оружия. И артиллерия, и авиация, и танки пойдут. Не то, что 1941 или 1942 года, когда пехотой закрывали дырки! Да и пехота была уже подготовлена, уже научились командиры воевать. Если стояли долго в обороне, то делали так: вот наш передний край, а вот немецкий передний край. С помощью аэрофотосъемки, с помощью разведчиков, определяли где огневые точки, где минные поля и прочее. Подразделения, которые должны были прорывать оборону, отводили в тыл, создавали им примерно такую же обстановку, - и командиры на местности отрабатывали вопросы боя. Уже было не просто так: "Давай, вперед!" Хотя и самодуров , гнавших людей: "Давай, вперед, поднимайся!" хватало…

Оружие какое у меня было? Сначала с винтовкой воевал, а потом был ППШ и пистолет ТТ. Как-то раз у меня автомат отказал, и я взял винтовку. Стреляю, а пуля клюет около носа. Что такое? Не пойму. Посмотрел в канал ствола, а он дугой. Я эту винтовку, конечно, выбросил, нашел новую. С этим проблем не было. Гранаты у нас были, но в основном мы ими рыбу глушили. Ведь что такое гранаты? Это тяжесть. Ночью, когда ты совершаешь 30 километровый марш, ты идешь и спишь. Остановилась колонна - ты падаешь. Для того, чтобы поднять солдат, командиры бегали, пинали их ногами: "Поднимайся!" На пределе возможностей люди воевали. Так что гранаты хороши в обороне, а так их таскать с собой не будешь - выкидывали их - у тебя ведь и так запас патронов, паёк, запасное белье, котелок, лопата. Тяжело…

Если говорить какое оружие мне нравилось, то конечно наша мосинская винтовка 1890/30. Она была безотказной. Если затвор в песке, его вытащил, прочистил и дальше стреляй. У неё пуля сохраняет убойную силу на 5 километров, а у ППШ, ППС - 400-500 метров, да и прицельная дальность - 150 метров. К тому же ППШ и ППС, - это оружие очень капризное. Когда мы только ехали в эшелоне на фронт, мы потеряли двенадцать человек из-за неправильного обращения с оружием или случайных выстрелов.

Всего я участвовал в 13 атаках. Тогда как было? Немцы отступают, но в деревнях создают заслон. Чтобы выбить его, посылают роту или батальон. Мы наступаем, а он тебя сечет. Движение вперед и ведение огня было плохо организовано. Солдат бежал, "ура" кричал, но не стрелял. Вот это было плохо. Сколько мы людей-то потеряли! Пошли 50 человек, а вышло 20. Раненые, убитые... Война это… не спрашивай! К сентябрю в моем взводе не осталось тех, с кем я начинал. Все время шло обновление, ротация. И я не могу сказать, что была какая-то группа "долгожителей". Нет, не было.

Мы были в 30 километров от Киева, в районе Бровары, когда я пошел в свою 13-ю атаку. В ней меня ранило. Пуля попала в пах слева. Я очутился в госпитале. Там меня подлечили и снова направили на фронт. Причем нас сначала направили на пересыльный пункт в районе Житомира в батальон выздоравливающих и там ещё лечили немножко (у кого рука не зажила, у кого нога, то-сё, пятое-десятое)... Нас было сто сорок семь человек в батальоне выздоравливающих. Как-то мы сидели на пригорке. Рядом церковь. Солнце греет.... Видим - закончилась обедня, старушки все вышли, и выходит батюшка: "Во славу русского оружия я вам отслужу обедню". И мы зашли, все 147 человек, всех национальностей, - и узбеки, и грузины, и евреи. Поп как закатил нам проповедь! Вот это была действительно пропаганда! Никакого политработника не надо, - а надо такого попа! Я до сих пор помню, как он выступал: "Этого супостата надо гнать! Он осквернил нашу землю!.".

На этот пункт приехали "покупатели" с армии, говорят: "Нужны солдаты для пополнения полка". Я думаю: "Хватит. Я в пехоту не пойду, только в артиллерию". Почему? Потому что я потопал в пехоте от Курска и почти до Киева! Там было ясное ощущение, что тебя рано или поздно либо убьют, либо ранят. А потом… Ну невозможно уже было! Ноги все в крови. Всё на себе тащишь. Палаток не было: дождик идет, мокрый, некуда спрятаться. Ты в поле, и никуда не уйдешь, а если уйдешь, - дезертир. Это было очень тяжело. Зато все работали на пехоту: пехота - царица полей…

Мы в учебном полку прошли хорошую артиллерийскую подготовку, так что я знал и типы снарядов и мог подготовить данные для стрельбы.. И вот сидят два старших лейтенанта и капитан: "ВУС какой у тебя?" - "ВУС седьмой. Артиллерист", - "Отметка 28, где батарея?", - "Слева-спереди", - "Какие ты знаешь снаряды?", - "Бронебойный, осколочно-фугасный, подкалиберный", - "Хорошо, будешь служить в истребительно-противотанковом полку". Ёп! Я думал хоть немного подальше от передовой повоевать…

Направили меня в 3-ю батарею 163-го отдельного истребительно-противотанкового артиллерийского полка заряжающим орудия. Полк был разбит под Винницей, потерял всю материальную часть и почти 90% личного состава. Ребята, что остались в живых и пришли на формирование, говорили, что там шли очень тяжелые бои. Переформировывались в Житомире. Получили личный состав, материальную часть (пушки ЗИС-3 и грузовики "Студебеккер") и вскоре своим ходом поехали на фронт. Двигались мы колонной. Впереди ехали разведчики и командир полка. Вдруг на встречу нам выбежал мужик. Колонна остановилась. Он представился как секретарь сарненского райкома: "Бандеровцы меня хотели поймать, но я убежал и три дня по болотам скитался. У них здесь в полтора километрах лагерь". Его задержали, командир полка приказал командиру батареи: "Капитан Басаргин, давай туда разведчиков, выясни, что там". Этот Басаргин был подполковником, командиром бронепоезда. Где-то он проштрафился, его разжаловали до капитана, направили в полк командиром батареи. Отчаянный мужик! Слышим: "Та-та-та" - наших обстреляли. Басаргин развернул батарею, пристрелял орудия и беглым огнем накрыл этот лагерь. Оказалось, что в нем находилось почти сто пятьдесят человек бендеровцев. Там у них были артиллерийские склады, жилые блиндажи, 37-мм и 45-мм пушки, продукты, спирт, - после боя мы всё это быстренько "приватизировали", и поехали дальше.

С февраля по июнь 44-го мы стояли в обороне под Ковелем. А в обороне что? Каждый день копай! Только заняли огневые позиции, сразу надо вырыть окоп для орудия - шесть кубометров, потом для себя окоп, для наводчика, для заряжающего, ход сообщения. Сколько мы земли перекидали! Под Ковелем к нам пришли ребята с Западной Украины. Помню один из этих новобранцев хороший такой украинец, высокого роста, симпатичный, лет тридцати пяти, нелепо погиб. Мы стояли у орудия. Слышим - мина летит. Крикнули: "Ложись!" А он побоялся испачкать шинель, - там такая грязь была... В последний момент он всё же стал падать, но осколок мины попал ему в грудь...

С этим пополнением пришел к нам солдат по имени Петр Андреевич Перетятько, 13-го года рождения с хутора Дубровка, Черниговской области. Перед войной он командовал батареей, прошел финскую и польскую компании. В 1941 году он со своей батарей стоял на Буге. Их полк разбили, и они с одной пушкой стали выходить из окружения группой в 12 человек. Попали в плен. Сидел в Кошарах, в Польше. Бежал, но его поймали, повесили на дыбу, нарезали из кожи ремней и бросили. Военнопленные его выходили. Второй побег ему удался и он сумел добраться до своего дома. Когда Черниговскую область освободили в 1943 году, он пришёл к командиру полка и говорит: "Я такой-то, старший лейтенант, командир батареи. Был в плену, бежал", - "Ты знаешь что, пока некогда разбираться. Бери винтовку и становись в строй". Ему дали винтовку, он встал в строй и пошел в бой. После боя его вызвал командир полка и говорит: "Давай, подавай на восстановление звания". - "Я не хочу воевать офицером, хочу воевать рядовым!" Потом его ранило, и вот он после госпиталя попал к нам. Это был действительно вояка! Самый настоящий пушкарь! Он говорил мне: "Кацап ты! Я тебя научу, как воевать нао!raquo; И он действительно нас, пацанов, учил, как надо воевать. Когда Петя вставал к панораме, то всё - от нее он не отойдет, какой бы обстрел ни был. Мы все заберемся в окоп, а он стоит. Был такой случай. У Петрова, солдат из Горького, шустренького парнишки, сапоги посносились, а там немцев много побитых лежало. Он пошел, и снял с убитого немца сапоги. Приходит и говорит: "Сапоги нашел!" Петя его спрашивает: "Где ты взял?" - "С немца снял". И тогда Петя направил на него автомат: "Где ты взял, туда положи. Ты знаешь, как это называется? Мародерство! Ходи босиком, но не бери". Вот такой был мужик! Петя был у нас негласный командир взвода. Официальным командиром взвода был "шестимесячный" младший лейтенант Мухин. Он ему говорил: "Муха, куда ты пушки поставил? Ты же задачу не выполнишь, и людей погубишь. Надо одну пушку поставить здесь, а одну здесь. Понял?" - "Так точно", - "Так давай и делай!" Когда мы с ним воевали, у нас ни одной небоевой потери не было, а в других батареях были. Спали мы с ним вместе - шинель под себя, шинель на себя, вроде и не так холодно.

Как-то раз решили устроить баню. Заняли хату, воды нагрели. Гимнастерки на прожарку. Моемся, а тут налетают "мессера". И устроили нам… В соседнем доме размещался штаб полка. Как я понимаю, они по нему били. Мы голые повыскакивали и в разные стороны. Я забился в какой-то шалаш. Бомба попала в штаб полка, убила начальника связи полка, связистку и заместителя начальника штаба.

Там же, под Ковелем, у нас разбило пушку, и мы воевали как пулемётчики - у нас же каждому расчету полагался еще и пулемет "Максим". Как это произошло? Очень просто. Мы стоим на переднем крае в обороне, немец тоже в обороне. Стрелять нельзя, чтобы не раскрывать свои огневые позиции. Для того, чтобы нам дать немножко практики, нас вытащили стрелять с закрытых позиций километров за шесть от передовой. Командир батареи увидел готовую огневую позицию для 122-мм гаубиц. Четыре окопа, ходы сообщения - всё было сделано капитально. Он решил на нее поставить батарею. Выслал на передний край взвод разведки с рациями: они нашли цель, подготовили данные. Все расчеты у своих пушек, но стреляет только первое орудие. После того как оно пристреляло цель, мы ввели на всех орудиях необходимые поправки и беглым огнем пять снарядов на орудие по цели выпустили. Попали там, не попали... Отдыхаем. Май месяц, хорошая погода. Мы ведь в тылу! Ходить в полный рост можно! Не стреляют! А то ведь все время ползком, под огнем… Сидим в блиндаже, накрытом соломой. Вдруг слышим, у немцев такой звук: "пок!" потом шум снаряда, разрыв перед нашими позициями. Прошло какое-то время. Опять звук летящего снаряда - и взрыв за нашей огневой: "Ребята, вилка! Разбегайтесь!" Мы разбежались. Немец положил еще два снаряда точно по огневой, а потом их дивизион, как ударил по нам! У нас никого не убило, никого не ранило, но две пушки вышли из строя. У нашего орудия взрывом снаряда, разорвавшимся между станин, разбило казенную часть. У другой пушки был разбит дульный тормоз. Только сделали перекличку - опять налет. То есть, мы выбрали огневую позицию, которую немец уже пристрелял. Она стоила нам одной пушки: нашей, у которой была разбита казенная часть. С нее свернули дульный тормоз и поставили на другую пушку - она продолжала стрелять, а мы с пулеметом воевали.

Кормили нас там пшенкой и американской тушенкой. Утром и вечером кто-нибудь из расчета ходил на кухню - днем уже не вылезешь. Три месяца пшенка и тушенка!! Это кошмар какой-то. Уже выворачивало. Желудком мучались... По ночам вылезали на поля, собирали невыбранную с осени картошку. По весне спасались зеленью.

Меня как-то послали за кашей. Одному на кухню скучно идти - все же почти пять километров и я зашел в соседний расчет, спросить, кто от них пойдет. Уже стало светать, я стоял на коленях и разговаривал со старшиной. Чуть-чуть приподнял голову и тут как бревном удар по затылку. Я как стоял на коленях, так и упал. Слышу, старшина говорит: "Ну, готов". Я приподнялся. Оказалось, что снайперская пуля пробила бруствер окопа и плашмя ударила меня по голове. Старшина ее поднял, еще тепленькую: "На, тебе на память".

В июне началось наступление. Стало более-менее нормально с питанием - трофеями разнообразили. Правда само население бедное было, да к тому же прижимистое. Поляки всё время говорили: "Курва его мать! Герман вшиско забрал!". Иногда заезжаем в какое-нибудь село: "Пани, дай воды", - "Нема", - "Воды, что ли, нет?", - "Вшиско герман забрал, остальное солдаты растащили". Уже ребята стали смеяться над ними. "Пани, триппер маешь?" - "Цо? Трохи было, герман взял, остальное солдаты на самоходах растащили".

На станции города Окунь стояли три эшелона, и в том числе один с трофейной техникой. Мы смотрим - на платформе стоят наши ЗИС-3, только перекрашенные в желтый немецкий цвет. На колесе одной из них написано: "Х…писал пленный такой-то". Мы ее скатили с платформы, пристреляли и опять стали артиллеристами.

В одном из боев, когда мы поддерживали наступающую пехоту, нам приказали продвинуться вперед. Мы подцепили пушку к "Студебеккеру", сами сели в кузов и поехали. Едем по открытой местности. Впереди деревня. Правее нас метров на сто идут два Т-34 и "Студебеккер". Мы сидим в машине, пули посвистывают. До деремни оставалось метров 600, когда из нее вышел "Фердинанд". Выстрел по "Т-34" - факел! Второй выстрел - второй факел! Третий выстрел - от "Студебеккера" только колеса вверх полетели. Все это на наших глазах. Понятно, что следующий выстрел по нам. Шофер развернул машину, мы соскочили, быстро отцепили пушку, два ящика снарядов выбросили и "Студебеккер" умчался. Расчет весь разбежался. Командир орудия сержант Нестеренко убежал метров за 100! Остались у орудия наводчик, я и Петя. Вот мы теперь цель для "Фердинанда" и жить нам осталось дай бог несколько минут. Наводчиком был трусоватый Кузнецов, с 18-го года, из Свердловска. Он встал к панораме, а у него руки трясутся. Я спрашиваю: "Ты чего дрожишь-то?" А у него психоз - он чувствует, что сейчас нам дадут. Петька подошел к нему, говорит: "Иди отсюда!" Как дал ему в ухо, тот через станину перелетел. Мне говорит: "Коля, давай бронебойный!" Выстрел! Я смотрю, куда трасса пошла, и говорю: "Петя, прямо по направлению хорошо, но выше". Тогда он говорит: "Ну-ка дай подкалиберный". Я дал подкалиберный. Он раз, - и этот "Фердинанд" загорелся! Мы с Петей сели на станину, смотрим друг на друга и молчим. Ведь мы знали, что сейчас нам капут будет! Вдруг кто-то спрашивает: "Кто стрелял?" Я поворачиваю голову, смотрю - майор, заместитель командира полка. Оказывается, он сидел рядом в окопе. Как он там оказался, я не знаю… фамилии его не знал, нам до начальства не интересно было ходить, у нас свой коллектив. Я молчу, Петя тоже. И вдруг сбоку голос: "Расчет сержанта Нестеренко" - "Товарищ Нестеренко, я вас представляю к ордену Отечественной Войны". Когда бои завершились, Нестеренко получил орден Отечественной Войны, а нам дали на расчет тысячу рублей за подбитый танк. Но мы не получили эти деньги, а только расписались, что сдали их в Фонд Обороны.

Больше за всю мою службу в ИПТАПе у меня встреч с танками не было. Нас все время гоняли по фронту 47-й Армии. За эти восемь месяцев девяносто шесть огневых я выкопал, но стрелять по танкам не пришлось. Приходилось ли нам сопровождать пехоту "огнем и колесами"? Нет. Иногда, правда стреляли по немецким огневым точкам, но редко. Мы были противотанковым резервом армии, нас ставили только на танкоопасных направлениях.

- Что тяжелее переносилось, участие в боях с его нервным напряжением или беспрерывный труд?

- Конечно труд. Во-первых при смене огневой позиции машину приходилось оставлять далеко от передовой, чтобы немец не обстрелял и потерь не было. Это значит пушку весом больше тонны расчет ночью должен на лямках дотащить до будущей огневой. А потом на горбу еще и ящики со снарядами, каждый весом по 75 килограммов! Три человека копают окопы для пушки и расчета, трое эти ящики таскают, водитель с помощником в машине. А было, утром просыпаешься, смотришь - перед тобой стена кирпичного завода! Эти огневые позиции доставались кровью и потом.

Сколько человек было в расчете орудия?

Восемь: командир расчета, наводчик, заряжающий, первый станинный, второй станинный, подносчик, водитель, помощник водителя. Это была дружная семья. Копали мы как-то в Польше траншею, и откопали железный ящик. Открыли его, а там 50 тысяч злотых 36-го, 37-го, 39-го годов: "Что делать, ребята?" Разделили поровну на каждого, и ну в карты играть в очко. Потом решили на все эти деньги купить самогон. Быстренько договорились, - и на 50 тысяч купили 50 бутылок самогона. Это помогало нам после устатку. Когда я в пехоте воевал, нам давали водку. В артиллерии тоже давали, но очень редко. Здесь уже мы сами добывали самогонку.

Командир расчета работает вместе со всеми или он занимается другими делами?

-Вс зависит от человека. Конечно командир и наводчик на кухню не ходят, но работают со всеми вместе. Не было такого, что ты мол выкопай мне окоп, а я постою, посмотрю. Если ты повел себя неправильно, тебя могут запросто застрелить. Нет командира - нет проблемы. Там были совершенно другие отношения. Перед боем человек искренний. Он выкладывается, он чистый душой. Там уже не обманешь. Это совершенно другая психология!

Вот например я должен был очищать снаряды ветошью от смазки, но если делать было нечего, то весь расчет мне помогал. Правда, к нам снаряды редко в смазке приходили. Обычно они были чистые - с конвейера прямо на фронт, я так думаю.

- В чем особенность работы заряжающего?

- Вовремя подать снаряд и зарядить. Надо знать типы снарядов и быстро выполнить необходимые действия. Помню, что боекомплект был 135 снарядов, а вот в какой пропорции каие снаряды были не помню. Все зависит от того, как выдают… Нормативы есть, - но кто знал эти нормативы? Наше дело было стоять у пушки!

- В чем заключалось обслуживание орудий?

- Чистка после каждого марша. После стрельбы - обязательная чистка. Выверкой прицельной линии "по кресту" занимался наводчик. В случае каких-то неисправностей на батарее было два оружейных мастера, которые их устраняли. Но неисправности редко случались - пушка была надежная.

- Какое расстояние между орудиями?

В зависимости от местности примерно 50-150 метров. Так чтобы как в кино колесо к колесу стояли, такого не было. Так может быть только на салютах стреляют!

- Приметы или суеверия на были?

- Я человек не суеверный, но в судьбу верю. Перед уходом не фронт мне отец сказал: "Сынок, запомни - не бери чужого, своего больше потеряешь". Я никогда ничего не брал. Вот лежит немец, у него часы на руке. Никогда не возьму! Эту заповедь я запомнил на всю жизнь.

Мой брат с 1923 года, он был стрелком-радистом на бомбардировщике. Он очень хорошо играл на баяне, и его заметил командир дивизии. И вот они должны были лететь бомбить Севастополь, уже все на местах, - вдруг "Виллис". Адъютант командира дивизии: "Маркова с баяном в штаб дивизии". Вместо брата сел другой стрелок, - а самолет не вернулся. Вот такие случаи были!

Еще помню выбрались с передовой в тыл. Приходим, а у помощника водителя задница вся опухшая. Спрашиваем: "Что такое?" - ""Фердинанд" болванкой по жопе влепил!" Оказалось, что он сидел на ведре, чистил картошку. Случайная болванка на излете отрекошетировав от земли, долбанула его по заднице. Надо же, "господин случай" свел болванку с жопой!

- Какой был самый страшный эпизод на войне?

- Они все страшные, но самое страшное это неизвестность. Вот тащишь ты ночью ящик со снарядами и не знаешь где передний край и не у немцев ли ты уже. Был еще страшный эпизод, когда мы налетели на минное поле. Ночью, повесив на спину простынь, чтобы водитель мог видеть куда он едет шли к передовой. За нами метрах в десяти ехал "Студебеккер" с прицепленным к нему орудием. Вдруг "бабах!" - "Студебеккер" наехал правым колесом на мину. Колесо вдрызг. В машине сидел водитель и санинструктор. Последнему взрывом "осушило" ногу. Он таким диким голосом орал, - а ранения никакого нет! Потом опять небольшой взрыв, - и опять крик. Подошли, - что такое? Наш солдат, который с Западной Украины, пришел на пополнение… Ведь есть закон войны: прошла машина, иди в колее, - а он в сторону отошел, и нарвался на мину. Все ребята шли за пушкой по колее, а он вышел справа от следа колеса, наступил на противопехотную мину, - и ему перебило ногу. Вызвали саперов. Они они столько мин вытащили, кошмар! Подошел еще один грузовик. Стали выезжать, и он подорвался. Второй раз прислали саперов, снова разминировали, опять мины вытащили. Потеряли две машины...

Страшно было, когда у "Студебеккера", на котором мы ехали к фронту поплавились подшипники. Полк ушел, а нас оставил в бендеровской деревни. Мы по двое круглосуточно по четыре часа стояли на посту, развернув пушку к бою, пока через несколько дней нам не прислали летучку, которая привела машину в порядок. Вот это было страшновато. Когда ты знаешь, что там впереди, это можно пережить, - кто кого. А когда ты не знаешь обстановку, неизвестность психологически напрягает...

- Какое было отношение к немцам?

Нормальное отношение, как к врагу. Ненависти у меня лично не было. Не видел я и того, чтобы пленных расстреливали.

- Как на фронте с туалетной бумагой?

- Какая там туалетная бумага, если вообще бумаги не было?! Не на чем было писать, писали на газетах! Летом трава, зимой снег - вот и все.

- Политработники у вас появлялись?

- Я отдаю должное этим людям. Это были инженеры человеческих душ. На войне человеку тяжело, ему надо поговорить. Эти ребята были культурные, вежливые. Они выполняли свою функцию по воспитанию человеческой души. Я сам наблюдал, как перед боем в Польше пехотинцев агитировал полковник, замполит. Мы стояли рядом с пехотой. Ударили "катюши" и не по немцам, а по нам. И вот когда дали команду "вперед", - он первым поднялся, и своим личным примером повел ребят в атаку. Это был пример, убеждение, это было то, что нужно. И когда я потом служил, то много сталкивался с политработниками. Это зависит от человека, - но в принципе, это нормальные ребята. Они воспитывали правильное отношение человека к человеку.

С 163-м полком я дошел до Варшавской Праги. Дело было в ноябре. Орудие мы поставили с западной стороны какого-то дома, а себе вырыли окоп с его восточной стороны, так чтобы при обстреле стены его создавали мертвое пространство для падающих снарядов и мин. Помню нас обстрелял немец из "Ванюши" - шестиствольного миномета. Я последним прыгал в окоп. Мина взорвалась на балконе. Черепками и осколками на мне посекло одежду, но самого не задело. Потом стало как-то тихо. Вдруг кричат: "Марков, к комбату!". Я пришел к нему: "Ты поедешь учиться на офицера", - "Я не хочу быть офицером. Я уже посмотрел на всю эту грязь войны, не хочу быть офицером", - "Ты знаешь закон военного времени?" - "Так точно, знаю", - "Вот тебе боевая характеристика. Давай, чеши в тыл, к старшине. Он знает, что делать". Я прихожу в расчет, говорю: "Петя, меня направляют в училище офицеров", - "Тебе же повезло. Пока еще до логова фашистов доберешься, знаешь, сколько еще будет боев? Сколько будет всяких испытаний? Поэтому ты бери все наши трофеи, все, что есть у нас, и чеши к старшине". А какие у нас были трофеи? Сало - вот и все трофеи. Чтобы добраться до старшины нужно было пробежать по открытому месту метров пятьсот до нашего подбитого танка. Под ним был вырыт окоп, называвшийся "пересадка". В этом окопе переждать, пока немцы успокоятся и перестанут стрелять и уже тогда пробежать еще метров триста до холмов, за которыми немцы ничего не видят. Я говорю: "Ребята, до свидания". Взял "сидор" и побежал. Слышу, стреляют я под танк залез. Обстрел прекратился я снова в рывок, - и ушел. Вот так я закончил войну.

Интервью и лит.обработка: Артем Драбкин


Читайте также

Тогда я поднялся на второй этаж стоявшего около нас заброшенного здания и внимательно ее рассмотрел. Самоходка стала мне, конечно, как на ладони видна. Тогда я спустился вниз и вместе с пятью своими бойцами привел из подвала прятавшихся там восемь мужиков-венгров (мы их мадъярами звали). «Давайте поднимем пушку на второй...
Читать дальше

Танк идет. Второй выстрел. Танк идет. Я испугался, схватил за шиворот наводчика, и оттащил его, и сам за пушку. Навел, выстрел, танк остановился. Не загорелся, а остановился. Почему остановился? Подбил, или просто остановился? Танк стоит передо мной, метров пятьдесят до него… Смотрю, танковый ствол стал двигаться на меня. Сейчас...
Читать дальше

Орудия батареи нашего полка, выделенные для артиллерийской поддержки форсирования Днепра, не могли до конца выполнить свою задачу, так как фишистские автоматчики перестреляли всех коней и почти все орудийные расчеты. Это была тяжелая утрата, не говоря о потере четырех орудий. Между тем, движение по переправе началось. Это...
Читать дальше

Когда началась артподготовка, перед атакой комдив приказал оркестру сыграть Интернационал. Когда пехота услышала эту музыку, она бросилась вперед. И вдруг одна огневая точка немцев на моем участке заработала. У моих артиллеристов был приказ: если ваша цель подавлена, а работает какая-то другая, то бей немедленно! И все мои...
Читать дальше

Бои в городе шли страшные. Помню, выкатили мы орудие и вдруг идет здоровый танк, но я не растерялся, по гусенице стегнул бронебойным снарядом. Гусеница разорвалась - танк подставил задницу. Со второго снаряда загорелся. Ну меня там Чуйков поздравлял, Орден Славы дали. А потом меня там ранило.
...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты