Шураков Михаил Николаевич

Опубликовано 03 февраля 2009 года

10491 0

А. Б.: Михаил Николаевич, скажите, пожалуйста, когда и где Вы родились?

М. Н. Ш.: Родился я в деревне Лупичи, Сретенский сельсовет, Котельнический район - тогда, когда я родился, был Нижегородский край, Даровской район. А потом разуккрупнили Даровской и Котельнический район, организовали Макарьевский район. Родился я 10 ноября 21 года.

А. Б.: Расскажите о том, как ваша семья жила до войны?

М. Н. Ш.: До войны или до колхозов?

А. Б.: Ну хорошо бы и до колхозов.

М. Н. Ш.:

(смеётся, вздыхает)

Ну, до колхозов что? Мы жили в деревне, деревня небольшая, как и все занимались со своим хозяйством. А потом организовались колхозы; первой организовалась коммуна. Она существовала, наверное, недели две так примерно. Но я ещё ребёнком был, это было где-то в 29 году. Я даже в этой коммуне ребёнком раз бесплатно пообедал. Мы с одним соседом - он меня постарше - позвал в Сретенье. Пошли, там как столовая эта самая коммунальная. Он позвал пообедать в столовую бесплатно. Ну, пошли. Пришли мы, обед кончился уже, а столы дощатые были, длинные такие - ну самодельные, короче говоря, топорной работы. Официантка подошла к нам. Мы что, давай! Нам принесла первое, второе - пообедали, ушли. Вот это запомнилось.

А потом образовались колхозы. Только образовались колхозы - у меня отец в 30 году умер. Мать заболела, и мы остались: старушка и брат меньше меня. А мне было лет, наверное, восемь; вот так пришлось жить. Работать было некому, а в колхозе надо зарабатывать трудодни, и вот мне пришлось ребёнком работать в колхозе. Осенью мои сверстники идут в школу, а я - лошадь за приводом, лён ломали - вот первую четверть я не учился. И вот так, а потом уже в колхозе, когда начальную школу кончил, но тогда у нас организовался пятый класс в Сретенье. Но мне уже не пришлось идти, я уже впрёгся - некому было обеспечивать. Вот так - это было моё детство - и до войны в колхозе этом я и жил.

26 марта меня призвали, служил я в Бресте - не в крепости, а там 2 военных городка, Северный и Южный. Я в Южном городке служил в танковом соединении в разведроте. Обсказывать как там в дозоры ходили, всё такое - там приграничная полоса ведь - в нашей казарме и пограничники стояли.

А. Б.: Это был 39 год Вас призвали?

М. Н. Ш.: Нет, 41-ый, 26 марта. И вот, там и война. Накануне войны нас собрали, мы пошли в кино - там такой павильон на улице, правда от казармы далеко. И нас собрал один старший политрук, со "шпалой", тогда петлицы были. Это место около реки Буг, я помню, озёра такие небольшие. И он нас предупредил - это дело было в субботу, с субботы на воскресенье, накануне войны - начнётся война 25 или 1 июля. Мы, знаешь, как-то не очень приятно, но что же делать? Ушли.

А вот когда уже пришли с кино, легли спать, а тут уже на! И обрушилось всё, и мы не знаем, что случилось. Солнце, а на улице Бог знает чего! Мы думали сперва, что преждевременно начали воевать, когда уж залетел снаряд в казарму ... А да! Он предупредил, что сперва нужно - я его никогда не видал раньше - построиться в казарме, потом выйти из казармы, построиться напротив казармы и следовать на полигон. А от нашего городка до полигона 8 км.

Мы хотели строиться, но какой тут строиться - снаряды летят, сразу выскочили, кто в чём. Мне достался один сапог сорок второго размера, - а я ношу сороковой, - а второй сороковой. Вот меня интересовало - я-то что, надел сорок второй, а как он надел сороковой?!

(со смехом)

Вот это не знаю. Вышли, чего там?! Самолётов - тьма, что тебе стая галок над городком - бомбят, снаряды летят, гаражи наши горят. Куда? Мы к гаражам, пришли, смотрим: один машину-то вывел, стал садиться, снаряд - бах, и пересекло его пополам. Знаешь как-то было ... я и служил-то в аккурат, ещё не привык, можно сказать, но вот так началось.

Танки уже с полигона, и мы обратно на Брест - вот и началась эта заваруха вся, вот отступать и стали. Главное-то - самолёты наши даже в воздух не поднялись, которые находились около нашего городка. Там ведь были бетонные башни такие, не в городке, а за городком, ну, погранзона - само собой. Мы и в башни эти сунулись - бомбят! Самолёты не поднялись, не заправлены были, вот ведь что обидно-то было! Зенитная пушка - 4 снаряда было у неё. Вот это обидно. Ну что, их выпустили, и всё.

И отступали: тут и артиллеристы, тут и танкисты, тут и пехотинцы - все рода войск в одной колонне. Занимай оборону! Занимаем. Танки находят, нас размажут - кто куда. Там местность такая же как здесь - тоже кустарники, всё такое, лесочки. Ну вот. А у меня винтовки не было совсем, а склады винтовками были забиты. Мы чистили, ходили, проверяли, смазывали, всё такое - целые склады. У нас на 25 человек, - это отдельный взвод, сейчас, пожалуй, не разобраться в этих делах, - было 5 винтовок.

А. Б.: Имеется в виду при отступлении?

М. Н. Ш.: Нет, нет, имеется в виду - служил когда. А при отступлении у меня не было винтовки. "Ложись! Занимай оборону"! Так чем? Винтовки нет. Нет винтовки - ложись рядом с товарищем, его убьют, бери его винтовку. Всяко приходилось, и хорошо, и плохо. Когда удавалось, а когда и нет.

А. Б.: Удавалось что?

М. Н. Ш.: Отбивать атаку. Потом день, наверное, на четвёртый что ли - у меня сорок второй размер, так я ногу смозолил уже до крови, идти не на чем больше. Ну, полянка, пара лошадей с двуколкой. Никого нет, я сажусь в неё, думаю: всё равно, что они в мыле, но они стоят. Смотрю - снаряды, их я сложил на землю - они так не идут уже. Патроны, 4 винтовки, одна с оптическим прицелом, это уж я не забыл. Вот и поехал. Смотрю, выскакивают 8 лейтенантов, только поступили видимо из училища. Я как уж хозяин этой повозки - они меня просят посадить их. Садись.

"Стой! Занимай оборону"! Этих лейтенантов высаживают. А с оптическим прицелом винтовку, там сколько-то сена было, под сено положил. Там полковник командует: "Ты езжай. Там доедешь до тылов, они вот там стоят. Будешь оттуда возить боеприпасы сюда, а отсюда будешь возить раненых". Приказ есть, поехал. Приезжаю, там выходит политрук - "звезда" и у него было 3 "кубика": "Стой! Поворачивай"! Я доложил, что выполняю приказание полковника, так-то и так-то. "Поворачивай! Вот отсюда, если кто бежит, идёт, отступает - садишь, везёшь на передовую, оттуда раненых везёшь". Я на это дело чуть не обрызнулся, он вынимает пистолет - не думай, пока не поздно, надо поворачивать. Поворачиваю, обратно поехал туда, откуда приехал. Еду, мне попадается один, я не знаю - ранен, не ранен - сажаю его. Он: "Поворачивай"! "Как поворачивай? Я тебя на передовую повезу"! Он меня матом: "Поезжай, ты"! Ну, я поехал.

Еду дальше, вижу - идёт раненый, он оказался начальник штаба полка. Куда? Так-то и так-то, всё ему рассказал, он приказывает поворачивать. Думаю, ладно, раз уж этот ... поехали. Приехали, а это тут лесочек - этого комиссара нет с этим пистолетом.

(посмеивается)

Ну что, думаю, не спал двое или трое суток я, сейчас лягу, полежу, ну и уснул под этим. Не надо было мне с повозки уходить, а я под повозкой уснул. Проснулся - нет лошадей. Познакомился с начальником штаба полка. Я короче буду говорить. Их было уже человек 30, наверное, или больше - тут разведчики были их полка. Мы сунулись - немцы. Они же на машинах, на мотоциклах, а мы пешком, скорость-то не та. Ну и вот, переночевали в сарае, а у него были карты до самой Москвы, у этого начальника. Повозку эту мне отдали, только выезжаем, слышим моторы - значит немцы. Мы на другую сторону дороги, а дорогу-то пересекли Брест - Москва. Ну, Брест - Минск, так можно сказать. Мы пересекли эту дорогу, успели, и в кусты. Сперва мотоциклы, потом танки немецкие. Нам пришлось дальше лесом.

Нас было человек 30, может 50, я не считал, знаю, что немного людей - разногласия: одни говорят - надо идти в партизаны, другие говорят - надо переодеваться в гражданское и идти в гражданском. А он встаёт, птроил всех: "Кто пойдёт в партизаны, сдайте оружие, выходите вот сюда. Кто пойдёт переодеваться - в отдельную колонну. А кто со мной пойдёт, стойте в строю". И никто не ушёл, все остались. Снова потом присоединились опять со своими. Там задержали, значит, немцев. Это было где-то у города Барановичи, около этого. Вот так отступали.

А. Б.: Начштаба командовал этой группой?

М. Н. Ш.: Нет, он был начальником штаба полка.

А. Б.: Он же раненый был, Вы говорили?

М. Н. Ш.: Да, я как раненого его и посадил. Но я кому его привезу-то?

А. Б.: Он так раненый и шёл?

М. Н. Ш.: Раненый и шёл, где-то у него в голову несильно и, по-моему, в руку.

А. Б.: Вы могли бы описать, как вы шли? Вы в бои вступали с немцами?

М. Н. Ш.: А как? Я тебе сейчас же говорил: занимаешь оборону, лежишь. Я даже под танком побывал, только я в канаве, так он перешёл через меня.

А. Б.: Взять книгу Симонова "Живые и мёртвые". Они же там вступали в бой только по необходимости.

М. Н. Ш.: Нам был приказ такой - задержать противника.

А. Б.: До каких пор вы держали рубеж?

М. Н. Ш.: Сколько удастся задержать. Были пулемёты у нас. Удастся задержать, значит задержали. Не удастся, значит, нас как мух рассеют к чёртовой матери, и опять собирались. Так местами немцы вперёд нас шли.

А. Б.: А у Барановичей вы с нашими частями соединились?

М. Н. Ш.: Не у Барановичей, раньше.

А. Б.: А у Барановичей что произошло?

М. Н. Ш.: Там тоже бои, в самих Барановичах я не был. Вот нас до Барановичей потрепали, и нас, я не знаю почему, отвели южнее. А потом, я не знаю как тут, шли мы через Днепр, на плотах переплывали. Они тоже дали нам перцу. А потом нас - Курск, Орёл, еще город, он 2 раза из рук в руки переходил, перед Москвой-то - Смоленск. И Москва, в неё мы прибыли 27 октября; нас формировали из остатков разных - я уж попал в этот полк, который был того начальника штаба. Я аккурат попал в этот полк. И нас готовили к параду на 7 ноября. А 5 ноября немцы прорвались - мы уже на обводе были, я был в артиллерийском полку. Сперва были пушки семидесятишестимиллиметровые, потом 122 мм. гаубицы - вот на обороне-то мы стояли. И 5 ноября отбивали танки по Можайскому, а потом нас перебросили через весь город, через Москву на Клин, Калинин, Великие Луки. С Великих Лук потом нас перебросили левее на Минск. И вот за Минском станция, где был я похоронен.

Гжатск, стояли мы, наверное, с месяц, не больше. Там прорвались мы туда, и расстояние, ширина фронта 2 км была. Немцы простреливали этот самый коридорчик, так на танкетках боеприпасы туда подвозили. Была деревня, которую брали, название забыл - всё поле было трупами усыпано. Хоронили их, по-моему, в марте - так не поверишь?! Каждый день ходили в наступление. У нас же траншей не было; из снега вал, за этим валом лежишь. А у них, у немцев, - они тоже в лесу. Мы на той опушке, они на этой; расстояние между нами с полкилометра, ну, может быть, метров 600, но не больше. Так вот ночью пополнение - утром в атаку. Они пускают, а мы ведь не знали, у них 2 очереди траншей. Они, значит, уходят туда - мы через траншею перескочили, они раз - и к едрене матери!

А. Б.: То есть они из второй вас расстреливали?

М. Н. Ш.: Да. Они с этой и с той, с обеих сторон, к чёртовой матери.

А. Б.: Из второй и из первой?

М. Н. Ш.: Да. Кричат: "Рус, спички сгорели"! Вот такие случаи.

А. Б.: Этот случай под Гжатском, это 42?

М. Н. Ш.: Это 43, наверное. Да 43. Нет 42, я в 42 был ранен, вот правильно.

А. Б.: Расскажите про бои под Москвой, под Можайском.

М. Н. Ш.: Видишь ... как тебе. Ну что, как тебе рассказать?

А. Б.: Вы попали в стрелковый полк?

М. Н. Ш.: Там видишь что? У меня была красноармейская книжка там: "такое-то танковое соединение". Ой, забыл я номер сейчас, оно в этом городке было одно. У меня только эта книжка была. Когда нас разобьют - в какой части я был, - я уж не знаю, я уже в другой. У меня не было определённого полка, в каком я полку. Я только имел связь с солдатом.

А. Б.: Кем Вы стали? Стрелок в стрелковом взводе? Пулемётчик?

М. Н. Ш.: Нет. Солдат.

А. Б.: У Вас винтовка была?

М. Н. Ш.: Да, больше ничего у меня не было. Рядовой солдат, я рядовым солдатом прошёл всю войну. И до Москвы шёл, и от Москвы.

А. Б.: Декабрь, ноябрь 41 - чем Вам эти бои запомнились?

М. Н. Ш.: Декабрь - это мы уже наступали. Вот запомнилось: мы прорвались, название забыл, памяти нет, какое место. Нас они сжали в кольцо, тогда нам давали сухарь в день. Командир не командовал, и мы и огонь на себя вызывали, всего было. Госпиталь в лесочке был из солдат наших раненых - немцы вырезали к чёртовой бабушке.

А. Б.: Как Вы узнали об этом? Вы их видели расстрелянных?

М. Н. Ш.: Я не видел, а очевидцы рассказывали, солдаты. Вот это было тяжело.

А. Б.: Говорят, что там при контрнаступлении под Москвой немцы начали при отступлении сжигать наши деревни и города. Вы видели это?

М. Н. Ш.: О, мой милый, это не только под Москвой. Это ведь они начали сжигать, когда наступали они. И тогда. Оставалось - только трубы одни торчат, - печь сложена, а деревень не было. Я один случай расскажу Вам. Деревня Бердинских, даже дивизии было присвоено название Бердинской. Когда мы к ёй подошли, это у них, у немцев, заминировано было 15 км в глубину, от деревни к нам и дальше туда. Заминированы были полностью все поля. Деревня была, школа, наблюдательный пункт немцев, я помню - школа на конце этой деревни, а деревня на горе, - на дереве. Я помню, мы по нему били, так они на наших глазах деревню поджигали, и спалили всю деревню. Деревня большая была. Ох, и бой был!

А. Б.: Скажите, пожалуйста, сколько раз Вы были ранены за войну?

М. Н. Ш.: Контужен был раз, да вот в 42 году ранен, и вот последняя-то похоронка эта.

А. Б.: Получается 2 ранения и контузия. Расскажите, как Вас первый раз ранило.

М. Н. Ш.: Это контузия в 41 была. А тогда что тут? Я не знаю, бомба или снаряд недалеко разорвался, и меня волной, видимо не осколком, бросило на что-то.

А. Б.: В госпиталь не отправляли Вас?

М. Н. Ш.: А кто тут в 41 году, какие госпитали, отступали. Меня везли на повозке, что-то дня 3 возили, а потом-то я очухался и на своих ногах.

А. Б.: В руку, когда ранили, отправляли в госпиталь?

М. Н. Ш.: В 42. В своей санчасти я лежал.

А. Б.: Расскажите, а как Вы попали в артиллерию?

М. Н. Ш.: Так вот я попал, этот начальник - я его и встретил. Вот так судьба свела. Я вишь - он говорит, что я его спас в окружении, вывез, а он, видимо, в ногу был ранен, потому что он ходить не больно мог. Ну, так вот и встретились мы.

А. Б.: И Вы стали артиллеристом?

М. Н. Ш.: Да, в его полк. Это был артиллерийский полк, он был начальник штаба артиллерийского полка. Вот значит я из Москвы артиллеристом и наступал.

А. Б.: Этот полк как назывался, не помните?

М. Н. Ш.: Как не помню, помню. 472-ой гаубичный артиллерийский полк.

А. Б.: Расскажите о своём расчёте, своей батарее.

М. Н. Ш.: Ой, слушай, я сейчас ... как тебе сказать, я связист. Что вас интересует?

А. Б.: Вы были во взводе управления. Какие у вас были средства связи?

М. Н. Ш.: Телефон, рация.

А. Б.: Какая рация была?

М. Н. Ш.: Я уж теперь забыл, такие, вот такой вышины деревянная коробка и коробка питания отдельно к ней. Вот с этой коробкой мы вдин день 2 раза в наступление ходили, брали деревню Ивановка. Деревня на опушке, а мы из леса, тоже траншея была, траншею выкопали. Ну и в первое наступление я не ходил, это накануне, а вот на второй день опять наступление. Надо было срочно эту деревню взять. Ну что? Столько было трупов, так ходили - валенки, а валенки ведь давали - промокали от крови. Вот какой бой был. Приказ: с пехотой в атаку на эту деревню.

Я и весил в то время, может, килограммов 40 - 50. Каждая катушка 16 кг, 3 катушки; нас двое, и у него тоже 3 катушки. Ведь надо протянуть связь, ещё телефонный аппарат, и у него телефонный аппарат. Ну и пошли. Сперва страшновато, когда выходишь из траншеи, вылезаешь. Пули - ой, спасу нет! А потом хоть бы что! Вперёд! Мы до деревни не дошли, сколько это? Ну ладно, метров 200 может быть, а может и меньше. Короче говоря, мы к проволочному заграждению уже подошли - они нас поливают и поливают и поливают, ой! Подползает комбат: нужно отходить, осталось 6 человек от батальона.

Ой, это хуже и того! Надо ведь связь смотать, кто тебя там примет? Бросить кабель? А он размотан. Мне дали напарника-то, он молоденький, только поступил, еврей, 26 года. Он весь дрожит, что делать? Ну ладно, давай, я уж мотать. Смотал катушку, на себя, говорю ему, чтобы он нёс свои катушки, раз не мотаешь. Ну, он волокёт, несёт. Я вторую стал мотать, мне пуля - в катушку. Но ничего, только я слышу - хлопало, рядом с ним лёг, отлежался. А снег, не летом, зимой, - вот так, смотали последнюю катушку размотанную. Ага, давай-ка я сюда в траншею, как-нибудь добираться надо. В траншею заскочил когда, тогда смотал оттуда.

Нас, к чёртовой матери, в бросок в обход этой деревни, значит, 7 км сделали крюк. Прибыли, а там немцы стояли - у них всякие разные, они там хорошо устроились - землянки, столы, всё такое, на улице в лесу. Ну вот, нам ночью приказ атаковать. Сперва на деревню, потом приказ - там какой-то хутор, не знаю названия этого хутора, - нас туда. Ой, ты что, мы пришли, машина стоит. Кто-то сбегал один солдат, бежит: там машина водки. А комбат был, забыл я фамилию его: "Занимай оборону"! Ну, заняли оборону, а с бугра в хутор - тут 2 дома было, где машина-то стояла - дотуда спускается колонна, не знаю сколько. Тоже: "Занимай оборону"! А там по-русски кричат, идут: "Тишка, Мишка, Гришка"! Мы думаем - наши.

Вот уж ночью тогда заваруха и получилась. Ой, хуже ночного бою нет - вот не знаешь в лесу кто свой, кто чужой. Они сперва по нам, потом они же там всё знают, все просеки. А мы этот лес прошли - откуда мы знаем чего? Они нам и отходы к чёртовой матери отрубили. Так кое-как мы оттуда и выбрались. Только выбрались, приказ - снимают на другое место.

А. Б.: Михаил Николаевич, а Вы как попали в этот 472-ой полк так всё в нём связистом и были?

М. Н. Ш.: Да в нём. Только в связи был я. А связь передовая: окопы, пехота пошла в наступление, и ты в наступление, только связь тянешь.

А. Б.: Обычно с вами за пехотой кто из офицеров ходил? Командир батареи?

М. Н. Ш.: Нет.

А. Б.: А кто?

М. Н. Ш.: Командир взвода.

А. Б.: Управления?

М. Н. Ш.: Командир взвода управления, да. Обычно он в наступлении, в бой ходил он.

А. Б.: Он корректировал огонь?

М. Н. Ш.: Смотря когда, в основном-то он. Он: "Цель такая-то"! У него же карта есть, и передавай туда.

А. Б.: А командир батареи не ходил туда на передовую?

М. Н. Ш.: Нет, он не ходил.

А. Б.: Командир дивизиона тем более?

М. Н. Ш.: Нет. Командир батареи, он что? Он был на командном пункте, а на передовую ... Он смотрел, а в бой он не ходил, ходил командир взвода. Корректировал он. И разведчик ходил.

А. Б.: Давайте поговорим про то время, когда Вы были пехотинцем. Из снаряжения, оружия на походе что всегда носили с собой, а от чего старались избавиться?

М. Н. Ш.: А вот слушай, честно скажу - противогазы не носили, тяжесть. Винтовка, гранаты и патроны - 2 подсумка.

А. Б.: А гранаты какие и сколько обычно?

М. Н. Ш.: А эти, "лимонки".

А. Б.: А РГД не брали?

М. Н. Ш.: Нет. Брали, так они тяжелы. У нас тяжести хватало.

А. Б.: А патронов сколько обычно брали?

М. Н. Ш.: Патронов - эти вот 2 берёшь. Мы в основном обеспечивали связь, больше мы не брали с собой.

А. Б.: Лопата, каска? Каску носили?

М. Н. Ш.: Каска, да. В бой носили каску.

А. Б.: Лопату всегда носили с собой?

М. Н. Ш.: Сапёрная лопата. Не всегда, но носили. Зимой - так она бесполезна, можно сказать. Летом, да.

А. Б.: Обувь Вы какую бы предпочитали бы? Сапоги или ботинки?

М. Н. Ш.: Я служил в сапогах, и так в сапогах всё и был.

А. Б.: То есть ботинок с обмотками у Вас никогда не было?

М. Н. Ш.: Нет, не было. Обувь была сапоги.

А. Б.: Какое наше стрелковое оружие Вам нравилось, а какое не нравилось?

М. Н. Ш.: Вот у меня был карабин, как связисту - удобнее не было. Он, во-первых, безотказный, карабин. А вот были винтовки-полуавтоматы, с которыми, я говорил, нас в лесу немцы-то встретили. Так тогда было у половины у нас, больше ещё, полуавтоматов. Они отказывают. И вот комбат: "Отходите, у кого полуавтоматы"! Раз отказывают - бесполезно. Вот их-то всех и прибили немцы, они их перерезали, всех и положили. У меня карабин, я его уважал.

Автомат, видишь, как сказать, не знаю? Ну, вот я любил карабин, так вот с карабином был всё.

А. Б.: Про пулемёты наши что можете сказать?

М. Н. Ш.:

(смеясь)

Про пулемёты я Вам расскажу. Это во второй день войны, наверное, нет на третий день - у нас один, где, не знаю, нашёл пулемёт. Коробочка-то сверху, диск.

А. Б.: Пулемёт Дегтярёва?

М. Н. Ш.: Да. Отступали и зашли в лесочек. Тот начальник штаба говорит, что надо проверить его - как он, работает ли? Ну что? Зарядили, сейчас тут на полянке в лесочке. А лесочек небольшой, недалеко от деревни. Раз, раз - попробовать, патроны были. А шла колонна, вёл полковник, отступали с одного места на другое. Они услышали стрельбу, да нас и окружили. Они подумали, что тут немцы. Так послали справа одного, потом второго уже по-пластунски. Выползли сказать, что свои, а то бы прихлопали нас свои.

А. Б.: Они начали стрелять по вам?

М. Н. Ш.: А как? Они сразу же окружили.

А. Б.: Я-то спрашиваю про эффективность, удобство этого пулемёта. Как вы его оцените?

М. Н. Ш.: Отказывает он часто. А эти, конечно, станковые пулемёты, да, хорошая вещь.

А. Б.: Если сравнивать наш ручной и немецкий, то какой бы выбрали?

М. Н. Ш.: Не знаю, судить не буду.

А. Б.: А немецкие Вы знали?

М. Н. Ш.: Я их не знаю. Я их видать-то видал, но не пробовал.

А. Б.: Гранаты тоже самое, не использовали?

М. Н. Ш.: Я не пользовался гранатами немецкими, свои были.

А. Б.: Наши гранаты хорошие были?

М. Н. Ш.: Видишь, нам "лимонки" давали, она лёгкая и удобная, её ведь застегнул под пояс и пошёл.

А. Б.: Вам доводилось ею пользоваться?

М. Н. Ш.: А как же? Война есть война. Для меня-то она лёгкая.

А. Б.: А РГД?

М. Н. Ш.: Она, знаешь, хороша граната, для меня она была тяжеловата.

А. Б.: Её просто у Вас не было?

М. Н. Ш.: Почему, была, была. Но я "лимонку" уважал лучше.

А. Б.: Перед самой войной у Вас какая должность была в разведроте?

М.. Ш.: В разведроте я разведчик был.

А. Б.: А техника у вас в разведроте какая была?

М. Н. Ш.: Нам только дали, привезли мотоциклы М-8. Я больше их и не видал; и в войну не видал.

А. Б.: Вы на них не умели ездить?

М. Н. Ш.: Так они только поступили, мы ещё не ездили на них.

А. Б.: Танки, бронеавтомобили были в роте?

М. Н. Ш.: Бронеавтомобилей я, один был, а танки были небольшие танкетки, Т-34 тогда не было.

А. Б.: Вы прослужили перед войной 3 месяца. К началу войны Вы как солдат что умели? Какими навыками обладали?

М. Н. Ш.: А что навыки? Навыки: стрелял, мотоциклы изучали мы. Но до войны от военкомата нас учили на шофёров, так я так-то знаком был с этим делом.

А. Б.: Вы машину умели водить?

М. Н. Ш.: Так я учился на шофёра. А таких больше навыков, какие?

А. Б.: Окапываться, походом идти? Марш-броски у вас были?

М. Н. Ш.: Их ведь знаешь ... там не спрашивается, жизнь заставляет. Когда отступали, так тут такие марши делаешь!

(смеётся)

Вот ведь в чём дело.

А. Б.: Как Вы считаете, лично Вы и бойцы вашей роты как к войне были подготовлены? Хорошо или плохо?

М. Н. Ш.: Я вот бы так сказал - мы не готовы были. Не духом, духом были готовы, а то, что немцы нас вкруг пальца обвели. Ведь по 3 дня над городком, везде летали немецкие самолёты - наши истребители, когда только вылетят. А ни одного не сбили. До войны за 3 дня сделали как вроде парада. От нашего городка проходит дорога Брест и полигон этот, асфальтированная, я не знаю, куда эта дорога дальше идёт. И вот от этой выстроили нас всех, я не знаю, весь городок - колонна, большая колонна, - и принимал этот парад какой-то генерал. Генерал парад принимает, а самолёты немецкие летают. Вот ведь что было.

А. Б.: Михаил Николаевич, Вы могли бы рассказать, во время отступления какие настроения в вашей группе тогда преобладали?

М. Н. Ш.: Слушай, я бы сказал - плохих настроений не было.

А. Б.: А какие были?

М. Н. Ш.: А все стремились: как остановить. А то всё, как ругать там кого-то, командование неправильное или правительство неправильное, этого не было настроения. Это уверенно могу сказать. Все были настроены на защиту. Вот когда переводиться, я говорю, в партизаны ведь ни один не сказал, а все на защиту шли. А другого нет, врать не буду. То, что эти мелочи, необеспечение снарядами, не заправлены были снарядами. Это было недопустимо, это только обидно. В чём тут дело, как тут было, кто виноват? Бог его знает.

А. Б.: Михаил Николаевич, расскажите о ранении, после которого вас посчитали убитым.

М. Н. Ш.: Так а ... Как Вам рассказать? Это последнее ранение у меня жизни стоило. 390 человек было похоронено, 380 ранено.

А. Б.: Какие чувства Вы испытывали в боевой обстановке?

М. Н. Ш.: А знаешь, если про себя, я не задумывался о чём-то кроме войны, ни о чём не задумывался. Ведь все люди, все воюют, значит и я должен воевать. Вот это мой долг был, и всё. Я больше ничего не знал.

А. Б.: А к возможной смерти у Вас какое отношение было?

М. Н. Ш.: Когда я насмотрелся этих смертей на полях, так было не страшно и самому. Ведь люди же умирают, а чем я лучше? Я деревенский, можно сказать, сопляк, а тут такие люди погибли, а я-то чем лучше? И всё, вот.

А. Б.: Себя нисколько не жалко было?

М. Н. Ш.: Нет, это нет. Я знаешь что? Я и сейчас к смерти готов. Мне чтобы вот, скажи - к тебе завтра смерть придёт, у меня ни которое место не дрогнет.

А. Б.: Как опишете питание на войне?

М. Н. Ш.: Так я уже начал было говорить. Вот были такие случаи, что нам давали сухарь в день. И вот ещё такой был случай: нас отвели на пополнение. Нам если б давали питание полностью, воровать бы не ходили, колоски с поля срывать, долбить и кашу варить.

А. Б.: То есть голодать Вам часто приходилось?

М. Н. Ш.: Было, всего было. Было раз один, вспомнил - думаешь, а как бы хоть бы раз досыта наестись хлеба, тогда бы и умирал. Так вот, кто-то не знаю, где буханку хлеба достал. Помню, что в воронке сидели, и эту буханку человек, наверное, на 15 делили. Как бы хоть по кусочку съесть. Ничего не сделаешь, на то и война была.

А. Б.: На войне что для Вас было самым страшным?

М. Н. Ш.: Страшным - не попасть в плен, вот было страшно что. Я чуть не попал раз. Шёл я на передовую, это под Гжатском было зимой. Поле было - всё трупы, трупы, трупы, - никто не убирал. Там дорога была, я знал дорогу - немецкая дорога. Но её замело, а брустверы были как ориентир, и я по ним туда. А ночью дело было: вышел, пошёл. Иду, а мне бы надо было по кабелю - взять и идти. Я думаю: "Пойду лучше там, где дорога. Чем тут с кабелем". Иду - поперёк дорога такая же; я её никогда не замечал. Я думаю: "Что такое? Я что, запутался"? А я уже говорил, что 2 км ширина-то фронта. Мы прорвались туда, а там немцы и там немцы. Я по поперечной дороге и пошёл. Иду и думаю, что не то место. А мне командир говорил: "Возьми человека, один не ходи". А нет, пошёл один. Ну, иду.

А была такая вьюга сильная. Дохожу до опушки, вижу место-то незнакомое. Что такое? Ни следов, ничего нет. Ну, уж раз такое дело? Ракета летит, у меня ещё в голове-то нет. Траншея. Перешёл траншею. Думаю - к едрене матери. Метель, а в траншее никого я не заметил. Вход в землянку, я в землянке слышу, будто кто-то бормочет не по-нашему. Ой, это я попал к немцам. Вот уж тут у меня, наверное, не только фуфайки, и рубахи не было на теле. Вот как тут я перетрясся. Как выбраться? А сам не знаю. Пополз, а на мне маскхалат был белый. Подполз к траншее, - хорошо, что вьюга была, - посмотрел, чтобы немец прошёл. Он идёт обратно, а метель, так он с ветра, в лесочке тут, - он туда подался. Я раз, и по-пластунски, не знаю сколько, полз под этим снегом. Не знаю, как и выбрался. Вот уж тут у меня осталось до самой смерти.

А. Б.: Михаил Николаевич, почему страх перед пленом был больше страха смерти?

М. Н. Ш.: Во-первых, видите что, смерть - я один погиб, и всё. А если я сдамся в плен, да это будет известно. На родителей будут ... Значит, страдать-то не только я буду, мать будет. А меня в живых не оставят, мне всё равно смерть. Вот я чего боялся. Плена я боялся больше смерти.

А. Б.: Как Вы относились к немцам?

М. Н. Ш.: К немцам? Слушай, ведь всякие бывают люди: и русские всякие бывают, есть вернее, и немцы то же самое. Разный народ - были и простые, а были и такие, что с нашим братом не церемонились. Ведь и в плен брали - кого-то брали, а кого и убивали.

А. Б.: А если в целом определить, Вы их ненавидели, боялись?

М. Н. Ш.: Я их бояться-то не боялся, а то что ненавидеть? Мы их не звали. Вот это да. Мы их не звали, они сами пришли к нам. Вот раз мы ходили в разведку боем. Ну, разведка боем, это представляете? Взвод солдат, и языка нужно было взять; а так языка разведчики не могут взять никак. А срочно надо - вот разведка боем. Ой, ну немцы дали нам!

Мы взяли языка - поляк. Помню, высокий такой, здоровый. Он говорит, что нас заметили, когда пролезали проволочное заграждение, в то время, но всё равно, не успели они. Мы успели, схватили. Но они в погоню-то нам от души ...

А. Б.: Что Вы думаете о наших, попавших в плен к немцам?

М. Н. Ш.: А что тут думать? Вот если которые попали в плен в 41 году, о них плохого думать нечего. Потому что как отступали мы, так вполне могли попасть - любой. А вот уже когда наступали, но в каком виде он попал в плен? Или он сам сдался в плен, ну так это уж - хвалы ему нет. Но если его внезапно взяли? Ведь сколько нашего брата-связиста взяли в плен немцы? Много. Они специально перерезали провод, а обычно ходит один солдат. Знаешь, нашего брата, о много попадает. А немец, он перерезал, он дожидает - связь-то будут ... Цоп - и готов, он пришёл тут. Как его судить этого солдата?

А. Б.: Сейчас много опубликовано много воспоминаний немцев- участников той войны. И там они утверждают, что наши разведчики подключались к их линиям и слушали их разговоры. Вы знаете о таких случаях?

М. Н. Ш.: Нет, таких случаев у нас не было. Чего не было, я не знаю.

А. Б.: Они про себя, про свои линии связи очень похоже на вас рассказывают.

М. Н. Ш.: Так ведь всё понятно: и они делали, и мы делали.

А. Б.: В вашем взводе связисты так попадали в плен?

М. Н. Ш.: У нас нет, не было. У нас в плен не уходил никто.

А. Б.: Нет. Вот обрыв провода, и связист пошёл его устранять, а его в плен взяли.

М. Н. Ш.: А! Видишь, мы иногда ходили не по одному. Немцы тоже ... Если он идёт, то взять тебя и меня - попробуй?

А. Б.: То есть когда двое, то они не нападают?

М. Н. Ш.: Нет.

А. Б.: Ваше мнение о союзниках в той войне?

М. Н. Ш.: Ой, знаешь что? Я солдат, и в этих делах не разбираюсь. А то, что они помогли - это можно сказать и спасибо. Питание всё-таки обеспечивали, нам давали и консервы, и другое американское. Ведь всё же поддержка была. А так, конечно, я не знаю, не могу сказать ничего.

А. Б.: Что может сказать о встречах с нашими людьми на освобождённых территориях? Когда вы пошли в наступление уже.

М. Н. Ш.: Когда отступали в Западной Белоруссии, там всякие люди были. Были и настроенные против нас, гражданские, я имею в виду. Там хутора, деревень нет; там всякие были люди. А что в остальном, как бы я сказал, в России самой, нет, мне кажется народ ... Ещё когда отступали, было неприятно мирным людям. Потому что немцы, они что? Давно ли мы говорили - ведь разные немцы. Конечно, я не знаю, но рассказывали - вместе жили, с немцем. А где партизанские были отряды, там, конечно, было уже по-другому.

А. Б.: Лично Вам из этих встреч, что запомнилось или поразило, может быть?

М. Н. Ш.: Так вот я говорю, когда отступали, то неприятности были.

А. Б.: Ругали Вас?

М. Н. Ш.: Да, они просто были очень недовольны нами. Это в Западной Белоруссии, около границы, а так вот, когда уже наступали, то встречали. Выходили, встречали.

А. Б.: Рады были или огорчены, что советские снова пришли?

М. Н. Ш.: Да нет, зачем огорчены? В каждой деревне люди выходили из лесов, и у них никакой обиды не было.

А. Б.: Про немцев, про оккупацию они что рассказывали?

М. Н. Ш.: Так что они расскажут? Деревню сожгли, так они все в лесу, что говорить? Конечно, не все деревни сожжены, а те, где были партизанские отряды... Случай был. Партизанский-то отряд был, как его фамилия, я его видел лично.

А. Б.: Ковпак?

М. Н. Ш.: Да. Мы когда освобождали, деревня, - уже не помню, как называлась, - их отряд стоял в лесу. С лошадями, сколько штыков - не помню. И вот он ехал этой деревней в сопровождении отряда в середине его на вороном коне. И охрану у него ехала.

А. Б.: С партизанами его удалось поговорить?

М. Н. Ш.: Нет. А партизаны, такие вот гражданские, так они что? Как и мы.

А. Б.: Что можете сказать о взаимоотношениях старших и младших по возрасту на войне?

М. Н. Ш.: Я не знаю, у нас не было трения между солдатами, - ни старших, ни младших. Мы уважали старших. Что ведь я тогда ещё? А вот помню, у нас были пожилые - ведь война, - мы их уважали больше чем себя. Это уж не скажу.

А. Б.: А они как к вам относились?

М. Н. Ш.: Душевно. Как фамилия, забыл, убили потом его, жалко и теперь. Тот - человек. Душевные были старики, они же век прожили, можно сказать, по 50 лет было им.

А. Б.: Земляков как-то выделяли среди всех солдат?

М. Н. Ш.: А вот земляки-то. Я вот попал в начале войны, когда отступали, хохлы всё были. И я попал к ним. Так не поверишь, наверное, веришь или нет, я каждую ночь: люди на отдых, меня в караул. Да, да! Потом ещё двоих дали, тогда уж хоть мне подмена была. А потом был один командир, он из Молдавии, жил в Одессе, он тогда приголубил меня. Я подчинялся ему, всё такое, куда деваться - тогда полегче. А то каждый день: как ночь - Шураков в наряд.

А. Б.: И это в окружении они себе такое позволяли?

М. Н. Ш.: А как?

А. Б.: Потом когда Вы уже в артиллерийском полку служили, у Вас были земляки из Кировской области?

М. Н. Ш.: Нет. Отступали, один земляк был - это мы переправлялись через старую границу, там тоже река. И мы познакомились-то как? Земляк, видимо, в реке поймал рыбу, я его не спросил, не знаю как. Или силком отобрал у местных? Но он предложил сварить уху. Ну, разговорились - кто откуда. Это только его одного я за всю войну встретил.

А. Б.: А потом эти землячества как-то выделялись на фронте? Владимирские, псковские?

М. Н. Ш.: Нет, у нас не было этого. У нас были и сибиряки, и белорусы, и украинцы, и кого только не было. В общем, все разные - нет, чтобы выделить кого-то, не знаю. Не было.

А. Б.: Что может рассказать о взаимоотношениях между рядовыми и командирами?

М. Н. Ш.: Слушай, я вот не вспомню ни одного конфликта между рядовым и ... У меня только один был конфликт, когда отступали, уж расскажу я, так и быть. У нас был комбат, мы пешком, а он на лошади. У него была на рессорах бричка, и его возил хохол один. Он его где-то опрокинул, и тот его разжаловал. Комбат меня вызвал: "Ты лошадей умеешь запрягать"? Только он узнал, что я на лошадях ездил. Я говорю, что умею. Стал у него ездовым. Ну что, делать? Думаю, чем пешком, так лучше на лошади. Ну ладно.

Приказал сходить, получить масло у старшины. Где это масло взяли, я не знаю. Я дошёл до старшины, он уже знал, что я тут ездовым. Я уже дня два ездовым был или три. Ночью тревога, к чёртовой матери, я запрягаю. Поехали, а он пошёл пешком: почему, да как, не моё дело, он мне докладывать не будет. А хлеба нет, голодный я. А один был друг у меня в отделении, в котором я прежде был - командир и солдаты, вместе мы. Они голодные, спрашивают: "Есть ли у тебя что"? Я говорю, что нет ни хлеба, ничего. Один товарищ Болковой, не знаю где, в деревне достал каравай хлеба - такой низенький, но большой. Ну, он принёс. Я говорю, что надо его попридержать - вон получил котелок целый масла. "О, давай съедим! Может, не дожить нам будет"? Ну, я на удочку пошёл - давай, с этой буханкой мы котелок масла съели. Дело к вечеру, остановились. Комбат приказал лошадь выпрячь, меня к себе подзывает:

- Ехал, видел картошку на поле? Сходи, накопай и сваришь её. Масло получил?

Получил, но по тревоге масло я оставил там. - А я ещё когда не ушёл к нему, говорю, что комбат меня сейчас пристрелит за масло. Мне говорят.

Не бойся, иди. - А в лесу дело-то было. Я когда пришёл, он вытаскивает пистолет. А там, видимо, мои дружки-то уже тут подкопились тоже.

Только попробуй, и ты жить не будешь. - Он не могет понять-то кто, что.

Пять суток ареста! - Понимает, что отступаем. Мне - Копай! И будешь сидеть тут!

А тут было кладбище, ещё немцами выкопано, могилы-то они не заполнены. Ну, в первую могилу садись. И моего друга Болкового поставили охранять меня, а ведь дело-то было осенью, снежок был. Не вовсе снег, а иней был такой. Он говорит, что я там застыну. Там вот солома - сходи за соломой, пока он на посту стоит. Я сходил, соломы бросил, лёг и лежу. Я, может, минут десять или полчаса полежал, слышу - верещит этот комбат, увидел, что я на соломе лежу. Этому Болковому - пять суток!

Понимаешь, отступали? Он повёл, у нас ни ремня, снято всё с нас и руки назад. В деревню заходим - надевайтеемни. Привёл он нас в какое-то здание, я не знаю где, ночью так, этот штаб тут. Там были выкопаны траншеи - война, так приготовились - бомбить будут или что, мало ли? Нас с Болковым туда, хохол он. Сидим, застыли, холодно - а мы в гимнастёрках, ничего у нас нет кроме них. Голодные. На наше счастье кто-то позвонил в штаб, что так-то и так - двое сидят арестованных в гимнастёрках. Кто уж звонил, не знаю? Местные? Вот из штаба приехали, освободили. Этого комбата в 44, наверное, году я его встретил. Это было - мы отступали, - а я его встретил, он был командиром дивизиона самоходных пушек. В наступление пошли, и убило его.

А. Б.: Скажите, пожалуйста, как Вы оцените роль спиртного на той войне?

М. Н. Ш.: О, ты что! 100 грамм каждый день, это уж обязательно. Я раз ещё выспорил!

А. Б.: Просто некоторые говорят или пишут, что русские на той войне всегда пьяными воевали.

М. Н. Ш.: Это не правда. 100 грамм давали, но со ста грамм солдат не опьянеет. Нет, уж чего не было, того не было. Один был случай, так это и то было - нас отвели на пополнение. Когда было упразднение комиссаров, у нас комиссар дивизиона - он работал председателем облпотребсоюза Могилёвского. И в аккурат наша часть, когда мы шли к Минску и в этом районе были, он приезжал к нам. Да, так это мы не в бою были, к нам пополнение должно было прийти.

Тогда он привёз бочку, я не знаю, говорили спирт, но, по-моему, водка. Просто её раздавали. А чтобы в бою - я этакого случая не слыхал.

А. Б.: И даже когда населённые пункты захватывали, там оказывались запасы спиртного, даже тогда не было?

М. Н. Ш.: Не знаю, у нас этого случая не было, чтобы солдаты напились.

А. Б.: Сталкивались ли Вы с заградотрядами?

М. Н. Ш.: Нет.

А. Б.: Какое отношение у Вас к ним на той войне?

М. Н. Ш.: А чёрт его, я в этих делах ... к этому не относился ... судить не в моих ...

А. Б.: Соблюдали Вы какие-то приметы на войне?

М. Н. Ш.: Приметы? Не знаю, мне кажется ...

А. Б.: Молились?

М. Н. Ш.: Молился. Вот это могу сказать - я прошёл войну с молитвой. Когда я уходил в армию, мне один родник - у него Библия была - он мне выписал 90-ый псалом. С этой молитвой я ушёл и пронёс всю войну, и привёз домой.

А. Б.: То есть она была на бумажке написана?

М. Н. Ш.: На бумажке. А носил её - у меня был кошелёк, ну вот такой длины, такой ширины - там, значит, у меня крест был - благословление, и эта молитва. Я к кальсонам к внутренней стороне пристёгивал и так всю войну пронёс.

А. Б.: А крест этот откуда у Вас?

М. Н. Ш.: Мать дала.

А. Б.: Что сказала?

М. Н. Ш.: А благословила, и всё.

А. Б.: Родник, родственник Ваш, он что сказал про эту молитву?

М. Н. Ш.: У меня бабка ходила к нему, он племянник. Она принесла.

А. Б.: Как надо было с ней обращаться? Её надо было просто носить или читать?

М. Н. Ш.: Так читать, конечно.

А. Б.: Как часто?

М. Н. Ш.: Сперва-то когда я ещё служил, чтобы никто не видел, читал.

А. Б.: Вслух?

М. Н. Ш.: Ну, нет. Про себя, чтобы никто не видел.

А. Б.: А в каких случаях?

М. Н. Ш.: А когда бывает, знаешь, ведь я деревенский. Когда бывало тяжело - прочитаю. Когда и на фронте иду в бой, я уже немного-то её запоминал, и хотя псалом не короткая, где-то, может быть, слова путал, но я про себя читал.

А. Б.: Вы могли бы оттуда хоть какие-то слова вспомнить сейчас?

М. Н. Ш.: Из этого псалма? Могу, я могу его весь прочитать.

(смеётся)

А. Б.: С каких слов она начиналась?

М. Н. Ш.: Она называется "Живущие помощь".

"Живущие под кровом Всевышнего, Всемогущего покоится", - говорит Господь. Ты прибежище моё и защита моя, Бог мой, на которого я уповаю".

А. Б.: А заканчивается как?

М. Н. Ш.: Погоди, я уже запутался. В начале первого, так там "защита". Не убоишься - уже со второй части. "Огни, летящие днём, язвы, ходящие во мраке

А. Б.: Что Вы думаете о роли комиссаров на той войне?

М. Н. Ш.: Комиссар, видишь что? Если так говорить, ведь это воспитательная часть, и мне кажется, они большую роль сыграли. Потом комиссаров не было, были заместители по политчасти - это же самое, только название другое.

А. Б.: У себя во взводе, роте как часто вы их видели?

М. Н. Ш.: У нас ведь были политруки, комиссар был дивизиона, полка. А политруки, если вместе все, то ежедневно. А если я там в окопах сижу с пехотой вместе, так комиссару зачем туда идти ко мне? Там свои политруки есть.

А. Б.: Вы видели их там в окопах?

М. Н. Ш.: Да, были.

А. Б.: Просто разные есть мнения на этот счёт. Сейчас опубликованы воспоминания артиллериста Демидова. Он командовал батареей, дивизионом. И он пишет, что комиссары в его батарее и дивизионе свои обязанности не исполняли. Они только на кухне сидели, и ничего не делали.

М. Н. Ш.: Это ведь, слушай, от кого зависит? Раз обязанность не исполняет, надо его убрать.

А. Б.: Так нельзя его было убрать.

М. Н. Ш.: Тогда и судить нечего.

А. Б.: Как нечего?

М. Н. Ш.: Так он командир, поставил бы вопрос перед командованием, его бы убрали. У нас такого не было.

А. Б.: У вас подобного не было, понятно. А у вас они что? Приходили газеты читать?

М. Н. Ш.: Ну, они, допустим, какую-то лекцию прочитать придут. Придёт он в окоп, допустим, в траншею, окоп, вот он соберёт нас сколько-то человек: газету принесёт, обстановку на фронте обрисует - мы-то откуда что знаем? И вот в таком смысле они, и после комиссаров заместители по политчасти - это же самое, ту же функцию несли.

А. Б.: Были женщины в частях, где Вы служили?

М. Н. Ш.: Были. У нас была связист, телефонист - женщина. Девушка, да.

А. Б.: Какое к ней было отношение?

М. Н. Ш.: Так что? Она приехала такая - ведь часто обрывы, всё такое, сейчас говорили, - её не посылали, а у телефона она дежурила. В окоп с пехотой её не посылали.

А. Б.: Она одна была?

М. Н. Ш.: У нас в отделении одна была. В других тоже были.

А. Б.: Ну и какое к ним отношение было?

М. Н. Ш.: Я не знаю, потом оказывается, она связалась, - это же я узнал позднее - у нас там был повар. Их обоих, я не знаю куда ... Этого повара тоже в связь перевели из поваров. Я не знаю, её куда дели.

А. Б.: Вы считали, это нормально, что женщина на передовой?

М. Н. Ш.: Нет. Во-первых, знаете что? Она ведь всё-таки женщина. Землянка, для неё отдельную землянку никто не выроет - и куда она? Ей всё время надо быть настороже. Я имею в виду, ведь ей неудобно - и раздеться надо, и то-другое. Ведь она женщина.

А. Б.: В вашем взводе они какую позицию выбирали? Они старались какого-то мужчину себе выбрать защитника? Или они сами по себе были?

М. Н. Ш.: Эта у нас была - так она сама. А была другая, - не знаю, кем она была в полку, в штабе полка, - так она с комиссаром полка имела связь. А кто его видит? Никто. Но она-то его обижала; она к моему комбату ходила. Опять нас на пополнение отвели, что-то недели две стояли, - так она ходила каждую ночь к нему. Комбат вызвал меня: "Шураков, ты будешь у меня дежурить от стольки-то до стольки-то часов". Каждую ночь она приходит, ты её отведи в штаб лесом. Это туда-обратно. Туда отведу я её, в штаб подведу - там ведь тоже охрана штаба - до охраны. Она уходит, а мне одному потом лесом. Прихожу, вот уж тут он - конечно, за это спасибо - сто грамм мне нальёт за это. А так женщины - нет! Её никто не обидел, чтобы обидеть её чем-то. Нет. Никто её не упрекнул ни в чём. И у нас с телефонисткой нашей ...

А. Б.: Когда Вы вернулись после ранения домой, как Вас встречали?

М. Н. Ш.: Приехал я в Котельнич из госпиталя, ну ладно, там уж не стоит. Вспоминать не буду. Приехал в Котельнич на костылях - одна нога завязана, в фуфайке, нет в бушлате. Как попадать? Машины не ходили. Зимой, декабрь. Даровской мужичок стоит, на лошадке - я подошёл, так-то и так. Согласился до Макарья подвезти, вот и на лошадке доскрипели. Туда приехали ночью. Куда я один пойду? Думаю, почта всё равно работает, пойду туда. На почту пришёл, позвонили в Сретенье, чтобы за мной приехали. Вот брат приехал за мной, увёз. Вот так. Там дома мать.

А. Б.: Тогда после войны в сороковые, пятидесятые годы к ветеранам какое отношение было?

М. Н. Ш.: Как сказать? Я не обижусь. Я работал, хоть инвалид - бригадиром 30 лет отработал в колхозе. Наградили меня, правда, медалью за трудовое отличие. Когда пришёл, я на курсы счетоводов - счетоводом в колхозе работал, а потом уже бригадиром-то стал.

А. Б.: Мучили Вас воспоминания, сны о войне в то время?

М. Н. Ш.: Когда пришёл?

А. Б.: Да.

М. Н. Ш.:

(вздыхает)

Как же? Оно и сейчас вспоминается, а тогда ведь само собой. Свежо было всё. Сейчас забываться стало многое.

А. Б.: А не было такого чувства, что из мирной жизни хотелось обратно к товарищам на фронт?

М. Н. Ш.: Так я ведь уже в 44-ом ... Какой мне на фронт, я инвалид уже был. Что из меня? Что я приеду?

А. Б.: Разное было. А Вы были признаны негодным к строевой?

М. Н. Ш.: Нет, я инвалид. У меня и сейчас первая группа.

А. Б.: Вы чувствовали, у вас какое-то особое чувство к мужчинам, не воевавшим на фронте, возникло?

М. Н. Ш.: Которые бегали, дезертировали?

А. Б.: Нет, не обязательно.

М. Н. Ш.: Нет. Значит, были какие-то причины, раз его не брали.

А. Б.: То есть, Вы их не осуждали?

М. Н. Ш.: А что его осуждать. Знаешь что, таковых ... У нас все были на фронте. Стариков только, кто остался. Некого. Старики-то были. Таких не было: чтобы молодой, не ушёл на фронт.

А. Б.: Как повлияло участие в войне на вашу дальнейшую жизнь?

М. Н. Ш.: Видишь вот здоровье-то какое? И голова разбита, и всё.

Интервью и лит.обработка:А. Бровцин


Читайте также

Зима 1943-44 годов прошла в обороне. Лишь изредка проходили бои местного значения, да разведка постоянно ходила в поиски за «языками», но не всегда удачно – немцы несли службу на постах очень бдительно. Зима выдалась суровой. Снежные бураны часто заносили окопы и блиндажи. Их приходилось постоянно откапывать. В блиндажах не было...
Читать дальше

Вся Военно-Грузинская дорога плотно заселена войсками, проделана огромная работа: туннели, в которых размещены склады, войска, оборонительные заграждения. Город как будто мертвый, только слышно как проходят войска. Фронт уже на подступах к городу. Десятки, сотни немецких самолетов летают над расположениями наших войск и...
Читать дальше

Орудия батареи нашего полка, выделенные для артиллерийской поддержки форсирования Днепра, не могли до конца выполнить свою задачу, так как фишистские автоматчики перестреляли всех коней и почти все орудийные расчеты. Это была тяжелая утрата, не говоря о потере четырех орудий. Между тем, движение по переправе началось. Это...
Читать дальше

Немцы вдруг открыли сильнейший огонь из пулемётов, автоматов и миномётов и пошли в атаку. Вот они совсем близко. Хорошо видны их лица. Почему молчит наш пулемёт? Хотя уже все стреляют из личного оружия.
Читать дальше

При виде кошмара, который был на наших позициях после боя - стоны раненых, убитые прямо у орудий, часть расчетов разорвано на куски - генерал Руссиянов снял фуражку, низко поклонился и со слезами на глазах сказал «Вечная память и слава всем защитникам нашего Отечества!» Я, как командир дивизиона, попытался поприветствовать...
Читать дальше

Батареи нашего полка выдвинулись вперед, вели огонь прямой наводкой прямо по амбразурам ДОТ. По целям на территории противника била наша тяжелая артиллерия. Саперы зарядами взрывчатки подрывали стены ДОТ. Пехота в этот день штурмовала уже непосредственно ДОТы, часов в 5-6 вечера японцы бросились в контратаку. Это был батальон...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты