Войцехович Владимир Викторович

Опубликовано 21 мая 2008 года

25987 0

Я родился 10 мая 1924 года в селе Скобровка Пуховического района Минской области. Мама моя была простой колхозницей, а отец Виктор Степанович служащим, работал в райсполкоме. В нашей семье было пятеро детей, три мои младшие сестры и брат. Я успел окончить 10 классов в школе в Марьиной Горке. Наша школа имела такую прекрасную репутацию, что выпускников математических классов, а я как раз учился в таком, после собеседования, без экзаменов, принимали учиться в знаменитый «Бауманский» институт в Москве. Достаточно сказать, что уже в 10-м классе мы изучали высшую математику… Если девочки поступали еще и в медицинские институты, то все ребята поголовно шли только в «Бауманку». Я учился очень хорошо, знал, что поступлю в институт, стану инженером, и поэтому мое будущее виделось мне вполне определенным. Помимо математики и физики нам прекрасно преподавали и другие предметы, например, литературу. Наш преподаватель - Ничипорович Лидия Николаевна, была, я считаю, выдающимся учителем. Своими уроками она на всю жизнь привила и мне, и всем остальным ребятам любовь к литературе. Многие из нас, например, знали наизусть «Евгения Онегина», сказки Пушкина, отрывки из произведений Гоголя, Тургенева. С тех пор прошло уже столько времени, но я до сих пор многое помню наизусть.

Н.Ч. - Ваше поколение воспитывали в духе патриотизма, верности Партии.

В.В.В. - Да, мы свято верили, и продолжаем верить в идеалы справедливости, равенства и братства, для нас это не пустые слова. Но, кроме того, огромную роль в моем воспитании сыграли и родители, их народная мудрость. Они учили меня честно работать, не врать и не воровать, уважать старших. Так что воспитание у меня, да и у нашего поколения в целом, было неким сплавом старого и нового.

Н.Ч. - Было предчувствие надвигающейся войны?


Войцехович В.В. в Гурьевском военно-пехотном училище

В.В.В. - Было общее ощущение, что война будет, но не завтра или послезавтра. В школе огромное внимание уделялось патриотическому воспитанию, физической и военной подготовке. Мы, старшеклассники, даже изучали устройство 45-мм пушки, а винтовку и пулемет «Максим» могли разобрать и собрать с завязанными глазами. Регулярно устраивались различные соревнования. За то, что я выиграл кросс, военные мне вручили карманные часы. Вы даже представить себе не можете, какая эта была награда по тем временам, наверное, как если бы сегодня вручили машину…

Но когда по радио объявили, что немцы напали, то у людей был просто шок. Я как раз возвращался с рыбалки, и еще удивлялся в то утро, почему столько самолетов летает, а люди слушали на улице сообщение по радио.

Вечером 22 июня у нас должен был быть выпускной вечер, но он не состоялся т.к. в шесть часов вечера был налет немецкой авиации, и у нас в Пуховичах разбомбили военный городок и нефтебазу. Никакого страха тогда у меня еще не было, я даже с интересом наблюдал, как самолеты сбрасывают над нашей головой бомбы, за что меня отец обматерил, тогда я первый раз в жизни услышал от него такие слова… Военные были в лагерях, поэтому в городке погиб только один человек, зато нефтебаза горела два дня.

Н.Ч. - Как вы оказались в истребительном батальоне?


Друг Войцеховича В.В. по Гурьевскму училищу Е.Узенев

В.В.В. - В прифронтовой полосе действовало много немецких диверсантов и агентов, и видимо, поэтому райкому партии поручили сформировать истребительный батальон, основной задачей которого была борьба с ними.

Уже 24 июня меня и семь моих одноклассников направили служить в этот батальон. Когда нас увозили, то мы были уверены, что разгромим немцев буквально за несколько дней… Мне еще мой дядя, у которого после тяжелой контузии на «финской» отнялись ноги сказал: «Привези мне из-за границы коньяк, говорят, он в таких случаях помогает»…

В батальон направляли не только молодежь, но и взрослых мужчин, так что его состав был весьма пестрый. Выдали нам всем по винтовке и 10 патронов, гранаты, два ручных пулемета было. Формы на всех не хватило, поэтому кто-то щеголял только в гимнастерке, кто-то только в брюках, а большинству не хватило и этого, ходили в своей гражданской одежде. Командиром к нам назначили кадрового старшего лейтенанта, который разбил нас на звенья по шесть человек. Главной нашей задачей было следить, чтобы не резали провода на столбах, ловить агентов, которые пускали ракеты для ориентира немецкой авиации, и часть нашего батальона охраняла мост.

Однажды мы задержали человека, который пускал ракеты, для немецкой авиации. Сдали его в милицию и ушли. А этот диверсант во время допроса как врезал милиционеру, и сбежал через окно, так и не поймали его потом.


Парад Победы. Сводный полк 2-го Украинского Фронта. 1-й ряд 1-й коробки. (Кадр из хроники о Параде Победы (Слева направо: 1-й Маргелов В; 2-й Анфиногенов - к-р роты; 3-й - ?; 4-й Котлярский - нач-к связи дивизии; 5-й - Тарасов из 148 сп; 6-й-Войцехович В.В.)

А во второй раз, патрулируя свой участок, мы увидели, что кто-то из кустарника пускает ракеты в направлении военного городка, наводя на него немецкую авиацию. Мы окружили этот кустарник и задержали там одного литовца, правда ракетницы при нем мы так и не нашли, но были абсолютно уверены, что это делал именно он, другому больше некому было. Мы его, конечно, арестовали, и повели сдавать военным, т.к. сами мы ничего предпринимать не могли. Но по дороге мы встретили взвод солдат в новенькой форме, объяснили их командиру, в чем дело. Этот лейтенант проверил его документы, причем литовец в это время ехидно улыбался, и… отпустил его. Мы попытались возразить, но он нам сказал: «Это беженец из Литвы, оставьте его в покое». Наш старший лейтенант, которому, возвратившись, мы все рассказали, равнодушно как-то заметил: «Наверное, вы ошиблись». Только позже я подумал, что скорее всего это был отряд немецких диверсантов, я почти уверен в этом. Ведь еще когда мы их встретили, нас очень удивило, что все они были в новой, что называется «с иголочки» форме, а ведь мы постоянно общались с военными, и никогда никого не видели в новенькой форме. Но почему они нас не убили? Ведь нас было всего шесть человек. Не знаю, может они сильно спешили, а может, не хотели поднимать лишнего шума.

А потом был наш первый бой… Где-то в начале июля мы охраняли какой-то мост через реку, и немцы сбросили десант из 25 человек, чтобы его захатить.А нас было 120 человек, причем мы видели, как они выпрыгивали, как спускались, но наш старший лейтенант запретил нам стрелять пока они были в воздухе, видите ли по какой-то конвенции это запрещено… А ведь мы легко могли перестрелять парашютистов в воздухе, но проявили гуманность, ведь тогда мы еще не знали какие звери на нас напали… Потом их окружили и начался бой. Мы только убитыми потеряли 12 человек, причем один из них был мальчишка, который просто оказался рядом… Но девятнадцать десантников мы уничтожили, а шестерых взяли в плен. Вели они себя крайне вызывающе и нагло. Кричали «Хайль Гитлер» и выбрасывали руку в приветствии… А их не то что не расстреляли за это, но даже ни разу не ударили, просто передали воинской части. Вообще за всю войну я ни разу не видел, чтобы к пленным применялось какое-то насилие или тем более, чтобы их убивали. Я в этом бою тоже стрелял, но попал ли в кого тогда, я не знаю.

Потом наш истребительный батальон охранял в Чаусы аэродром с истребителями, но вскоре, где-то 20 июля нас влили в состав 132-й стрелковой дивизии, под командованием Бирюзова С.С., а я попал в 3-й батальон 716-го полка.

Н.Ч. - Что вы чувствовали после первого боя?

В.В.В. - Когда ты видишь, что 12 человек, которых ты знаешь, которые еще час назад были живы, лежат убитые… Помню, что, в основном, тогда погибли мужчины среднего возраста, был даже один пожилой. Остатки юношеской романтики сразу улетучились, и я понял, что нужно быстрее взрослеть, становиться настоящим мужчиной, ведь перед нами встала ответственейшая задача - защитить Родину…

Н.Ч. - Что запомнилось из первых боев?


Медслужба 144-полка: (стоят: Ася; - ; Мария; сидят: Зина Хмарная; Асерзон - гл.врач полка; Миронова;Хмарный; Дуся Иванова;)

В.В.В. - То, что, несмотря на весь хаос и бардак, которые царили вокруг, кадровые части, и наша дивизия в том числе, отступали очень организованно, успешно сдерживая немцев, наносили им ощутимые потери.

Заняли мы рубеж на Березине. Немцы подошли только к вечеру, начали кричать через реку: «Рус, сдавайся», но мы молчали. Утром они позавтракали, и только потом попытались переправиться. Ни артподготовки, ни авианалета, ничего не было, до того наглые были. Но когда первые две амфибии сорокопятки потопили, они сразу отступили. Попытались переправиться на резиновых лодках, но по ним как врезали пулеметы. И вот только тогда они уже вызвали авиацию. Налетели «музыканты», так мы называли «Ju-87», и смешали нас с землей... А к вечеру слышим: слева и справа нас обошли, и мы оказались в окружении, пришлось отступать. Так и воевали тогда: остановим немцев, они нас обойдут, и мы выходим из окружения, опять остановим, и снова выходим из окружения… Три раза тогда мы выходили из окружения, а когда выходили в последний раз, наш батальон оставили в арьергарде, и когда мы с тяжелыми потерями вышли к своим, то попали в другую дивизию, и так и остались воевать в ее составе.

А вообще не верьте тому, кто говорит, что только немцы нас в 1941 били. У нас, конечно, были большие потери, но и мы им крепко давали прикурить… Потери они несли серьезные, а танки их бензиновые, вообще вспыхивали как спичечные коробки. Вначале мы, конечно, их очень боялись, я даже «драпнуть» хотел, когда первый раз танк близко увидел, но мой напарник успел меня остановить, буквально за штаны схватил: «Куда бежишь сукин сын, от танков разве драпают?» Зато когда мы увидели, как они горят… А ведь у нас еще «коктейля Молотова» не было, он появился только в боях под Москвой, а в начале войны были простые бутылки с бензином. И ничего, мы и этими бутылками их останавливали, мне и самому доводилось их бросать, да и «сорокопятки» хорошо тогда с немецкими танками справлялись. На Смоленщине в одном бою я видел, как подбили восемь танков, в следующем еще шесть…

Н.Ч. - Почему Вас назначили связистом?

В.В.В. - Вначале я был простым стрелком. Но связь между командиром роты и командиром батальона рвалась очень часто, и уже на Смоленщине, в одном из боев, когда уже всех связистов поубивало, соединить линию отправили меня. И когда у меня это получилось сделать, да еще наш ротный увидел, как я быстро бегаю, то меня решили назначить связистом. На самом деле - это очень опасная и тяжелая воинская профессия, и я много раз должен был погибнуть, но мне везло. Особенно же мне повезло с напарником, на всю жизнь его запомнил, латыш - Вальма Антон Павлович. Он меня и учил, и опекал, и берег. Помню, мы с ним сами догадались соединить наши ячейки ходом сообщения, ведь в начале войны рыли не траншеи, а лишь отдельные ячейки.

Н.Ч. - Как вас первый раз ранило?


Медсестры 144-го полка: Ася; Зина Хмарная; Мария

В.В.В. - Очень хорошо помню тот день, это было примерно 10 августа. Мы заняли позиции, хорошо окопались и замаскировались. Появились голые по пояс немецкие мотоциклисты, машины с пехотой. Наш командир приказал подпустить немцев максимально близко, и только тогда мы открыли огонь. Из десяти мотоциклов только один успел уехать, а всех остальных там положили… Немецкая пехота спешилась, и попыталась атаковать, но мы их отбросили. Больше пытаться атаковать они не стали, зато вызвали авиацию, подтянули минометы. И что они нам устроили, просто ад какой-то… Перерывов между налетами почти не было. Дикая бомбежка, артобстрел, все кругом горит, пылища и гарь, дышать стало абсолютно нечем, меня даже стало тошнить и рвать, и чтобы хоть как-то вздохнуть я высунулся из своего окопчика. Осколок задел мне левую челюсть, и хотя ранение было неопасным, сейчас тут у меня даже шрама нет, но там находится много кровеносных сосудов, кровью мне залило всю голову, и, наверное, поэтому меня все-таки решили отправить в госпиталь.

Раненых набралось на несколько машин, две с тяжелоранеными поехали вперед, а нас легкораненых, грузили последними. Успели мы проехать всего километров десять, как увидели две горящие санитарные машины, которые поехали впереди нас, но не успели ничего понять, как по нашей машине попал снаряд. Кто мог бегать кинулись врассыпную. Оказалось, это были несколько немецких танков, которые все-таки прорвались, и наводили у нас в тылу панику. Рядом со мной бежал незнакомый мне парень раненый в руку. Я и так очень хорошо бегал, а когда за тобой еще и немецкий танк гонится, то, наверное, мировой рекорд тогда установил, и успел таки добежать до зарослей кустарника. Правда, немецкие танкисты по нам не стреляли, они решили нас гусеницами раздавить. Только они почти настигали этого парня, как он бросался в сторону, и погоня начиналась заново. Так он успел сделать несколько раз, пока не догадался бежать в сторону болотца, рассчитывая, что танк там не проедет, но видно немцам эта забава уже надоела. Я только увидел, как он будто наткнулся на невидимую стену, и только потом услышал звук пулеметной очереди…

Нас учили хоронить погибших товарищей, и поэтому я решил его обязательно похоронить, пытался какой-то каргой выкопать могилу на пригорке. Но тут мимо проезжали на повозке два местных жителя, и они мне сказали: «Оставь, сынок, мы его в деревне похороним». Забрали в деревню тело этого убитого парня, я у них переночевал, а утром отправился к своим. Добирался дня два, а уже там меня отправили в госпиталь в Орле.

Н.Ч. - Что-то Вам запомнилось в госпитале?


Солдат бреется перед фотографированием для партийного билета

В.В.В. - Ранение у меня было пустяковое, оно быстро зажило, но меня не отпускали, т.к. санитаров не атало, а я был здоровый и мог проделывать большой объем работы. Госпиталь был переполнен, раненых было очень много, «тяжелые» лежали на первом этаже, а мы, легкораненые на втором, но больше всего запомнилось, как ребята разыгрывали друг друга. Город часто бомбили, и раненые должны были прятаться по «щелям», которые были выкопаны вокруг больницы. Некоторые «шутники» поднимали ложную тревогу, будто начинается налет, тогда поднимался хаос, все выбегали из больницы, в общем, весело было. Но после того как один из раненых, разозленный таким розыгрышем, своим костылем ударил по раненной руке такому «шутнику», такие вещи прекратились.

А накануне прихода немцев, видно что-то почувствовал начальник госпиталя, он потребовал немедленно выделить два эшелона для эвакуации тяжелораненых, и их успели отправить. А уже на следующее утро в Орел ворвались немецкие танки, и все кто мог, побежали из города. И я тоже тогда драпанул через хутора Воин-1, Воин-2, а уже под Мценском нас останавливали солдаты Лелюшенко, и формировали из таких как я новые подразделения.

Я попал в отдельный мотоциклетный батальон под командованием полковника Танасишина 1-й Гвардейской Армии. Из этого периода очень запомнились бои, когда подошла танковая бригада Катукова, у нее в составе были только «тридцатьчетверки». Они устроили большую засаду и с первого же удара сожгли 29 немецких танка, а всего за неделю боев бригада уничтожила 134 танка, за что получила звание Гвардейской, а нашей задачей было уничтожение немецких танкистов и пехоты… За неделю тех боев немцы не продвинулись на нашем участке ни на шаг. А затем части Лелюшенко, Катукова, в том числе и наш мотоциклетный батальон, перебросили под Можайск. Только успели там остановить немцев, как нас перебросили под Клин, и уже там мы участвовали в наступлении.

Н.Ч. - Говорят, при отступлении в 41-м было много страшного и неприглядного.

В.В.В. - Хватало всего: и дезертиров, и трусов, и паника бывала, но кадровые части, наша, и те, что я видел, отступали очень организованно. Дисциплина была железная, моральный дух у нас сохранялся высокий, и даже питание тогда было отличное. А вот в воинских частях, где было много мобилизованных людей, бывало всякое… Но массового дезертирства, такого, чтобы дезертиры чуть ли не колоннами шли навстречу фронту я не видел.

Н.Ч. - Что запомнилось из боев под Москвой?


Пленный немец на допросе. Его допрашивают (слева направо): Жигалкин - зам. нач.ос.отдела;Васильев - нач.ос.отд.дивизии; разведчик

В.В.В. - Это были самые тяжелые бои за все время войны, не столько из-за своей напряженности, а из-за той ответственности, которая тогда на нас была. Задача была - умереть, но не пропустить немцев, и мы все были готовы к этому. Наш мотоциклетный батальон был очень мобильным, хорошо вооруженным и укомплектован прекрасно обученными кадровыми военными, поэтому нас постоянно перебрасывали на самые опасные участки. В этом батальоне я тоже был связистом, но и часто приходилось непосредственно принимать участие в боях, стрелять по немецким солдатам.

Когда началось наступление, наш батальон придали 107-й дивизии, в которую я потом попал после училища. Первую деревню мы взяли очень легко: ночью нам удалось скрытно подойти, разминировали подступы, сняли часовых. А в деревне стояли заведенные 16 танков, немцы их даже на ночь не глушили, потому что завести их на таком морозе было очень тяжело. Всех немцев мы там перебили, только один успел заскочить в танк и попытался уехать, но гранатой удалось перебить гусеницу, а потом забросали этот танк «коктейлем Молотова». Это было хорошее оружие, но и очень опасное, у нас два человека заживо сгорели из-за того, что нечаянно разбили бутылки, и мы им ничем не могли помочь…

После такого успеха попытались уже «в лоб» взять следующую деревню, но не тут то было… У немцев пулеметы, минометы, и мы ничего поделать не могли, застряли там капитально. А сколько людей там положили… Но на следующий день мы получили приказ: на немецкие опорные пункты времени не тратить, обходить их. И вот тогда наше наступление стало стремительным: в день стали проходить по 30-40 километров, а за первые два дня всего на 10-15…

Но уже где-то 10 декабря меня легко ранило, осколок задел левую руку, и меня отправили в госпиталь, причем далеко, аж в башкирский районный центр Дюртюли. Рана зажила быстро, и встал вопрос, что со мной делать, ведь наш год еще не подлежал призыву. Вызвали в военкомат, и когда выяснилось, что я окончил 10 классов, то меня сразу направили в Гурьевское военно-пехотное училище. Причем направили нас четверых, но трое ребят, родители которых, как оказалось, были репрессированы и высланы, сбежали. Но в Уфе их поймали, судили, и насколько я знаю, отправили на лесоповал.

Н.Ч. - Как удавалось справляться с морозами под Москвой?

В.В.В. - Одели нас очень хорошо: валенки, ватные брюки и фуфайки, у командиров полушубки. Но все равно были случаи, когда люди замерзали прямо в окопах. И я ведь тоже чуть не замерз, впал уже в забытье, мне привиделось, что я лежу на печке и ем блины… Но повезло, наш сержант это заметил, приволок меня в землянку, где меня напоили горячим чаем, сделали растирание, отогрели. А так бы точно замерз…

Н.Ч. - Как Вас подготовили в училище?


Пленный немец уснул после допроса,

т.к. до этого он пару дней не спал

В.В.В. - Считаю, что отлично. Преподаватели у нас были очень грамотные, уже с боевым опытом, и они нам подавали личный пример во всем, и мы невольно начинали за ними тянуться. Не поверите, но в то тяжелейшее время нас в училище даже танцам обучали, чтобы мы были настоящими офицерами. Меня стали учить на минометчика, но и другие виды вооружения мы изучили прекрасно. В училище была интересная система обучения курсантов: разбивали нас на группы из трех-четырех человек, с элементами самоподготовки, и тогда ее эффективность возрастает многократно. Я эту методику обучения перенял именно там, и активно использую в своей педагогической практике до сих пор. Кормили вроде сносно, но нам молодым, конечно, не хватало, поэтому все старались попасть в наряд по кухне. Нам обычно выдавали кастрюлю еды на 10 курсантов, а в наряде мы такую кастрюлю втроем могли слопать.

Организация обучения и дисциплина были прекрасные, хотя пару курсантов сажали на гауптвахту за самоволки, и за то, что приворовывали помидоры на частных участках. Что еще запомнилось? То, что в воздухе целыми кусками постоянно летала сажа, а Урал был настолько грязный, что во избежание эпидемий из него категорически запрещалось пить, хотя один раз эпидемия дизентерии все же была. Пить разрешалось только кипяченую воду.

Коллектив был прекрасный: из двухсот человек курсантов большинство, конечно, были русские, но были и татары, шестеро ребят было из левобережной Молдавии, несколько белорусов. Мы начали учиться в январе 42-го, а в августе всем курсантам 1923 года рождения присвоили звание сержантов, и срочно отправили под Сталинград. А нам, 24-го года дали доучиться положенные 10 месяцев. Присвоили всем звания младших лейтенантов, а мне и еще одному парню лейтенантов, т.к. мы уже воевали.

Н.Ч. - Куда Вы попали служить после училища?

В.В.В. - На северную окраину Сталинграда, во 2-ю гвардейскую армию командиром минометного взвода, причем, в свою же дивизию. Но если раньше она называлась 107-я мотострелковая, то за бои под Москвой она получила звание 2-й Гвардейской мотострелковой, но еще под Сталинградом ее переименовали в 49-ю Гвардейскую дивизию. Нас полнили моряками Тихоокеанского флота и Амурской флотилии, это были отличные солдаты: смелые, здоровые, а из старого состава у нас в полку оставалось только 16 человек…

Н.Ч. - Что запомнилось в Сталинградских боях?


Группа разведчиков перед выходом в поиск

В.В.В. - Тяжелейшие уличные бои, снайперы свирепствуют. Меня там тяжело контузило. Мы сражались за дом на окраине какого-то завода. Захватили первый этаж, выкопали вдоль стен окопы, а на втором были немцы, они кидали нам через дыру в потолке гранаты, но мы выстрелами старались не подпускать их. Пару дней мы кроме сухарей ничего не ели, и тут нам доставили термос с горячим питанием. Один солдат, сибиряк, поставил котелок с долгожданным супом на бруствер, но тут немцы бросили очередную гранату, и его котелок взрывом опрокинуло. У него произошел взрыв бешенства, он схватил автомат и буквально ринулся на второй этаж. За ним бросились еще два солдата, и наверху начался бой. И что получилось, те двое, кто побежали за ним погибли, а он застрелил всех шестерых немцев, которые там находились… У немцев на втором этаже был телефон, и кто-то из наших солдат поднял трубку и послал немцев от всей души… И тут началась дикая бомбежка, взрывом меня так засыпало, что только сапоги торчали. Но и тут мне опять повезло, откопали, хотя у меня уже пена изо рта шла... После этого несколько дней я провалялся в медсанбате, не мог говорить, ничего не слышал. А когда вернулся, нас бросили навстречу частям Манштейна. Мы совершили тяжелейший стопятидесятикилометровый пеший марш, причем пришли даже раньше намеченного срока и успели закрепиться. Поэтому смогли остановить немцев, но бои там были страшнейшие… Названия: Васильевка, Капчинск, Жутово, Челноково навсегда остались в моей памяти...

Потом было наступление на Котельниково, Кутейниково, освобождали Новочеркасск. Перед Матвеевым Курганом в боях за село «Совет» меня ранило осколком в левую височную кость, и месяца два я провалялся в полевом госпитале. А после ранения был направлен в 130-ю дивизию, когда линия фронта была уже по реке Миус.

Н.Ч. - На Миусе, говорят, были тяжелые бои.

В.В.В. - Тяжелые - это не то слово, а тяжелейшие и очень кровавые. С февраля по июль 1943 года там шли кровопролитнейшие бои местного значения. Мы несколько раз пытались прорвать немецкую оборону, но неудачно, они очень хорошо укрепились. На возвышенности на правом берегу Миуса немцы построили полноценную линию оборону. В тех боях «местного значения» у нас полдивизии полегло… Погибли почти все командиры взводов, рот, батальонов, и даже командир нашего полка подполковник Гришин, причем вначале откуда-то прошел слух, что он перешел к немцам… Появились «смершевцы», начали выяснять, но потом его тело нашли на поле боя, а тень на имя получается уже бросили…

Там погиб и командарм 44-й Армии Хоменко, а командующего 2-й Гв.А. Крейзера сняли, а на его место назначили Г.Ф.Захарова. Ростовка, Алексеевка, Демидовка, Анастасиевка я как вспомню сколько у этих станиц народу полегло... С тяжелыми боями добрались до Днепра.

Н.Ч. - Как Вы попали служить в штрафную роту?


Группа разведчиков: слева направо - Иванов?; Абдрахманов?; Ратников в центре. (? - не уверен.)

В.В.В. - Скажу сразу, что рассказ Ефима Гольбрайха очень и очень точный и правдивый, добавить мне особо нечего. Жалко только, что его не читали создатели сериала «Штрафбат», такую чушь наснимали… Вообще насчет «штрафников» и заградотрядов в последнее время столько нагородили, а он, повторюсь, описал все очень правдиво. Единственный момент, который у меня идет немного вразнобой с его рассказом, это то, что примерно за месяц моей службы в штрафной роте, мы почти все время были в обороне на передовой, но ведь у нас и не было возможности наступать, и лишь несколько раз провели разведку боем.

Как я уже сказал, сразу после ранения меня назначили командиром минометного взвода в 528-й сп 130-й сд. Но т.к. младших командиров на передовой всегда не хватало, то вышел приказ ликвидировать должности заместителей у командиров рот. У меня командиром роты был очень опытный капитан Мальцев, но со своим заместителем старшим лейтенантом Кузнецовым он уже сдружился, и не захотел расставаться, поэтому его он оставил у себя командиром взвода, а меня как новенького, я там пробыл едва ли месяц, отправили в офицерский резерв армии.

Мне еще запомнилось, что этот Кузнецов на той стороне Миуса с одним минометным расчетом и взводом стрелков захватили маленький плацдарм. Они вырыли в большой возвышенности целую пещеру, и там закрепились. И как немцы их только не обстреливали и не бомбили, ничего с ними поделать не могли.

И вот в 4-м Отделе, изучив мое личное дело, подполковник меня спрашивает: «Учиться хочешь?» Я успел про себя обрадоваться, ну, думаю, сейчас учиться куда-то пошлют. А он продолжает: «Назначаем вас в штрафную роту, после нее, и академий никаких заканчивать не надо». Я опешил, как в штрафную роту, за что? Мне объясняют, что к штрафникам командирами направляют только лучших офицеров, чтобы они не только командовать, но чтобы и воспитывать могли. Но я все равно не соглашался, дошло до того, что уже в случае моего неповиновения мне стали угрожать штрафным батальоном. Я все равно ни в какую, молодой был, упрямый, горячий. Этот подполковник дал мне еще времени на раздумье, и тут, когда я выходил от него встретил моего сокурсника по Гурьевскому училищу. Оказалось, что он уже служил в штрафной роте, рассказал мне, что ничего страшного там нет и почти все то же самое, что и в обычных частях, рассказал о структуре, о плюсах: о двойном окладе, о повышенной выслуге лет. И вот только после его рассказа я согласился.

Так меня направили служить командиром минометного взвода в 274-ю отдельную штрафную роту. Командиром у нас был Георгий Баланда, очень боевой и храбрый офицер, но уж очень любил женщин и выпить: правда, надо отдать ему должное, в состоянии опьянения он никаких решений никогда не принимал.

За что попадали в штрафную роту? Я помню, например, одного прислали за то, что он, будучи завскладом, продал «на сторону» вагон зерна, другого за грабежи магазинов, третьего за дезертирство, были моряки Азовской флотилии получившие срок за убийство, но об этом я еще расскажу. И была целая банда из Ростова - человек десять, с ними у меня связана целая история.


Пополнение 49-й гв. СД принимает присягу

Я попал в роту, когда в ней оставалось всего человек двадцать, и меня с двумя офицерами отправили в Азов получить пополнение. Добрались мы до лагеря, он был километрах в пяти от Азова, где должны были утром получить 250 штрафников и вернуться в часть. Но ночью была тревога, оказывается, среди штрафников был бывший то ли особист, то ли милиционер, осужденный за превышение власти, но другие штрафники его узнали и хотели убить. Но емочень повезло, охрана его отбила. Утром два офицера, больше никакой охраны не было, ушли с 230-и штрафниками, а я должен был привести 25 штрафников, которые остались для выяснения ночного инцидента. Как-то там разобрались, и мы ушли. Отошли буквально на пару километров от лагеря, они сели на землю, и говорят мне: «Командир, мы дальше пешком не пойдем». Я, конечно, мог кого-нибудь из них застрелить, такое право у меня было, но мне очень не хотелось прибегать к такой крайней мере. Причем, многие из них были из одной ростовской банды, а приговоры на них были со мной. Представьте, если бы они меня убили и забрали эти приговоры, то, считай, опять были бы свободными людьми… Их главарь мне говорит: «Мы поедем до Ростова на речном трамвайчике», я ему возражаю: «У нас же денег нет». - «Ничего, мы эту проблему решим». Я с ним спокойно поговорил, назначил его моим заместителем, а он разбил людей на два отделения, и назначил там командиров.

Сутки мы ждали этот трамвайчик, и пока ждали, подошел один из этих бандитов, и спрашивает: «А в сумке не наши случайно приговоры?», и так слегка ногой ее задел. У меня хватило выдержки не дернуться к ней, не показать волнения: «Да, нет, говорю, ваши со вчерашней командой отправили»… Потом подходит ко мне их главарь: «Товарищ командир, есть разговор, давайте отойдем». Отошли: «Понимаете, один наш товарищ, хотел бы присоединиться к нашей команде, чтобы, честно сражаясь на фронте смыть свои старые грехи». Я немного опешил, конечно, но сказал «ладно». «Новенький» был за углом, и присоединился к нам, все на него только молча посмотрели, он видно тоже был из их банды. Как я потом узнал - это был матерый рецидивист, насколько я понял «медвежатник», приговоренный к расстрелу, но ему удалось бежать, и он решил присоединиться к своим товарищам. А вечером ко мне подошел какой-то особист и спрашивает:

- «Чьи люди?»

- «Мои».

- «На всех есть документы?»

- «Да».

- «Если кто-то к вашей команде присоединится, подайте условный знак, за вами будут наблюдать».

- «Хорошо».

Не могу сказать, что я так уж испугался, но почему-то знак я не подал… И еще пару раз ко мне подходили и спрашивали: «Никто не появлялся?», но я так и не выдал…

Где-то они достали денег на билеты, на меня тоже, а пока плыли, успели обворовать несколько человек. У одного из них была гитара, и когда он стал петь жалостливые песни, то женщины начали плакать. Хорошо пел, ничего не скажешь.

Так мы доплыли, и тут их главарь мне говорит: «Лейтенант, мы нашу колонну догоним, но хотим три дня отдохнуть в Ростове». Тут я, конечно, просто за голову схватился: «Да вы что, это же невозможно, это же подсудное дело».

- «Не волнуйтесь, слово даю, что все будет нормально, и никто из нас не убежит».

Они и так могли достаточно легко от меня сбежать, а я бы ничего не смог сделать, и поэтому я ему даже не то что поверил, а просто доверился.


Демченко О.С. - командир взвода в роте

Войцеховича В. (23.11.1945)

Строем пошли к дому, в котором мы должны были ночевать, до сих пор его очень хорошо помню: в самом центре Ростова, рядом с главной, наверное, церковью в городе, там еще рынок был близко. Пока я осматривался, они уже все разбежались… Это оказался дом родителей того, кто толкнул «вагон зерна». Они мне все говорили: «Наш сын хороший, это его дружки подбили»...

Вечером все вернулись, начали мне предлагать пойти в ресторан, сапоги хорошие хотели подарить, девушек мне предлагали… Но я им твердо сказал: «Даже не предлагайте ничего, все равно не возьму». А на второй день один из них не вернулся… Но они его сами быстро нашли, и так страшно избили, что уже я хотел вмешаться, но они мне сказали: «Это не ваше дело»…

Они за эти три дня порядком в городе «покуролесили»: на рынке какой-то колхоз продавал зерно, так они умудрились стащить у них целый мешок денег… Двое подошли прицениться к паре сапог, рассматривают, и разбегаются в разные стороны… Украли у полковника, который пошел купаться, форму, и хохочут…

Слава богу, настал третий день, и тут один из этой команды, даже фамилию его помню - Гаврилов, подходит ко мне и говорит: «Я на фронт не пойду, а вместо меня пойдет этот «новенький». Вот так просто он взял и ушел, произошла эта «подмена», и я до сих пор никому и никогда об этом случае не рассказывал…

Пошли мы строем, с песнями, а за нами до самой окраины города шли их родные и плакали… Дошли до Султан-Салы, это деревня такая недалеко от Ростова, тогда в ней только армяне жили. Решили, что найдем машину, чтобы доехать до Матвеева Кургана. А в этой деревне продавали масло, так они и тут умудрились украсть. Нашли мы попутные машины, и тут бежит, одна женщина и кричит, что вот эти «басурмане» украли у нее ведро масла. Комендатура нас задержала, ссадили, машины обыскали, но как не нашли масла до сих пор не пойму, ведь машины были почти пустые… Когда уже отъезжали один из них хотел поднять и показать это ведро, но его одернули, испугавшись погони…

Нашу колонну мы благополучно догнали, но эта история имела трагическое продолжение.

Когда уже в расположении роты начали распределять людей по подразделениям, вышел конфликт: этот главарь что-то грубо ответил командиру взвода Фадееву, а тот его за это ударил… Этот, конечно, вскипел, и видно затаил обиду… И попали эти урки прямо к нам в роту, во взвод именно к этому старшему лейтенанту Фадееву.

А там было так, на высотке засели немцы, а наши окопы внизу, но совсем близко, потому что немцы добрасывали до нас гранаты. А этот Фадеев был из поволжских немцев, и немецкий язык знал отлично. Его послали к немецкой позиции, чтобы он послушал, о чем говорят немцы. Сделали проход в минном поле, но когда он двинулся в сторону немцев, ему в спину раздался выстрел… Пуля в него не попала, но он заволновался, неудачно повернулся, и ему миной оторвало ногу…

Такое ЧП… Этот взвод сразу заменили на передовой, и началось выяснение. Всех построили, но никто не сознается. А среди следователей был такой пожилой, седой уже весь, и видно очень опытный. Он все приговаривал: «я ведь все равно узнаю», и начал ходить вдоль строя, заглядывая всем в глаза. Остановился возле какого-то молодого, и говорит: «Это он стрелял, заберите его». Тот в крик: «Я не стрелял, это не я, я знаю, я скажу кто»… И тут их главарь сам выходит из строя: «Сволочь!»

Этого молодого как искупившего вину сразу из части убрали, а всю нашу роту построили буквой П. Зачитали приговор, он лишь попросил закурить, ему дали папиросу, а потом один из особистов выстрелил ему в висок…

Н.Ч. - А еще доводилось Вам присутствовать при показательных расстрелах?


49-я Гв.СД идет по дорогам Молдавии. 1944 год

В.В.В. - Несколько раз за всю войну. В 43-м расстреляли солдата, который увиливал от фронта. Ведь новобранцев хотя бы пару недель учили в запасном полку, и только потом их направляли на передовую. Так этот солдат раз шесть умудрился из маршевой роты вернуться в запасной полк. За трусость его перед строем и расстреляли.

Второй случай был, когда расстреляли командира 8-й отдельной штрафной роты. Это был очень боевой офицер, у него уже тогда было два ордена и несколько медалей, но он был буйного нрава и очень любил выпить. И вот один раз он опять напился, и застрелил одного изтрафников, из-за чего не знаю. Моментально собрали комсостав, зачитали приговор, и за превышение власти его расстреляли…

А третий случай был когда мы освобождали юг Молдавии. Из штаба дивизии сбежали старший лейтенант и его любовница, она, кажется, была в звании лейтенанта. Они украли дивизионную печать, и бланки различных документов. Их поймали только в Ташкенте, вычислили, ведь они отоваривали продовольственные и денежные аттестаты. Привезли к нам в часть обоих, но когда выяснилось, что девушка оказалась беременной, то ее сразу отпустили, даже не судили, просто демобилизовали из армии. А этого дезертира и шкурника перед строем офицеров расстреляли.

Н.Ч. - За время службы в штрафной роте, что еще запомнилось?

В.В.В. - Пару раз ходили в разведку боем, а это значит, что назад возвращалась только половина людей… А ведь по численности штрафная рота была вдвое больше обычной, во взводах было по 60-80 человек… Тогда погибло несколько наших офицеров, а командир роты Баланда был ранен, ведь командиры ходили в атаку вместе с солдатами. Но вообще эти почти три месяца я вспоминаю хорошо: боев было мало, кормили нас просто отлично, обмундирование заменили на новое. Вообще многие солдаты, уже искупившие свою вину не хотели из роты уходить, у меня, например, командирами отделений остались именно такие солдаты.

Н.Ч. - Ваше отношение к «разведке боем».

В.В.В. - Не думаю, что это правильный метод. Потери тех, кто ее проводил, почему-то не учитывались, а если их посчитать, то уже вроде как и теряется ее смысл. Мое мнение, что нужно было более тщательно изучать передний край немцев, лучше выявлять их огневые точки, а не бросать людей на убой…

Н.Ч. - Расскажите пожалуйста, как Вы ходили в разведку за «языком».


группа офицеров на Дунае: (1-й слева Куцелепа- водитель Миралевича; с поднятой рукой - фотограф Ламброс; остальные - политработники.)

В.В.В. - В разведку мне довелось сходить два раза. В первый раз это было на Миус-фронте, во время подготовки ко второму наступлению. Очень нужно было взять свежего «языка».

Меня вызвал к себе командир роты Баланда и поручил организовать и провести разведку с целью захвата «языка»: «Подбери ребят, нужно взять «языка». Если удача будет, со всех судимость снимем, и мой тебе совет, возьми лучше моряков». А у нас было человек десять моряков Азовской флотилии, осужденных за то, что в увольнении, пьяные они подрались, и убили трех человек из комендатуры, патруль, кажется... Я знал, как грамотно подготовить и организовать «поиск», поэтому особого страха тогда у меня не было. Попросил на подготовку три дня, но Баланда мне дал всего два.

Строго соблюдая маскировку, используя трофейную стереотрубу, мы наметили маршруты подхода и отхода, четко распределили обязанности. Отобрали для поиска тринадцать человек: десять моряков, я, мой ординарец Бурлаков, и урка по кличке «Лиса». Этот «Лиса» был очень пронырливый и по-своему талантливый. Он, насколько я понял, был фальшовомонетчик, а уж сделать карты ему тем более ничего не стоило. С картами в штрафной роте был один забавный эпизод. «Штрафники» часто играли в карты, и Баланда решил с этим бороться. Отобрал у них колоду карт, но этот «лиса» сделал еще одну. Тогда Баланда с двумя своими заместителями зашли в землянку к этим «штрафникам», и потребовал отдать карты. Те не отдают, тогда они устроили обыск. Обыскали всех и все, один раз, второй, ничего не нашли. Ни с чем ушли. Потом внезапно устроили еще один обыск, но опять ничего не нашли. Тогда Баланда сдался, и сказал им так: «Хорошо, разрешу вам играть, но скажите куда вы спрятали карты». И оказалось, что когда при обысках он заходил в землянку, они эту колоду незаметно клали в карман самому Баланде, а когда он выходил, они колоду брали обратно...

Еще мне запомнилось, что один из моих ездовых Зарубин, узнав сколько человек идут в поиск заметил, что добром это дело не кончится... Время для выхода выбрали, когда немцы ужинали, надеялись, что они отвлекутся на еду, и будут не такие внимательные.


Парад в Дебрецене, лето 1945: Лубенченко; Гасюк Н.П. - замполит полка ; Войцехович ; Антипов; - ; Жагло;

Нам повезло, первой немецкой траншеи мы достигли незамеченными, и пошли дальше, т.к. знали, что пропажа солдата из первой линии обороны обнаруживается очень быстро. Первые достигшие немецкой траншеи Широков и Самодуров обеспечивали прикрытие с флангов, а потом, когда вся группа проходила дальше, смотрели, чтобы в окопе не осталось много осыпавшейся земли с бруствера. Потом мы долго блуждали в ночи, но никого не находили: ни землянки, ни избы, ни одной повозки, даже сделали палку с крючком, чтобы волочь ее по земле в надежде зацепить какой-нибудь провод и перерезать его. И тут метрах в трехстах от нас мелькнул огонек, на который мы и поползли, как потом оказалось, это открывали дверь в блиндаж КП роты.

Со мной в этот блиндаж пошли Бурлаков и Широков, который знал немецкий язык, т.к. он вырос в немецком поселении в Тарутино, это такая деревня в Молдавии. И ведь у меня мелькнула тогда мысль, что нужно поставить в немецкой траншее человека, т.к. она была очень глубокая, в полный рост, и оставшиеся нас прикрывать разведчики, просто не видели, кто ходит по этой траншее. Но мы были уже у самой двери в блиндаж, нужно было действовать быстрее, и я этого не сделал.

Часового у двери не было и мы ворвались внутрь, там оказались два солдата, один спал, а у второго к уху была привязана трубка телефона. Широков крикнул «хенде хох», мы их, конечно, подняли, они сильно дрожали, оружие их бросили в угол. Мне еще запомнилось, что в блиндаже было светло, горела газовая лампа, и, кажется, лампочка от аккумулятора.


Офицеры 1-го батальона: Стоят: Чекалов - ком-р бат; зам по строевой; начштаба; ординарец Чекалова; Сидят и лежат командиры рот и взводов.

Широков их начал быстро о чем-то спрашивать, а я вместо того, чтобы просто положить телефонную трубку на место, вдруг почему-то начал резать финкой провод к нему, а он же стальной, и у меня ничего не получалось. Прошло, как мне показалось, минуты три-четыре, и тут в блиндаж заходят три немца: офицера, унтер и солдат, они прошли по этой глубокой траншее, и наша группа прикрытия их не заметила, хотя располагалась вокруг него. Пару секунд застыв мы смотрели друг на друга...

Бурлаков хотел было дернуться, но немецкий офицер успел выстрелить из пистолета, попал ему в плечо и тот упал. Я растерялся, к нам подскочили, отобрали у нас с Широковым автоматы, сильно ударили меня по голове. В этот момент у меня вся жизнь перед глазами пролетела, еще успел подумать: «Вот все и закончило»… Этот обер-лейтенант взял трубку телефона, наверное, чтобы сообщить, что захвачена русская разведка. Но видно почувствовал что-то тревожное, и приказал одному солдату выйти из блиндажа. Но когда солдат выходил, то буквально в дверях его ударом по голове уложил Ратников, он был один из тех самых моряков.

Ратников ворвался в блиндаж, немецкий офицер хотел было в него выстрелить, но Широков, который стоял рядом, успел его ударить по руке, и тем самым спас нас. Ратников навскидку дал одну очередь, но ни в кого не попал, зато второй положил всех немцев кроме одного. Причем этот унтер-офицер начал упираться и не хотел идти с нами. Тогда Ратников прострелил ему руку, тут же его перебинтовали, и этот немец уже покорно шел с нами.

Как потом выяснилось, что будучи в оцеплении вокруг блиндажа Ратников услышал шорох в траншее, потом открылась дверь, раздался выстрел и какой-то шум. Почувствовав неладное, он спрыгнул в траншею и столкнулся с немцем, который выходил из блиндажа.


Офицеры 2-го батальона: стоят - Тягниродно; Алексеев - нач.штаба бат-на; Лубов - к-р мин.взвода; Мачехин В.П. - к-р батальона; Хомченко - к-р 5-й роты; к-р взвода; Кумпеев - зам.к-ра бат-на; к-р мин.взвода; Чернышев - замполит бат-на; к-р мин.взвода; сидят: к-р стр.роты; к-р 4-й стр.роты; Еременко Ф. - к-р мин.роты; Куцелепа - к-р мин.взвода; Хорюшин - к-р мин.взвода; к-р стр.взвода; лежат: ком-р арт.взвода; к-р 6-й стр.роты;

Пошли обратно, а немцы уже все перекрыли… С большим трудом нашли место где можно было перейти немецкий передний край. Передовая группа перебила пулеметный расчет, дав нам возможность перейти траншею, но двое наших разведчиков при этом погибли… Мы ринулись на нейтральную территорию. Но «спираль Бруно» оказалась заминированной, и три наших разведчика, которые бежали первыми, погибли от взрыва… Через образовавшийся разрыв, фактически по их костям мы вырвались оттуда, и залегли в большой воронке на нейтральной полосе, метрах в стапятидесяти от немецких позиций. И целый день до следующей ночи, в грязи пришлось провести в ней, а ведь с нами был тяжелораненый Бурлаков, причем он просил: «Пристрелите меня и бросьте, все равно вы со мной не выйдете», но разве можно. Для того чтобы он не стонал, пришлось ему, как и немцу, кляпом закрыть рот. А следующей ночью я отправил Ратникова к нашему переднему краю, и хотя его вначале обстреляли, но он, используя всю силу русского языка, сумел объяснить, что это возвращается разведка, и мы успешно вышли на участке соседей. Потом говорили, что этот пленный дал очень ценные показания, но никого из нас не наградили. Всем штрафникам, учавствовашим в разведпоиске, судимости сняли, и отправили в другие части.

Когда я рассказываю, что мне довелось испытать той ночью, мне обычно никто не верит, и я сам как бывший фронтовик, не пережив этого лично, не поверил бы, но так было.

Н.Ч. - И Вас, офицера, так легко отпустили в разведку?

В.В.В. - Конечно. С командира роты требовали «языка», и точка. А как он его добудет, это его проблема, хоть сам в поиск иди, а «языка» обеспечь.

Вскоре нашу штрафную роту расформировали, потому что пополнять ее было просто некем. После расформирования солдат распределили по разным подразделениям, а всем офицерам дали повышение: мне присвоили звание старшего лейтенанта, и назначили командиром минометной роты в 144-й полк 49-й Гв. сд, а Баланду назначили заместителем командира 147-го полка, и присвоили звание майора.

А потом командарм нашей 44-й Армии Хоменко, будучи сам за рулем «Виллиса» по ошибке пересек линию фронта, и все, кто был в машине, были расстреляны немцами из пулеметов... После этого управление 44-й Армии расформировали, а ее подразделения передали другим Армиям.

Н.Ч. - Этот случай в разведке самый явный, когда Вы могли погибнуть?

В.В.В. - Ну что вы, таких случаев было много, с меня только шапку три раза сбивало пулей, но на такие вещи особого внимания сразу не обращаешь, потом уже только анализируешь и переживаешь.

Н.Ч. - А второй раз когда вы ходили в развелку?


Лубенченко выступает перед взводом выведенным на отдых. 2 - ?; Шантило;

В.В.В. - Уже в Венгрии. Прорвав в конце декабря оборонительную линию немцев «Маргарита», удалось окружить в Будапеште большое количество немецких и венгерских войск. Но когда уже велись уличные бои в самом Будапеште немцы нанесли сильный контрудар. Наши штабы оказались к этому не готовы, они в это время бурно праздновали новый год. И в районе Комарно немцам удалось прорвать нашу оборону, они стремились разблокировать свои войска, и вывести их из окружения. Даже сбрасывали нам такие листовки: «Жуков будет в Берлине, а Толбухина и Малиновского мы в Дунае искупаем»… Нас срочно из Будапешта перебросили навстречу немцам под Бичке, и мы с боями медленно отходили, пока не удалось остановить немцев. В тех тяжелых боях в моей роте погибло девять человек, а шестеро было ранено. В том числе погиб и мой друг, командир взвода Саша Смирнов. 119-мм немецкая мина разорвалась прямо у его ног... В районе Жамбека и Пербала мы окончательно остановили немцев, вырыли глубокие траншеи, хорошо закрепились, и пробыли там в обороне до конца февраля. А уже когда стало готовиться наше наступление, то нужно было срочно добыть свежего «языка». Естественно, что поручили это сделать нашим полковым разведчикам.

Командир разведвзвода начал лазить по передовой, выбирать место для вылазки. Причем делал он это не особо таясь, почти открыто. У меня еще тогда появилось какое-то нехорошее предчувствие. Я ему даже сказал примерно так: «Ты что думаешь, немцы - дураки? Они же прекрасно все видят, и ты думаешь, они не понимают, что ты тут готовишь? Такие вещи надо готовить очень незаметно, а ты что делаешь?»

Взвод солдат, выведенный на отдых

Моей минометной роте поручили поддержать поиск, мы согласовали их маршрут, даже пристрелялись, наметив коридор для их отхода. Но немцы что сделали? Они пропустили всю разведгруппу и ударили по ней с флангов… Только была слышна беспорядочная стрельба, взрывы гранат, и как один из разведчиков кричал: «Братцы, помогите, дайте огня!»... Я связался с начальником артиллерии нашего полка Жагло, и он мне разрешил открыть огонь. У нас там все было пристреляно, и по месту, где примерно должна была находиться наша разведгруппа, мы открыли беглый огонь…

Утром в стереотрубу близ немецких позиций мы увидели семь трупов наших разведчиков, а двое, наверное, попали в плен...

Нас из-под Жамбека сняли, отвели на недельный отдых, а потом перебросили в район Пербала, где мы начали усиленно готовиться к наступлению, и опять понадобился свежий «язык».

А незадолго до этого, со мной был был интересный случай. Под Жамбеком немецкие атаки шли одна за другой. Пережидая артналет, бойцы спрятались в одном склепе на кладбище, и обнаружили, что в одном месте земля просела. Днем раскопали там землю, и нашли ящик с драгоценностями, еле вытащили его. И тут нас отвели отдохнуть во второй эшелон. Мы заняли большой хороший дом, помылись, расслабились, и тут появились цыгане, и как-то так получилось, что стихийно начался концерт. Веселье, музыка, цыгане пляшут, а я же совсем молодой был, цену деньгам не знал, и кидал им драгоценности из этого ящика... Зато как они старались. Мне особенно интересно было посмотреть как они танцуют «на пузе», говорили, что только цыгане так умеют, а я даже не представлял как это выглядит и очень хотел посмотреть. И тут появился командир полка, уже прослышавший о нашем веселье. Он это дело мигом прекратил, драгоценности все собрали, и говорит мне: «Сукин ты сын, страна каждую копейку бережет, а ты цыганам драгоценности под ноги бросаешь?»… И посадили меня на пять суток на гауптвахту.


Взвод солдат, выведенный на отдых

А после ареста вызвали меня в штаб, оказалось, что нужно было послать офицера в формирующееся Войско Польское. «Войцехович, ты польский язык знаешь?», «Говорю немного» - отвечаю. Командир полка Лубенченко посмотрел на меня, и говорит: «Хоть ты и шебутной, но мне и самому такой боевой офицер нужен», и я понял, что он меня простил.

Но когда на совещании встал вопрос кому из офицеров доверить организовать и провести разведку, ведь все наши разведчики погибли, в штабе полка воцарилось тягостное молчание, желающих не было... А я был молодой, энергичный, даже горячий, к тому же чувствовал свою вину за ту историю с драгоценностями, поэтому и вызвался сам пойти в «поиск», хотя меня мой командир взвода Мозинсон, он был старше меня на тринадцать лет, гораздо опытнее, рассудительнее, всячески отговаривал: «Тебе что жить надоело?» А я еще, почему в поиск решил пойти? Просто мы еще в школе часто играли во что-то типа «Зарницы», и у меня хорошо получалось, а в училище в Гурьеве, когда нас обучали ведению разведки, там были большие заросли камыша, так я аж три раза своих товарищей «пленил». К тому же опыт у меня уже был...

Выбрал из пехотинцев десять солдат-добровольцев, все они были молодые, спортсмены. Разделил всю группу на звенья: прикрытия, захвата, провел с ними обучение, но самое главное, два дня очень тщательно изучали передний край немцев.


Мозинсон Израиль Абрамович; ком-р мин. взвода

Поэтому передний край мы перешли удачно, и подошли к длинному венгерскому селу Самбек. Обошли его, убедились, что там стоит какая-то воинская часть. На отшибе стоял дом, возле которого стояла повозка с привязанной лошадью. Возле двери стоял часовой, он то ходил по двору, то садился на крыльцо покурить. Какое-то время мы за ним наблюдали, выжидая не выйдет ли кто из дома, но потом улучив момент набросились на него, оглушили и ножом убили.

Группа захвата ворвалась в дом, там спали три немца. Один из них проснулся, но был тут же убит, а двух других заставили одеться и связали.

В этот раз обратный путь получился спокойным. Эти немцы были даже рады, что война для них закончилась, поэтому шли с нами покорно, не сопротивлялись. Мы перешли линию фронта вовремя и в намеченном месте. Захваченными пленными оказались майор и обер-лейтенант интендантской службы, но говорили, что они дали ценные сведения.

Н.Ч. - Что Вы можете сказать о разведчиках?

В.В.В. - Это действительно была достаточно независимая, привилегированная солдатская каста. Полковые еще не так, а дивизионным Маргелов делал большие поблажки, и они этим пользовались, наглости у них хватало. Но я бы не сказал, что они были обречены погибнуть, просто все надо было хорошо продумывать и просчитывать. Моей минометной роте всегда поручали обеспечивать прикрытие поиска, поэтому я с ними очень часто общался. И, конечно, надо учитывать, что все они были молодые, и шли на такие дела, которые можно совершить только в молодости.

Н.Ч. - Что-то из боев на Днепре Вам запомнилось?


Войцехович В.В. и старшина его роты Соколов

В.В.В. -Когда мы подошли, то у немцев в районе Голой Пристани, Цюрюпинска был плацдарм, они надеялись переправить через него отступающие из Крыма войска. Но мы этот плацдарм быстро ликвидировали, правда, после этих боев у нас в полку людей осталось всего ничего… Там даже был такой момент, когда Лубенченко позвонил командир нашего корпуса Чанчибадзе, и поинтересовался почему еще не выполнена задача. - Людей мало. И он со своим грузинским акцентом спрашивает: - Замполыт есть? - Есть. - Ордынарец есть? - Есть. - Впэрод! Собрали остатки полка, и пошли вперед…

После этого по приказу командующего фронта всю нашу 2-ю Гвардейскую Армию сняли, а линию обороны доверили держать одной нашей дивизии, как самой боеспособной. И вот там произошел очень неприятный эпизод. Солдат от солдата тогда располагался на расстоянии 400! метров. Бойцам велели постреливать почаще, и создавать видимость присутствия войск. Когда первая немецкая разведгруппа переправилась на наш берег, то нарвалась на патруль, и в перестрелке было убито шесть немцев, а остальные бежали. Но через неделю им удалось захватить командира батареи, и по полученным от него данным, немцы мощным артударом уничтожили целый наш артиллерийский дивизион. А сразу после войны, когда дивизию вывели в Молдавию, к нам в Кишинев привезли того самого офицера. Был показательный суд, на котором ветераны дивизии спрашивали его: «Что же ты так точно указал координаты батарей?» - «Я не думал, что они нанесут удар по ним». Дали ему 10 лет…

Н.Ч. - За что дивизия получила наименование Херсонской?


Временное удостоверение

В.В.В. - Там мы провели очень удачные бои. Сам Маргелов переправился через Днепр с передовым батальоном, и неожиданным ударом с фланга освободили Берислав, двинулись к Херсону. Немцы, опасаясь попасть в окружение, спешно отошли. Именно за бои под Херсоном его удостоили звания ГСС, а 149-му полку дали наименование Бериславского. За взятие Николаева дивизию наградили орденом «Боевого Красного Знамени», а за Одессу орденом «Суворова». И хотя тут мы продвигались достаточно быстро, бои были очень тяжелые.

Ведь это наша дивизия одной из первых ворвалась через Пересыпь в Одессу. В уличных боях особенно отличился секретарь комсомольской организации нашего полка Владимир Иван, который взял в плен немецкого полковника интендантской службы. За это его наградили орденом «Боевого Красного Знамени», но Маргелов его в шутку попрекнул: «Вот если бы ты пленил боевого полковника». Володя Иванов был очень боевой парень, постоянно лез в самое пекло. Вначале он был старшиной в моей роте, но потом его выбрали комсоргом. Сейчас он живет в Краснодаре, мы с ним переписываемся.

Н.Ч. - Что Вы можете сказать о вашем комдиве легендарном В.Ф.Маргелове?

В.В.В. - Я очень хорошо помню момент, когда впервые его увидел: такой резкий, порывистый, на одном боку «ТТ», надетый по «морскому», на другом, большой, «революционный» «маузер», который он очень любил носить. Василий Филиппович был очень грамотный, боевой и решительный командир. Очень темпераментный, горячий, я бы даже сказал, что чересчур горячий. Бывали ситуации, когда как я считаю, нужно было действовать осторожнее, осмотрительнее. Человек лично очень смелый, взять хотя бы тот случай в конце войны, когда он взял «на понт» командование эсэсовского корпуса и принудил их сдаться. В штабе он не отсиживался, постоянно лично посещал передовые позиции, и дисциплина в нашей дивизии была железная. И хотя как командир он был очень требовательный, а порой и нетерпимый, но мы его уважали и даже любили, потому что он заботился о своих подчиненных, и в первую очередь о солдатах.

Н.Ч. - Вы тепло отзываетесь о командире полка Лубенченко.

В.В.В. - Вообще мне везло на хороших командиров, среди которых особенно выделялись кадровые офицеры: грамотные, воспитанные. Лубенченко назначили к нам в боях на Днепре. Те, кто служил с ним, могут сказать о нем только самые теплые слова. Это был грамотный, требовательный офицер, еще из кадровых, очень культурный, порядочный и благородный человек с тяжелой судьбой. Где-то в 38-м году, когда по армии прокатилась волна репрессий, на офицерском собрании он высказался в защиту своего командира полка, и получил за это 10 лет… Но в начале войны его освободили и отправили служить. Трудно даже представить, что ему довелось пережить, но он не озлобился, остался человеком. Представьте себе, но он ни разу, даже в самых критических ситуациях, ни на кого не повысил голос, не пил совсем. А его друг Шатохин, который, кстати, и уговорил его выступить, и тоже получивший срок, оказывается, командовал моим батальоном в 132-й дивизии, вот так судьба иногда людей сводит...

Когда перед людьми есть такие примеры, то они и сами стараются соответствовать. Командиры батальонов Пышкин и Мачехин тоже совсем не пили, хотя, конечно, хамов, и пьяниц среди командиров хватало.

Н.Ч. - Что Вы можете рассказать о боях в Молдавии?


Именно те самые венгры, которые участвовали в бою против немцев

В.В.В. - Тут были тяжелые бои, о которых не любит вспоминать наше командование… Вошли мы в Молдавию на самом юге, но как раз начался разлив Днестра и нас перебросили немного севернее. Причем, когда нас переводили, чтобы не тащить «лишние» мины, я отдал приказ открыть беглый огонь по немецким позициям. Так меня за это хотели наказать, но обошлось.

9 мая немцы начали сильное наступление на Шерпенском плацдарме, стремясь сбросить в Днестр 8-ю Гвардейскую армию Чуйкова. Положение еще усугублялось тем, что против них наступала восстановленная 6-я немецкая армия, которая стремилась «рассчитаться» с Чуйковым за Сталинград. Видно для того, чтобы хоть как-то снизить немецкий натиск на Шерпенском плацдарме и отвлечь их, командарм нашей 5-й Ударной армии Цветаев решил имитировать наступление прямо напротив Кишинева. 13 мая в районе села Кошница 203-я и 243-я дивизии почти без сопротивления продвинулись вперед где-то на шесть километров. Всего этот «аппендицит» в длину имел где-то шестнадцать, а в ширину шесть-восемь километров, причем в «горловине» всего два с половиной три километра. Но немцы ударили с флангов, и горловину этого «мешка» крепко «затянули». На выручку к попавшим в окружение срочно бросили две дивизии, нашу и 295-ю.

Но там место ровное как стол, ни бугорка ничего, зацепиться вообще не за что… А у немцев там было сосредоточено восемь артиллерийских полков, и их снаряды рвались на расстоянии метра друг от друга… Фактически это был просто расстрел… В первую атаку пошел 149-й полк - половина полка полегла… Во вторую атаку уже пошли мы - еще половина легла… Подошла танковая бригада Безношенко, и попыталась прорвать окружение, но все 53 танка немцы сожгли… Только пять танков осталось, и то, только потому что они опоздали к началу атаки.

Тогда Маргелов сформировал штурмовые группы, которым ночью удалось ворваться в немецкие траншеи, и тут уже все навалились и прорвали таки окружение.

Вывели все войска, вывезли всех раненых, но убитых там так и оставили, даже не похоронили… После войны учитель-историк из Кошницы Ватов работал в Центральном архиве ВС в Подольске и он установил, что за неделю тех боев там погибло 3323 человека, и около десяти тысяч было ранено… В моей роте тогда погибло девять человек, и двенадцать было ранено, да я и сам там чуть навсегда не остался.

Пару дней не спал, вымотался совсем, и тут вдруг появилась возможность поспать. Я и два мои командира взвода легли в глиняном карьере в какую-то нору, вход в которую был всего сантиметров пятьдесят шириной. Это было днем, и мой ординарец Кибизов решил нас прикрыть от солнца, и завесил вход в пещеру плащ-палаткой. Немцы это заметили и выпустили по этой норе три снаряда. Потом мы посмотрели место, куда они вошли: в 30-ти, в 50-ти сантиметрах, а самый дальний в метре от входа в нору… Мне досталось больше всех: контузило, правда, не очень тяжело, но кровь шла из ушей, рта…

Там было еще два таких момента. Когда ночью выводили из окружения войска, один из этих пяти танков в темноте упал в Днестр. Вместе с экипажем тогда погибли и два ГСС из 203-й дивизии: Шикунов и Корнеев, которые ехали на этом танке. Уже после войны, когда мы с однополчанами посетили это место, то показали местным властям, где утонул тот танк, его достали, и поставили как памятник на кургане.

Там же, на плацдарме, на наших глазах был сбит наш истребитель, и упал рядом с нами. Из моей роты взяли солдат, чтобы выкопать и похоронить погибшего летчика, но тогда это сделать не удалось, т.к. двигатель с кабиной ушли в землю на шесть метров. И тогда же после войны, мы показали, где лежит истребитель, его все-таки выкопали, и оказалось, что пилотом в нем была девушка - Кулькина Мария Ивановна.

За эту операцию нашего командарма Цветаева и еще ряд командиров 20 мая сняли с должности, а командовать назначили Берзарина. И три месяца до начала Ясско-Кишиневской операции мы стояли во второй линии обороны за Днестром, занимались обучением новобранцев и дезинформацией немцев: строили деревянные макеты танков, пушек, всячески имитировали сосредоточение войск. А в августе пошли в наступление.

Н.Ч. - Насколько ожесточенными были бои за границей?

В.В.В. - В Румынии серьезного сопротивления мы не встречали. Проходили через Галац, переправились даже через Дунай в Болгарию, но почти сразу нас вернули, переправили катерами вверх по Дунаю и вошли в Югославию. Тяжелые бои начались только на подходе к Белграду, а вот уже в Венгрии бои были очень жестокие.

Н.Ч. - Как за границей встречало гражданское население?

В.В.В. - Еще, когда мы были Молдавии, и наступление только готовилось, нас собрали, и замполит полка Гасюк очень строго всех предупредил, чтобы мы себя вели за границей достойно, а все проявления мести, мародерства и насилия будут караться самым жесточайшим способом, вплоть до расстрела. Румыны нас встречали хорошо, а как нас встречали югославы, это что-то… Радость у них была неописуемая, каждый хотел тебя обнять, выпить с тобой за освобождение. А я своим солдатам запрещал пить, так начались обиды, и поэтому пришлось разрешить выпивать по 100 грамм, но некоторые, конечно, перебарщивали. В Чехословакии нас тоже встречали прекрасно, а вот в Венгрии население встречало довольно прохладно.

Н.Ч. - Расскажите о вашем последнем бое.

В.В.В. - Где-то 25 марта, наверное, это была уже территория нынешней Словакии. Вечером, уже смеркалось, в чистом поле мы отбивали атаки немцев, которые пытались вырваться из окружения. Как следует окопаться мы не успели, я, например, успел себе вырыть окопчик только до колен. Отбили несколько атак, а я стрелял из своего «MG-34», и немцы которые были ближе всего к нам, что-то начали кричать. Наверное, они подумали, что раз пулемет немецкий, значит стреляют немцы. Но когда мы продолжили стрелять, они задействовали минометы. Первая мина - недолет, вторая - перелет, а уже третья упала рядом со мной… Причем, в паре метров от меня лежал мой ординарец Дикий, так в него ни один осколок не попал, а у меня шестнадцать дырок в животе, и шею царапнуло… Я почувствовал как будто у меня в животе раскаленное железо, и ногу поднять не могу. Дикий подал мне руку, я еще смог подняться из окопа, сделал два шага и потерял сознание. В том бою ранило и Мозинсона, и еще трех солдат, и всех нас на повозке отправили в медсанбат. Причем на фланге немцы все-таки прорвались, и если бы нас повезли по дороге напрямик, то немцы бы нас точно перехватили... Но ездовой Новосельцев то ли растерялся, то ли еще что, но он нас повез по тропинке, по которой мы туда пришли, и благополучно довез до санбата.

Оперировал меня мой земляк Юзук, он мне еще успел сказать до операции: «О, белорус к нам попал, сделаем все в лучшем виде». Пришлось удалить мне метр тонкого кишечника, все зашили, но в полевой госпиталь отправили только недели через две.

Н.Ч. - Как вы узнали о Победе?

В.В.В. - В дороге. Я как раз ушел из госпиталя в Будапеште и на попутках добирался в свою часть. Маргелов дорожил своими людьми и нас учил: «Подтирайте задницу госпитальным направлением, и самостоятельно добирайтесь в нашу дивизию», мы так всегда и делали. Вот по дороге в дивизию я и услышал о Победе. Трудно, наверное, даже невозможно словами передать какая у нас была радость… А когда я прибыл в дивизию, Маргелов мне так сказал: «О, Робин Гуд вернулся. Ну, иди, принимай свою роту». У него присказка такая была, он всех подчиненных называл Робин Гудами.

Но у нас война 9 мая не закончилась. Мы стояли возле местечек Кефермаркт, Прегартен, это чуть севернее Линца, и через наше расположение к американцам стремился вырваться эсэсовский корпус, в составе которого были знаменитые дивизии: «Мертвая голова», «Викинг», «Полицай». Прихожу к себе в роту, а старшина моей роты Соколов добыл где-то «Опель-капитан», и решил похвастаться: «Товарищ капитан, давайте я вас с ветерком прокачу». А дороги в Австрии отличные, он разогнался, и мы влетели в деревеньку… полную эсэсовцев. Но они видно уже готовились к сдаче в плен, и отнеслись к нам лояльно, к тому же Соколов не растерялся, вышел и попросил у немцев бензин, хотя нам он был не нужен. Немцы нас заправили, и мы уехали, хотя все это время я ждал очередь в спину…

Потом я, конечно, сказал Соколову пару ласковых…

И только потом, а это было уже 11 мая, к немцам на «Виллисе» лично отправился наш комдив Маргелов, и очень жестко и решительно потребовал, чтобы они сдались в плен, ибо в противном случае, огонь всей нашей артиллерии будет сосредоточен на них. Его угрозы подействовали, командир корпуса при нем же написал приказ о сдаче в плен, и немцы сдались без боя, и кто знает, сколько жизней наших солдат он спас… Те кто был тогда с Маргеловым рассказывали, что командир этого немецкого корпуса, старик лет шестидесяти, даже слезу пустил, когда подписывал тот приказ…

Когда немцы сдавали оружие, то наши солдаты начали отбирать у них часы, какие-то вещи, те заволновались, и тогда вмешался лично Маргелов, он это дело мигом прекратил, ведь он же пообещал немцам сохранить все их награды, личные вещи.

Н.Ч. - Какие у Вас боевые награды?

В.В.В. - За бои в Сталинграде меня наградили орденом «Красной Звезды». Ордена «Отечественной Войны» я получил за тяжелые бои на реке Молочной, и в Венгрии. За тот бой в Венгрии, когда меня ранило, мне вручили орден «Боевого Красного Знамени». Уже после войны Лубенченко сказал, что меня представляли к званию ГСС, но якобы ПНШ-4 Чухнин в очередной раз напился, и наградные листы потерял, а по повторному ходатайству дали только «Знамя». Награжден медалями: «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За освобождение Белграда», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены», и еще у меня тринадцать благодарностей от Верховного Главнокомандующего.

Н.Ч. - Вообще справедливо награждали?

В.В.В. - Как вам сказать. В начальный период войны почти совсем не награждали, а ведь какие тогда были бои... Первые массовые награждения были только после Сталинграда, да и то, только потому, что на этом настоял наш командир полка в то время Стацюра. После боев за Днепр впервые наградили многих, а под конец войны уже награждали щедро. Но насколько справедливо, я вам не скажу, потому что подробностей этого никогда не знал, и такими вещами не интересовался. Откуда я мог знать, что творилось в штабах, если все время был на передовой?

Н.Ч. - Расскажите о Ваших встречах с американцами.

В.В.В. - В Австрии мы стояли рядом, и решили провести в одном имении встречу. Командир полка Лубенченко отобрал четырнадцать офицеров, не пьяниц, в которых был уверен, что они будут вести себя достойно, и лично три дня проводил с нами занятия: как себя вести за столом, как правильно есть, как держать вилки и ножи, мы же всего этого не знали. Американцы взяли с собой женщин, с нами тоже было четыре наших девушки: врачи и санинструкторы. Встреча началась культурно, говорились тосты за Победу, за боевое содружество, потом начались танцы. Один американец начал выпрашивать у меня мой «ТТ», Лубенченко разрешил, и я ему его подарил, а взамен он мне преподнес золотые женские часы, я их потом подарил сестре Зине. Но потом американцы понапивались, и вели себя безобразно. Они, правда, подготовились: взяли с собой «вышибалу», и как только кто-то из них начинал буянить, то он его сразу «изолировал», человек восемь отвел в машину. И потом почти каждый день американцы приходили к нам в часть, с кем-то выпивали, и пьяные еле уходили к себе. Но вообще они были очень простые и дружелюбные, без высокомерия, всегда стремились чем-то поменяться на память. Еще там был такой случай: по делам службы я был у американцев, а обратно они меня отправили на «Виллисе». Водителем был негр, и как он вел… На дикой скорости, буквально в сантиметрах от деревьев… Я еще подумал тогда: «Всю войну прошел, живой остался, и погибнуть в автокатастрофе»… Когда доехали, я аж перекрестился.

Н.Ч. - Как вы попали в Москву на Парад Победы?

В.В.В. - Надо сказать, что из нашей дивизии в Параде участвовали десять человек, хотя из других дивизий всего по одному два… Авторитет у дивизии и лично у Маргелова был громадный. Отбор был очень строгий: учитывались боевые заслуги, физические данные, и что немаловажно, склонность к злоупотреблению алкоголя. Поэтому у нас на Парад нпоехал ряд действительно заслуженных офицеров.

Наш сводный полк 2-го Украинского Фронта расположили в общежитии пединститута в Сокольниках. Когда первый раз решили провести тренировку, то к нам ринулись простые люди, все хотели нас поздравить, обнять, начали спрашивать о пропавших родственниках… Занятие было сорвано и нам приказали: «По одному к месту расположения шагом марш». Поэтому тренировались в парке только по ночам, а потом занятия начали проводить на аэродроме. Мы прошли очень хорошо, нам даже потом сказали, что лучше всех, но я думаю, так всем полкам сказали.

Все было организовано на высшем уровне, у меня остались незабываемые впечатления на всю жизнь. Я даже был на банкете в Кремле после Парада, и видел Сталина и все наше руководство.

В 2005 году я тоже был участником парада, вернее участвовали только российские ветераны, а мы, из СНГ были почетными гостями. Организация тоже была безупречная, а на торжественном банкете я оказался за одним столом с Горбачевым, и мы с ним немного повздорили. Я ему сказал о том, как не надо проводить реформы, а он меня назвал сталинистом…

Н.Ч. - Были у вас близкие друзья на войне?

В.В.В. - Там и поспать то времени не хватало. Но жили мы дружно, единой, сплоченной семьей, и каждый из нас думал выжить и победить. Фронтовая дружба у нас во взводе, роте была кристально чистой и крепкой.

Конечно, были люди, с которыми было приятно общаться, но в основном приходилось заниматься служебными делами, да и слишком быстро война разводила людей… Я больше общался с моими командирами и занимался своим подразделением. Без ложной скромности хочу сказать, что я был очень ответственным и заботливым командиром. Очень строго следил, чтобы солдаты всегда были накормлены и одеты, со старшин по три шкуры драл. Поэтому у меня был непререкаемый авторитет, и солдаты называли меня «Батя», хотя мне было всего 20 лет… В училище самым близким моим другом был Евгений Узенев из Приднестровья, он ушел на фронт со всеми курсантами 23-го года, и его дальнейшей судьбы я, к сожалению, не знаю. Очень хорошие отношения были с командирами взводов в моей роте Израилем Мозинсоном, Сашей Смирновым, да и со многими другими. До сих пор я очень благодарен ученикам 49-й Херсонской школы, которые, проделав большую работу, нашли ветеранов нашей дивизии. Только благодаря им мы нашли друг-друга и потом часто встречались.

Н.Ч. - Чью смерть вы переживали больше всего?

В.В.В. - С одной стороны я переживал за всех погибших, но с другой, когда столько смерти вокруг, то ее ощущение сильно притупляется. Сколько раз я видел, как гибли люди, и столько раз сам мог погибнуть… Смерть была нашей постоянной спутницей и потрясения у нас не вызывала… Хотя, конечно, та дикая история с отравлением на Днепре, или тот страшный день на Кошницком плацдарме, когда мы понесли дикие потери… Уже в Венгрии под Жамбеком погиб Смирнов… А смерти в самом конце войны? Уже под Веной с пулеметом в атаку повел своих солдат командир 149-го полка Тюрин и погиб… Зачем он сам пошел в атаку? Его тело отправили похоронить в Херсон.

Н.Ч. - Откуда у Вас столько фронтовых фотографий?

В.В.В. - Нам повезло, нашим дивизионным фотографом был фотокорреспондент газеты «Известия» Анатолий Ламброс. Он много фотографировал, и поэтому у нашей дивизии остался такой богатый фотоархив.

Н.Ч. - Не приходилось попадать под огонь своей артиллерии, авиации?

В.В.В. - Несколько раз доводилось. Под Будапештом немцы нанесли контрудар, и мы начали потихоньку отходить. Там на моих глазах один необстрелянный новобранец полностью поседел, когда на нас пошли немецкие танки… И вот там во время отступления по нам ударили «катюши», никого, правда, даже не ранило, мы успели попрятаться за домами, но все были обсыпаны мукой, которую венгры попрятали на своих чердаках. Там же, в Будапеште, нас и «Илы» обстреляли, но тоже обошлось без жертв.

Н.Ч. - А от немецкой авиации сильно страдали?

В.В.В. - В начале войны она нам просто житья не давала, самолеты даже за отдельными людьми гонялись… После Сталинграда стало полегче, а в конце войны бомбежки уже были редкостью.

Н.Ч. - С людьми каких национальностей вам довелось воевать?

В.В.В. - Как-то я этим занялся, и насчитал одиннадцать национальностей. В основном, это были славяне, еще татары были, азербайджанцы, армяне, евреи. Было несколько грузин - они были вспыльчивые, но дисциплинированные. Как-то прислали несколько узбеков, но они вообще не понимали по-русски, и пришлось определить их на хозяйственные работы. А вообще, мы, окопники, даже не задумывались, кто какой национальности, о человеке судили по его делам, храбрости, надежности.

Н.Ч. - Как Вы можете оценить немцев как солдат?

В.В.В. - Это были очень хорошие солдаты. Их главными козырями были - дисциплинированность, и высокий уровень подготовки. Если приложить к этому наличие современного вооружения, прекрасную согласованность между родами войск, и их веру в свою исключительность, то вы можете себе представить, как тяжело было с ними воевать, особенно в начальный период войны.

Н.Ч. - Была разница между немецкими солдатами в 41-м и в 45-м?

В.В.В. - Конечно. До Москвы они были наглые, очень высокомерные, даже попав в плен, вели себя вызывающе. Помню, один такой пленный раскричался, руку в приветствии тянет, а у нас был такой здоровый парень, он его руку одернул, врезал ему, так что тот на землю упал, но немец вскочил, опять «хайль Гитлер» кричит, так наш солдат ему на русском языке сказал: «Еще раз крикнешь - пристрелю», и тот все понял, сразу заткнулся. Под Москвой мы спесь с них сбили, а после Сталинграда они уже поняли, что проиграли войну, надлом у них какой-то появился, но все равно сражались хорошо.

Н.Ч. - Вам довелось воевать только против немцев?

В.В.В. - Так же тяжело приходилось и с венграми, хотя исход войны был предопределен, но они сражались зло, отчаянно и очень ожесточенно, в плен сами не сдавались. В конце войны в Венгрии, почти у самой границы с Австрией у нас даже был такой, как я сейчас понимаю, исключительный случай: к нам в плен попали примерно шестьдесят венгров, и они сами предложили нам, в обмен на свободу отбить у немцев то ли деревню, то ли городок. Предложение было очень необычное, даже сам Маргелов не решился разрешить такое, и обратился к командованию. Запрос пошел по цепочке вверх, и только командующий нашей 46-й армией Петрушевский разрешил. И эти венгры действительно захватили эту деревню, уничтожив при этом немало немцев… Пришлось держать слово, и этих венгров отпустить по домам, у меня даже сохранилась их фотография.

Румыны и итальянцы были не такие упорные. Против власовцев мне воевать не пришлось ни разу.

Запомнился еще такой момент, когда нашу дивизию в 1945 вывели в Молдавию, наш полк стоял в Унгенах. Моя квартирная хозяйка просто ненавидела румын, говорила, что они были гораздо хуже, чем немцы, и относились к молдаванам как к рабам. Впоследствии я много раз слышал то же самое и от других людей.

Н.Ч. - Как Вы относились к пленным?

В.В.В. - Ненавис к простым солдатам я не испытывал. Конечно, ни о каком чувстве жалости в бою и речи быть не может, одно желание - уничтожить врага, никакой ему пощады. Но если уж немцы сдались в плен, то над ними не издевались. За всю войну я ни разу не видел случаев расправы над пленными. Правда, было несколько случаев, когда солдату поручали отвести пленного в штаб, а он возвращается, и говорит, что застрелил немца при попытке к бегству… А как там было на самом деле?.. Больше скажу, после первых боев, даже после того как уже погибли наши боевые товарищи, мы какой-то особой злобы к немцам не испытывали. Глаза нам открыл один эпизод: в 41-м на самом востоке Белоруссии, мы отбили у немцев одну небольшую деревеньку. И когда мы увидели, что натворили эсэсовцы, говорили, что это сделали именно они: заперли в одном доме активистов советской власти, учителей, врачей, с их семьями, детьми и заживо сожгли… Только когда мы увидели эти обугленные трупы, то поняли, что на жестокость нужно отвечать жестокостью. Хотя я думаю, что простые солдаты таких зверств не творили, это делали эсэсовцы, и карательные отряды латышей и особенно эстонцев.

Н.Ч. - В рукопашных схватках Вам доводилось участвовать?

В.В.В. - Единственный раз, в 41-м, еще до моего ранения. Там получилось, что мы схлестнулись с эсэсовцами, и что… Я все-таки был еще очень молод, сопляк, колоть не мог, растерялся, и немец бы меня точно убил, но какой-то солдат ударил его в лицо прикладом, у того аж челюсть полетела… А мне как дал под зад, и еще накричал: «Чего рот раззявил?» Вообще немцы очень боялись сходиться с нами в рукопашных, и всячески этого избегали.

Н.Ч. - Какие бои Вы можете выделить как самые тяжелые?

В.В.В. - Самые тяжелые бои были под Москвой. Позже были бои и напряженнее, и страшнее, и кровопролитнее, например, в самом Сталинграде, под Сталинградом, когда мы сдерживали войска Манштейна, когда деревня Васильевка 8! раз переходила из рук в руки… А какие тяжелейшие бои были по прорыву «Миус-фронта», в Молдавии на Кошницком плацдарме… А какие бои были в Венгрии… Но по ответственности, по своей значимости самые тяжелые бои были под Москвой. Там все четко понимали, что решается судьба нашей Родины...

Н.Ч. - Как Вы относились к политработникам?

В.В.В. - Хорошо, ведь мне попадались нормальные люди. Единственный недостаток был вначале войны, когда командир и политработник пользовались равными правами по командованию подразделением, и это зачастую приводило к разного рода противоречиям, и даже конфликтам. Но потом этот недостаток устранили.

Н.Ч. - А к особистам?

В.В.В. - То, что к ним относились настороженно, это понятно, ведь их работой было «вынюхивать», подозревать и наказывать. Особо я с ними не контактировал, мы старались держаться от них подальше. Боевые офицеры низшего звена дорожили своими людьми и обстановкой в своем подразделении, и помощь особистов нам не требовалась. Если ты к людям относишься по-людски, заботишься о них, бережешь, не унижаешь их человеческого достоинства, то и они за тебя будут горой, вынесут, если надо будет, из-под любого огня. Меня еще командир полка учил: «Ты вначале позаботься, чтобы солдаты были накормлены, чтобы у них портянки всегда были сухие, и только потом можешь с них спрашивать». Я всегда следовал его совету, и горжусь тем, что мои солдаты называли меня «батя», а мне ведь был 21 год, когда война закончилась…

Мне в 45-м удалось съездить домой, и, вернувшись в часть, поделился со знакомыми своими впечатлениями: разруха страшная, продуктов почти нет, и люди опасаются восстановления колхозов. Кто-то донес, меня вызвал Лубенченко и очень жестко отчитал: «Ты что болтаешь, проблем захотелось?» Правда, эта история продолжения не имела, и познакомиться близко с особистами мне так и не довелось.

Н.Ч. - Бывали случаи, чтобы людей неоправданно, что называется «гробили»?

В.В.В. - Такое бывало из-за ошибок командования, или из-за того, что было неподготовлено наступление, или не было должной огневой поддержки. Или, например, наш комдив, легендарный Василий Маргелов был очень горячий, отдаст нам приказ и требует его выполнения, несмотря ни на что. Одни командиры выполняют его с большими потерями, а наш Лубенченко мог доложить по телефону: «Да, да, выполняем», но решал поставленную задачу по-своему, без неоправданных потерь, и такое бывало. А та трагическая ошибка в Молдавии…

Н.Ч. - Конфликты между солдатами бывали?

В.В.В. - Случалось. Вот я, например, на Днепре очень сильно поссорился с моим командиром батальона Каменевым. Из-за чего? У моей роты он решил отобрать две повозки. А я всегда очень строго спрашивал с ездовых, требовал, чтобы они очень хорошо следили за лошадьми, говорил им так: «Сам не поешь, отдай лошади, но чтобы они могли вытащить из любой грязи». И вдруг наших ухоженных, сильных лошадей забирают. А я молодой был, горячий, и решил, не отдам. Спорим, кричим, друг на друга, дошло до того, что он достает пистолет, и я достал… Он убрал оружие, и я, конечно, тоже. Вызвал меня командир полка: «Я снимаю Вас с должности». «За что?» - отвечаю, «это же не справедливо». С роты меня не сняли, но влепили трое суток ареста. С одной стороны я прав, но ведь и комбата понять можно, он же эти повозки не для себя брал, а для нужд батальона. Делить людям на передовой нечего, а при выполнении боевой задачи бывали разные моменты.

Или еще вспоминается момент, когда на марше возникла ссора между нашим командиром дивизии Маргеловым и ГСС, командиром батальона из другой дивизии. В том месте была развилка, и этот комбат, правда он был подвыпивший, решил, что его часть тут пройдет первой, и не давал нашим пройти. Возник затор, начались крики, ругань, дошло до стрельбы в воздух. Маргелов даже выделил роту автоматчиков, чтобы арестовать того комбата, но, слава Богу, мимо проезжал командир нашего корпуса Рубанюк, который разрешил этот конфликт, а так еще неизвестно до чего бы там дело дошло…

Н.Ч. - Структура Вашей минометной роты?

В.В.В. - Рота состояла из трех взводов, по три миномета в каждом, это примерно шестьдесят человек. Если грамотно стрелять из минометов - это страшная сила, настоящее спасение для пехоты. Ведь поначалу бывали случаи, когда у меня забирали людей, чтобы пополнить стрелковые роты, но после того как командир полка Лубенченко увидел, как в одном бою мы только огнем своих минометов остановили немецкую атаку, он отдал строжайший приказ - минометчиков в пехоту не забирать. Это же специалисты, и как простую пехоту их гробить нельзя.

Н.Ч. - Какой транспорт был у вашей роты?

В.В.В. - Шесть повозок, и было еще у меня два коня. Конь кавалерийской породы был с норовом, капризный, и я его редко использовал. Зато моя кобылка Маруся хоть и была неказистая, но зато очень надежная, и сколько раз она меня выручала. После войны всех лошадей у нас забрали, и передали в народное хозяйство.

Н.Ч. - Бывало, что в миномет кидали две мины?

В.В.В. - Такие случаи бывали, но в моей минометной роте такое было только один раз, на Днепре. Ибрагимов бросил вторую мину, его и миномет, конечно, в куски… Сомову оторвало руку, еще несколько солдат тоже были ранены. Такое бывало даже с опытными солдатами, в азарте боя, когда ведешь беглый огонь, можно было ошибиться.

Н.Ч. - С контрбатарейной стрельбой приходилось сталкиваться?

В.В.В. - Да, причем немцы довольно ловко научились нас вычислять по разнице распространения звука выстрела и света от вспышки.

Н.Ч. - Приходилось использовать немецкое оружие, снаряжение?

В.В.В. - Да, я, например, после боев на Миусе всегда возил с собой немецкий «MG-34». Отличный пулемет, надежный, скорострельный. Мне лично нередко приходилось из него стрелять, и в нескольких случаях он очень выручил. Автоматы иногда использовали, но это не особо сильное оружие. Бывали случаи, что заканчивались мины, и приходилось стрелять немецкими 81-ми. Конечно, не было уже той точности, но стрелять было можно. Еще я использовал трофейную стереотрубу - отличный прибор, который мне очень помогал, и которым я сильно дорожил. Было у меня и два трофейных бинокля, почти у каждого были мецкие пистолеты. На фотографиях видите, в самом конце войны пришлось использовать немецкие каски, т.к. свои растеряли.

Но ведь и немцы наше снаряжение использовали: под Москвой мы захватили в деревне помимо танков и десять грузовиков ЗИС-5. Они хоть и неказистые, и кабины у них деревянные, зато даже в те лютые морозы заводились с полуоборота. Там же под Москвой, я лично видел, как немцы использовали против нас захваченные Т-34.

Н.Ч. - Бывали нелепые смерти?

В.В.В. - Очень много, из-за горячности, и особенно из-за спиртного. Например, был у нас командир 2-го батальона Владимиров, геройский парень, ничего не скажешь. И как он погиб? Как-то раз выпил хорошо, и начал играть с «парабеллумом». Причем его ординарец Лисицин увидел это, вытащил обойму, проверил, попробовал выстрелить, но ничего не произошло, и он вернул ему пистолет. Откуда там взялся патрон, и зачем он приставил его к виску?..

А какая трагедия у нас была на Днепре. Не доходя до него примерно 10 километров, там есть такое селение Маячки. Командир артиллерии нашего полка Жагло увидел, как зенитчики катили две двухсотлитровые бочки со спиртом, и он у них их конфисковал. Решили раздать всем бойцам полка по 100 грамм, но как проверить технический это спирт или нет? Вызвали нашего врача - Журкина. Он говорит: «У меня никаких приборов нет, давайте я выпью полстакана, и если через два часа со мной ничего не случится, то значит пить можно». Так и сделали, с ним ничего не случилось, и раздали всем по 100 грамм. А я совсем не пил, за всю войну ни грамма не выпил. Свои 100 грамм я отдал ездовому, и с ним хоть бы что. Ни с одним солдатом ничего не случилось, а двадцать шесть офицеров нашего полка, которые выпили больше, отравились. Пятнадцать из них успели спасти, а одиннадцать погибли в страшных муках… Конечно, было очень серьезное разбирательство, но за Жагло вступился командир корпуса Чанчибадзе, с которым они воевали еще под Москвой, и не дал его судить. А Журкину дали 10 лет, и отправили в штрафной батальон, но он там свое наказание отбыл, и вернулся в нашу часть, я с ним встречался и после войны. Сняли и нашего нового командира полка Лубенченко, хотя он тогда только-только был назначен, сам вообще не пил, и в этой истории никакого участия не принимал. Его понизили, назначили командиром батальона, но потом все равно опять назначили командиром полка.

Н.Ч. - Говорят, много солдат погибло, отравившись техническим спиртом.

В.В.В. - У нас была еще одна трагическая история. Наша дивизия закончила войну за Веной, там есть такое местечко Кефермаркт. Только 11 мая эсэсовцы сдались в плен, так через несколько дней после окончания боев наши дивизионные разведчики где-то нашли спирт, и выпили его. Двенадцать разведчиков отравились насмерть, только человек пять или шесть тогда удалось спасти… Причем наш лучший разведчик волжанин Ратников, хороший парень, тот самый, который спас меня в разведке на Миусе, встречался с медсестрой Женей. Такая красивая хорошая девушка, они должны были скоро пожениться. И вот она бегает, пытается спасать ребят, которые корчились в судорогах, а Ратников ей говорит: «Женя, я же тоже пил, дай и мне лекарство», а она ему сказала: «Тебя бы уже тоже взяло», и не дала. Но он же был очень здоровый, и его «взяло» с опозданием, и что она потом не делала, как ни пыталась, но так и не спасла его…

В это же время у нас много ребят побилось на мотоциклах и машинах, даже смертельные случаи были. Когда корпус эсэсовцев сдался в плен, нам досталось много этого добра: мотоциклы разные, многие офицеры брали себе «Опель-капитаны», а ребята же молодые, и начали лихачить. И когда Маргелов увидел, сколько людей мы потеряли в этих авариях уже после окончания войны, то лично ходил и из своего «маузера» расстреливал мотоциклы, и категорически запретил на них ездить. Говорили, что второго героя ему не дали как раз из-за этих случаев.

Н.Ч. - Разве спиртного не хватало, почему солдаты искали его?

В.В.В. - Может, в других частях водку выдавали регулярно, но у нас, наверное, потому что мы воевали на юге, выдавали очень редко, наверное, только по праздникам. А людей, которые страдали этой заразой, было много, и среди офицеров особенно, ведь у них больше возможностей.

Н.Ч. - А Вы, почему совсем не пили?

В.В.В. - Когда мне было лет 13-14, женился брат моей матери. Свадьбу сыграли хорошо, а потом он с ребятами решил проститься с беззаботной молодостью. Я с моим другом Родей вышли во двор, и нам дали немного попробовать водки. А потом трое ребят постарше, лет семнадцати-восемнадцати насильно напоили меня до беспамятства. Двое держали за руки, вилкой расцепили мне зубы, и третий влил в меня три-четыре стакана водки да еще кваса добавили. Я, конечно, одурел, стоя на коленях начал биться головой о березу. Это было даже не опьянение, а скорее тяжелейшее отравление, потому что родные меня еле откачали, даже врача вызывали. Отец, когда узнал, кто это сделал, хотел пристрелить тех ребят, ему как председателю сельсовета полагался «наган», он успел даже несколько раз выстрелить, пока у него не выбили револьвер, но, слава Богу, ни в кого не попал. Вот с тех пор я даже смотреть на спиртное не мог, а от запаха меня просто воротило. Только уже летом 45-го, когда в Москве мы месяц тренировались к параду Победы, то водки там было много: по 100 грамм нам выдавали три раза в сутки, на завтрак обед и ужин. Когда мой сослуживец из 149-го полка Тарасов узнал мою историю, он мне сказал: «Ничего, я тебя вылечу. Какой же ты офицер, если пить не можешь?» И он начал заставлять меня пить буквально по глоточку, постепенно увеличивая дозу, и действительно, я уже мог немного выпивать, хотя никогда в жизни спиртным не увлекался.

А вообще получается, что те ребята, которые меня напоили, может, мне и жизнь спасли, потому что я за всю войну ни глотка не выпил, и кто знает, отчего они меня уберегли…

Н.Ч. - Со спиртным обычно бывают разные веселые истории.

В.В.В. - Не то что веселый, но один интересный случай был со мной в Венгрии. Там были тяжелейшие бои, я три дня не спал. Остановились мы на отдых, кажется в городке Кишкунхалаш. Только я лег спать, как меня будит ординарец. Оказывается, пришла игуменья местного женского монастыря бывшая княгиня Васильева, и на чистейшем русском языке попросила меня переночевать в их монастыре, т.к. мои солдаты безобразничают, и уже начали гонять, как она выразилась «слуг божьих». Поселили меня в гостевой очень холодной комнате, правда перина и одеяло были пуховые, и я как лег, так сразу в сон и провалился. В жизни я так хорошо не высыпался как в тот раз. На следующий день они накрыли стол, мы хорошо поговорили, ее муж в том же городе был батюшкой в церкви. Вот тогда я только пригубил кагора, как я потом узнал, потому что она сказала, что отказываться от «церковного вина» нельзя. А так, что бы не пили, какие бы праздники не были, за всю войну я даже глотка не выпил.

Или был у нас просто невероятный случай в Венгрии. Командиром 1-го батальона у нас был Чекалов, бывший учитель из Ставрополя, боевой и лично очень смелый офицер, но уж очень он любил выпить. Где-то они с ординарцем выпили, и возвращались в свой батальон. Но спьяну заблудились, и… перешли линию фронта. Заходят в один дом, а там… сидят немецкие офицеры. Они сразу протрезвели, начали стрелять, и им удалось убежать оттуда, переночевали в каком-то стоге сена, а на следующий денблагополучно вернулись. А в полку тревога, пропал командир батальона с ординарцем...

Когда вернулись, Лубенченко спрашивает его: «Где был все это время?». Услышав рассказ, конечно, не поверил, но ординарец подтвердил. Действительно, пьяным иногда так везет… Это история стала широко известна в нашей дивизии, и Чекалов стал считаться невероятным счастливчиком.

Что еще можно рассказать? Мало кто знает, что участникам Парада Победы разрешили после него отдохнуть в Москве неделю или две, точно не помню, чтобы победители город посмотрели, в театры и музеи походили. Но пошли разговоры, что многие из участников парада напились и начали «бузить». Милиция откровенно не справлялась, ее просто разогнали. Офицеры нашего сводного полка участвовали в параде с шашками, которые нам обещали подарить, но после того как этими самыми клинками некоторые «герои» начали гонять милицию, то их у нас потом забрали. Говорили, что сам Сталин потребовал отправить участников парада к местам службы в 24 часа.

Н.Ч. - Как кормили на фронте?

В.В.В. - Нормально. Хуже всего кормили под Москвой, на Дону, и за Херсоном когда в наступлении мы оторвались от тылов. Тут уж кто что доставал, то и лопал. А вот когда под Сталинградом мы взяли Котельниково, а там у немцев были склады для армии Паулюса. Чего там только не было… И сыры, и масло, и шоколад, и конфеты, и даже шампанское с апельсинами... Все это раздали нашим частям, и мы отлично справили Новый год. Но хлеб, например, у немцев был ерундовый, да и консервы с американскими не сравнить. Доппаек был, но что туда входило я уже и не помню, а папиросы я отдавал своим солдатам.

Н.Ч. - Вши были?

В.В.В. - Временами, когда долго не удавалось помыться. У меня даже был такой забавный случай. За Днепром мы стремительно наступали, тылы сильно отстали, питание паршивое, и вшей развелось очень много. Пытались с ними бороться известным способом: пропаривать белье на приспособленной бочке. Но солдат, который следил за огнем, уснул, и все наше обмундирование сгорело. И где-то в течение недели мы, двенадцать человек, воевали в гражданской одежде, которую как-то раздобыли. Хорошо еще, что Лубенченко узнал об этой истории с опозданием, а то бы он нам устроил...

Н.Ч. - А вообще часто удавалось помыться, постираться?

В.В.В. - Нижнее белье нам меняли, но вообще когда как. Конечно, старались заменить людей на передовой, чтобы дать им помыться и хоть чуть-чуть отдохнуть. Вторая жена Маргелова Анна Александровна, она была в нашей дивизии врачом-хирургом, старалась что-то придумать, чтобы хоть как-то разнообразить питание бойцов. А Лубенченко, например, вообще практиковал в нашем полку такое: целый взвод, а то и роту, снимали с передовой, и давали им целую неделю отдохнуть, у меня даже фотографии есть с такими моментами.

Н.Ч. - Было такое понятие «тыловая крыса»?

В.В.В. - Иногда, когда офицеры выпивали, то могли в запале кому-то такое сказать, например, зампотеху. Или, например, был у нас Шитиков, отвечавший за снабжение обмундированием. Был он довольно прижимистый, и я пару раз слышал такое в его адрес. Но ведь все это было невсерьез, реальной озлобленности на кого-то у нас не было, мы ведь не знали что там, в тылу творится.

Вы знаете, для того чтобы вспомнить случаи, когда кто-либо трусил, увиливал мне надо напрягаться вспоминать, потому что таких случаев были единицы, а вот случаев геройства, когда люди шли туда, куда могли и не ходить, я знаю много. Вот, например, вы знаете, что у нас при разведчиках жили сыновья Маргелова и Шубина - начальника штаба дивизии? Оба были как «сыны полка», жили при дивизионной разведке, одному было двенадцать, а другому четырнадцать лет. Оказалось, что они вместе с дивизионными разведчиками участвовали в уличных боях в Будапеште. Маргелов и Шубин узнали об этом позже, и, конечно, потом они сделали «втык» разведчикам. Но о чем это говорит? Что в то время для победы люди ничего не жалели, старались хоть что-то сделать, чтобы приблизить ее. За те бои, кстати, обоих сыновей наградили.

Н.Ч. - Насколько было распространено такое явление как «ппж»?

В.В.В. - Тут все от командиров идет, какой пример они сами подают так и будет. У нас комполка Лубенченко был благородный человек, и такие вещи не поощрял. Он даже как-то собрал девушек-санинструкторов, и предупредил их: «Пожалуйста, общайтесь, встречайтесь, но близкие отношения отложите до конца войны». К девушкам-медработникам у нас относились очень хорошо, они были боевые и свои обязанности выполняли честно. Например, Ася Пилипенко за неделю боев на Днепре вытащила из боя 120 раненых солдат…

Когда в Венгрии погиб мой друг Смирнов вместо него командиром взвода ко мне прислали… Тамару Прохорову. Эта боевая девушка очень достойно воевала и до и после этого, но тогда я попросил, чтобы ее заменили на мужчину, и тогда нам прислали Олега Демченко, а она воевала в 147-м полку.

Вот у замполита полка Гасюка была ппж, но они поженились официально, и после войны жили вместе.

Н.Ч. - Говорят, бытовые условия в немецких войсках были лучше.

В.В.В. - Даже сравнения никакого нет, у немцев землянки были оборудованы как квартиры. На Днепре в одной захваченной нами землянке даже ковры на стенах висели… Для отопления у них были специальные печки, аккумуляторы для лампочек, а у нас сплюснутая снарядная гильза, и какая-то печурка в лучшем случае.

Н.Ч. - Приметы, предчувствия у Вас были на фронте?

В.В.В. - Всякое бывало. Один случай на этом проклятом Миусе до сих пор мне покоя не дает. Несколько дней нам не подвозили питание, оголодали мы немного, да еще и заморозки были. Один мой солдат предложил: «Давайте вожжами вытянем к себе тушу убитой лошади с нейтральной полосы», а она лежала метрах в десяти от немецкой траншеи. Я не разрешал, но меня все-таки уговорили. Он пополз, успел привязать эту проклятую тушу, но видимо немцы что-то услышали, начали стрелять, и убили его. На следующую ночь решили вынести его тело, но мы уже знали, что немцы обязательно устроят там засаду. Я отдал приказ обстрелять из минометов немецкие позиции, и нам все-таки удалось вытянуть и тело погибшего солдата, и даже лошадиную тушу. Но немцы открыли сильный ответный огонь, а мы, человек восемь, сидели в каком то хлипком блиндажике. И тут меня просто какое-то нетерпение взяло, непременно захотелось уйти. Люди начали артачиться, не хотели уходить, Мозинсон, помню, тоже очень не хотел уходить, но я все-таки настоял. Только мы чуть отошли, как в эту землянку прямое попадание 119-мм мины… Нас бы всех там в кашу… Люди на меня смотрели с такой благодарностью.

Но Мозинсон со мной «рассчитался». Под Большим Токмаком, на Украине, он вдруг заладил: «Одень каску, одень каску», а я ее почти никогда не носил. Но послушался его и одел. И почти сразу взрыв снаряда, и большой кусок кирпича попадает мне прямо в голову… Целую неделю я приходил в себя в медсанбате, а ведь если бы каску не одел, то сразу хана… Вот как это можно назвать?

Н.Ч. - Роль случайности была большой?

В.В.В. - Сразу, например, вспоминается как погиб командир батареи 120-мм минометов. На марше с повозки упал чей-то автомат, раздалась очередь и его наповал&hell; Ну что это?.. Или в Венгрии был такой случай: мы возвращались на передовую из штаба с совещания. На повозке помимо меня была медсестра Ася и ездовой. И тут совсем рядом с нами дорогу перебегают немцы, которые стремились вырваться из окружения. Хватаюсь за пистолет раз - осечка, два - осечка, смотрю, а у меня ни одного патрона. Я до сих пор не понимаю, куда делись патроны, кто их вытащил? Ведь я всегда за этим следил, знал, что у меня есть оружие, а тут…

Н.Ч. - Чего Вы боялись на фронте, что было самое страшное?

В.В.В. - Больше всего я боялся попасть в плен, и для себя решил, что последний патрон оставлю себе… А так, конечно, самое страшное - это атака. Особенно под Москвой, когда еще ходил в них простым солдатом. Словами очень сложно передать, как тяжело было оторваться от земли и пойти вперед…

Н.Ч. - Что-то запомнилось за границей?

В.В.В. - Чистота, и как она соблюдается. Можно сказать, что у них выработана ответственность за чистоту, каждый следит за своим участком, и получается очень хороший результат. Запомнилось, что не было воровства, где ты оставил свои вещи, там их и найдешь, что у них было все строго распланировано, даже ели они, не сколько хотели, а как у них было рассчитано.

Н.Ч. - Удавалось пообщаться с местным населением?

В.В.В. - В Венгрии нас как-то отвели на отдых. Я помылся, и хозяин дома пригласил меня к столу. Оказалось, что он был у нас в плену в первую мировую, потом участвовал в революции, поэтому вполне сносно говорил по-русски. Он был очень радушен, рассказывал, где бывал в России. Я смотрел, как он спокойно ест маленькие перчики, и тоже решил попробовать, но даже представить не мог, что они могут быть настолько острыми… Я закашлялся, у меня брызнули слезы, но, конечно, все это перевели в шутку, посмеялись.

Там же в Венгрии, в Кишкунхалаше почти все местные жители удрали, но в одном доме оставалась одна старуха, видимо ее не могли взять с собой. Она была уже совсем слепая, ходить не могла, ее просто положили на кровать и подложили ей подушки. Наши солдаты увидев в каком она положении начали совать ей в руки хлеб, но она взяла одного за руку и начала ощупывать его голову, представляете, она верила пропаганде, что у советских людей есть рога… Дня два она не ела, а потом мой ездовой Полищук начал кормить ее буквально с ложечки… Дважды в день он ее кормил, наверное, и в туалет ее относил, и что вы думаете? Когда мы уходили, то она заплакала… А он рядом с ней положил много кусочков хлеба. Вот такие мы были оккупанты…

О случаях, чтобы в спину нашим солдатам стреляли, я не слышал. В Австрии продуктов не хватало, так нам отдали приказ, чтобы наши кухни готовили еду и для австрийцев, из них собирались целые очереди.

Н.Ч. - Бывали случаи мародерства, насилия?

В.В.В. - По мелочи солдаты, что могли забрать? Материю на портянки, патефон или аккордеон из брошенных домов. Из серьезного был один случай: в Венгрии как-то солдаты забрали в одном хозяйстве свинью, так хозяин пожаловался, и старшего из них, старшину разжаловали. Там же в Венгрии, в одном хозяйстве мои солдаты по приказу Мозинсона убили одну корову, видите ли, ему печенки захотелось. Я его спрашиваю: «Ты что делаешь? Хочешь, чтобы тебя расстреляли?», но никто не донес, и никого не наказали. А женщины... Кто этим делом увлекался, очень боялись подцепить у них какую-нибудь заразу, но многие все равно заболели, а один из наших самых боевых офицеров умудрился даже дважды переболеть.

Н.Ч. - Посылки домой посылали?

В.В.В. - Уже после войны всего один раз, да и то благодаря моему старшине Соколову. Он увидел, что я этим делом совсем не интересуюсь, и занялся сам, собрал моим сестрам посылку с шелковыми отрезами для платьев.

Н.Ч. - Говорят, старшие офицеры злоупотребляли «сбором трофеев».

В.В.В. - Я лично такого не видел, и мне даже сложно представить, чтобы наш командир полка этим занимался. Что могло быть? Мы, например, на Балатоне проходили разрушенный кожевенный завод. Наши хозслужбы подсуетилась, набрали там кожи, и потом всем офицерам дивизии пошили хромовые сапоги, ну некоторым еще и на плащи хватило. А когда мы в Австрии пленили три эсэсовские механизированные дивизии, то нам досталась вся их техника. Мне старшина моей роты Саша Соколов «организовал» «Опель-капитан». Я его даже пригнал в Союз, а уже в Унгенах поменял его на мотоцикл, на нем было удобнее ездить на охоту. А потом один из наших офицеров демобилизовался, и, не спрашивая, просто уехал на моем мотоцикле…

Что еще? Шинель себе пошил «генеральскую», из очень хорошего венгерского материала. И когда мы стояли в Дебрецене, то я вспомнил просьбу моего дяди привезти из-за границы коньяк. Попросил Соколова найти мне коньяк. Он взял машину уехал и привез таки мне целый ящик коньяка, но оказалось, что добыл он его аж в Болгарии. Но мои сослуживцы узнали про коньяк, и постепенно весь он пошел в дело, только одну бутылку удалось сохранить. В 45-м мне дали маленький отпуск, удалось съездить домой, и я подарил таки бутылку коньяка своему дяде, хотя он о той своей просьбе 24 июня 41-го года и не помнил уже…

Н.Ч. - Кто у Вас был ординарцем?

В.В.В. - Вначале был осетин Кибизов, о нем у меня сохранились самые лучшие воспоминания. Но его тяжело ранило, оторвало ногу на Кошницком плацдарме. А потом ординарцем у меня был Иван Трофимович Дикий. Очень хороший и добросовестный солдат и человек, ему тогда было лет под сорок. У него была тяжелая судьба, он ведь в Крыму попал в плен, причем какая-то местная жительница дала ему цивильную одежду, но крымские татары схватили его и выдали немцам... В плену он был в Румынии, работал в частном хозяйстве. Он мне даже рассказывал истории, как он там выживал. Именно Дикий вынес меня раненого из последнего боя. У нас с ним была незабываемая встреча в Кишиневе, в 1985 году. Они с дочкой без предупреждения приехали ко мне в гости, а на следующий день было 23 февраля, и я выступал на торжественном собрании в своем институте. Я рассказал о том бое, как меня ранило, как меня вытащили, тишина была в зале… И потом добавил: «Этот человек сегодня находится в этом зале». Зал буквально взорвался, встал, был гром аплодисментов, Дикого даже посадили в Президиум…

Н.Ч. - Вы встречали правдивые фильмы, книги о войне?

В.В.В. - Конечно, многое было сильно приукрашено, но были и правдивые, мне, например, очень понравился фильм «Живые и мертвые». Но больше всего было обидно, что лет двадцать после войны о ней почти не вспоминали, как будто и не было ее вовсе… И только писатель Смирнов эту тему поднял, расшевелил «муравейник». Благодаря ему началось ветеранское движение.

Н.Ч. - Ваши родные пережили войну?

В.В.В. - Мой отец был партизаном и погиб в 43-м, к сожалению, обстоятельств его гибели, мне узнать не удалось. Младший брат Женя тоже потом ушел в партизаны, но остался жив. А когда к нам в Скобровку приехали каратели, то мать и сестру арестовали, и должны были казнить. Но им крупно повезло, той же ночью на эту комендатуру напал партизанский отряд, и всех арестованных освободили. Они, конечно, после этого все вместе ушли с партизанским отрядом, и остались живы. А мою младшую сестренку Майю, она была 38-го года, очень сильно умышленно напугал немецкий мотоциклист. Он на полном ходу ехал на нее, и затормозил буквально в считанных сантиметрах. На фоне тяжелого испуга она заболела менингитом, лечить его тогда было некому, и в 1945 году она умерла… Родную сестру моей матери Ольгу с мужем, они учительствовали в Заславле, и двумя их детьми немцы сожгли заживо, так что в этом плане мы типичная белорусская семья…

А из восемнадцати моих одноклассников только трое пережило войну…

Н.Ч. - Чем Вы занимались после войны?

В.В.В. - Я, наверное, так и остался бы служить, но рана в живот никак не заживала, несколько раз даже пришлось лечь в госпиталь, и по состоянию здоровья в 1948 году я демобилизовался. Два года поработал контролером на Унгенской таможне, но потом поступил на факультет механизации в Кишиневский сельскохозяйственный институт. Три года работал главным инженером в учебном хозяйстве в Кетросах, тогда мы фактически поднимали сельское хозяйство Молдавии с нуля. А с 1957 преподаю в родном институте механизацию, доктор технических наук. С 1952 года счастливо женат, есть сын, внук. В 2000 году удостоен почетного звания «Заслуженный гражданин Республики Молдова», а в 2004 молдавским «Орденом Почета».

Интервью и лит.обработка:Н. Чобану


Читайте также

Тогда я поднялся на второй этаж стоявшего около нас заброшенного здания и внимательно ее рассмотрел. Самоходка стала мне, конечно, как на ладони видна. Тогда я спустился вниз и вместе с пятью своими бойцами привел из подвала прятавшихся там восемь мужиков-венгров (мы их мадъярами звали). «Давайте поднимем пушку на второй...
Читать дальше

И тут вдруг мне командир полка заявил: «В ты пойдешь в разведку!» Помню, я этому очень сильно удивился. Еще подумал: «Ничего себе — идти в разведку? Какой с меня разведчик? Ведь я совсем ещё пацан!» Командир полка поймал этот мой взгляд и сделал пояснение: «Не бойся, ты будешь ходить не за «языком», а станешь артиллерийским...
Читать дальше

Танк идет. Второй выстрел. Танк идет. Я испугался, схватил за шиворот наводчика, и оттащил его, и сам за пушку. Навел, выстрел, танк остановился. Не загорелся, а остановился. Почему остановился? Подбил, или просто остановился? Танк стоит передо мной, метров пятьдесят до него… Смотрю, танковый ствол стал двигаться на меня. Сейчас...
Читать дальше

Бои в городе шли страшные. Помню, выкатили мы орудие и вдруг идет здоровый танк, но я не растерялся, по гусенице стегнул бронебойным снарядом. Гусеница разорвалась - танк подставил задницу. Со второго снаряда загорелся. Ну меня там Чуйков поздравлял, Орден Славы дали. А потом меня там ранило.
...
Читать дальше

Батареи нашего полка выдвинулись вперед, вели огонь прямой наводкой прямо по амбразурам ДОТ. По целям на территории противника била наша тяжелая артиллерия. Саперы зарядами взрывчатки подрывали стены ДОТ. Пехота в этот день штурмовала уже непосредственно ДОТы, часов в 5-6 вечера японцы бросились в контратаку. Это был батальон...
Читать дальше

Во взводе управления служил пожилой сержант. Лет ему было за сорок. Его сын и дочь тоже были на фронте. Однажды с солдатом, вдвоем, они тянули кабель. Видят - копают могилу. Спросили: кому? Ответили: погибшему разведчику... Когда возвращались, разведчик был уже похоронен. Как водится, табличка с именем, фамилией и годом рождения....
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты