Фоминых Вадим Николаевич

Опубликовано 22 июля 2006 года

18895 0

Мясной Бор

В глазах и сейчас стоит заснеженное поле с заброшенным паровозиком в стороне. Здесь-то и началась моя фронтовая жизнь. Необстрелянными мальцами только что сформированного 28-го минометного полка "Катюш" мы прибыли сюда в апреле сорок второго, не подозревая, конечно, в какую мясорубку сразу попали. Именно в эту точку упирался "живой" коридор (метры и километры израненной земли по нескольку раз переходили из рук в руки), через который вначале произошел прорыв фронта Второй ударной армией, а позже выход из окружения ее бойцов и офицеров. Это сейчас мы знаем, что к чему, а тогда... Я был простым сержантом. В разработке военных операций, естественно, не участвовал, видел войну "со своей кочки", может, поэтому и сегодня не люблю смотреть про нее фильмы, пронизанные героизмом и патетикой. Для меня война была и осталась в памяти как тяжелый изнурительный труд и жизнь в нечеловеческих, экстремальных условиях смертельной опасности и невыносимых лишений.

Вот и тогда, в сорок втором, боевые установки заняли огневые позиции еще по снегу, а тут весна, не просто дороги размыло, а вскрылись волховские болота - ни одна грузовая машина пройти к огневым не могла. Пришлось 42-килограммовые мины таскать на себе восемь километров по бездорожью, проваливаясь в грязь по щиколотку, а то и по колено. Голодными: кормили нас баландой, так называли четверть котелка жиденького горохового концентрата. Обсушиться негде, жили в шалашах из хвойных веток: землянку в болоте не выкопаешь. Помню, в майский солнечный день вместе с баландой впервые выдали нам по сто грамм наркомовских. Что с ними делать? Кто-то предложил: давайте выльем в чай. И вдруг так явственно потекло по телу тепло и какое-то блаженство. Только что вернулись из очередного броска со снарядами. Таскали мы их, как рюкзаки, привязав к минам лямки. Однажды остановился отдохнуть, поставив, как всегда, хвостовое оперенье на пенек. Постоял чуток, только собрался шагать дальше, а мина - возьми да и опрокинься назад вместе со мной... Пронесло, слава богу, хотя, случалось, и взрывались - колпачок-то боевой головки как игрушечный.

Удивляюсь и по сей день, почему судьба была ко мне милостива. Был минометчиком, в рукопашную не ходил, хотя свист пуль над головой испытал: искал обрыв телефонного провода, выскочил на полянку - тут они и засвистели, полз по ней, как крот. Про обстрелы и бомбардировки не говорю, эта "музыка" сопровождала нас днем и ночью, так к ней привыкли, что не замечали, пока воющий звук не вонзался прямо в тебя. Человек, оказывается, ко всему привыкает. Страха не было, кроме одного анекдотичного случая: однажды в середине войны отвели наш 231-й дивизион от линии фронта на две-три недели, за этот срок так "оглох", что, когда вернулись и попали под очередной обстрел, вцепился в землю, готов был взвыть от страха. Это прошло быстро.

Не всем везло, как мне. Не забуду раненого однополчанина, корчившегося от боли на земле, наклонился к нему и вдруг слышу: "Сержант, убей меня!" Рука не поднялась, выжил ли? Сам оставил на войне зубы. Чуть осколок не проглотил. Ночью захотелось пить, вылез из землянки, котелок с водой стоял у входа, только приложился к краю - как жахнет: боль, кровь, мелькнуло - "все". Осколок пробил дно и ушел куда-то, не задев головы, краем котелка ряд зубов как срезало. Даже ранением этот случай не признается. А в Шолохово, на НП (наблюдательном пункте) напротив Новгорода землянку стало затапливать водой, перебрались в другую, наутро смотрим - нашей-то нет, на ее месте воронка. До того здесь же хоронили нашего разведчика Шоху: прямое попадание в дзот, где вели они с товарищем наблюдение через стереотрубу. И дзот, и их тела разнесло в клочья: Шоху опознали по медной бляхе ремня. Смерть караулила на каждом шагу. Меня, спасибо, она миновала, оставив в живых.

Оборонное лихолетье

Первый наступательный удар Советской Армии под Москвой отбросил фашистские соединения на линию реки Волхов. Наши войска вдоль нее перешли в длительную (на два года) активную оборону. Волховский фронт, в который влился наш полк, имел задачу отстоять Ленинград, не сдать его врагу. Отстояли, блокада города была снята совместными усилиями двух фронтов.

Мы, рядовые воины, остались сыты по горло оборонным лихолетьем. Дивизионы полка часто действовали отдельно, постоянно перебрасывались из одной армии в другую - туда, где было горячее: наши ли стремились прорваться, немцы ли пытались пробить оборону. Плацдарм восточнее Новгорода, Мясного Бора, Спасской Полисти, Любцов, Званки изъезжен нами вдоль и поперек, а это места сильно заболоченные, непроходимые для автотранспорта. Каких только мытарств не натерпелись! Машины чуть ли не на руках таскали, вываживая их при пробуксовках. Огневые позиции, как правило, располагались в стороне от проезжих дорог, приходилось прокладывать через лес лежневки, настилы из бревен: дороги-времянки в никуда, к лесным опушкам. Рубили лес, очищали от веток, таскали бревна, укладывали их, закрепляли подручными средствами на плохо выровненной почве. Адский труд, в котором участвовали все свободные от дежурства независимо от воинской профессии: огневики, телефонисты, разведчики. А сколько доставляло хлопот обустройство на каждом новом месте: маскировка, укрытия, шалаши, землянки и нонпарели для боевых машин, если позволяла почва.

Оборона досадна и тем, что свято поддерживались армейские порядки: учебные занятия, политинформации, проверки. Известно: армейская дисциплина держится на том, что солдата лишают свободного времени или сводят его к минимуму. Так было и у нас: всё что-то мы строили, чистили, драили. Взять, к примеру, боевую установку, что она из себя представляла? На автомашине (американском "Студебеккере" или нашем ЗиС-6) крепилась ферма из переплетения необработанных ржавых труб, несущих пакет из восьми направляющих для шестнадцати мин. Сколько мы скребли и красили эти трубы! Короткую консоль для прицела отполировали так, что можно было в нее смотреться как в зеркало. Меня, избранного комсоргом батареи, допекал еще комиссар, был у нас в то время такой Иван Иваныч; без конца заставлял меня рисовать лозунги на крышках ящиков из-под снарядов, оформлять "красные уголки" да писать планы работы и отчеты об их выполнении.

- Товарищ комиссар, так эту беседу не проводили.

- А ты пиши: состоялась, дату проставь и количество присутствовавших.

К моему счастью, скоро институт комиссаров ликвидировали и нашего отправили на переподготовку.

В своем дивизионе за фронтовые годы я, можно сказать, все службы прошел. Прибыл радистом (еще в Свердловске окончил 2-е радиокурсы), но пробыл им недолго, так как вначале наши боялись пеленгации радиосвязи. Переквалифицировали меня в телефонисты. Веселенькая работенка. Перемещались часто, и каждый раз - катушку на плечо и тянешь провод напрямик по бездорожью в любую погоду, да бегом, бегом, ведь без тебя, без твоей связи вся батарея небоеспособна. А провода эти проклятые имеют свойство рваться (танк ли прошел, снаряд разорвался, да мало ли что, когда все в движении), и снова провод в руку - и бегом. Дежурство на телефоне тоже несладко, все на нервах: приказ всегда срочный, а что там на другом конце проволоки... Несладко и тогда, когда спокойно на линии; от устатка, недосыпа наваливается на тебя сон, а поддаться ему - смерти подобно.

В конце сорок третьего понадобилось - перевели меня в командиры орудия, со своей боевой установкой участвовал в освобождении Новгорода, Пскова. Позже, уже в Прибалтике, до конца войны - стал командиром топовычислительного отделения. Когда демобилизовался в Выборге, из красноармейской книжки, врученной мне, узнал, крайне удивившись, что я уже старшина (по должности) вычислительной команды штаба полка.

Сержанта мне присвоили по окончании двух радиокурсов. Это предопределило судьбу быть командиром отделения. Не велика шишка, но под твоим началом шесть-восемь человек, на тебе ответственность за каждого. Признаюсь, было не просто мне, вчерашнему школьнику: людей-то повстречал разных и по возрасту, и по жизненному опыту. Сам удивляюсь, но как-то умел ладить с ними, находить взаимопонимание. Очень жалею, что не знаю послевоенной судьбы дорогих мне Кондратьева, Ненаших, Андреева и многих других бойцов, с кем пуд соли съел. Конечно, все эти годы были для меня школой, которую ничем не заменишь. С тех пор, пожалуй, во мне осталось убеждение, что нет ценности выше, чем простое душевное участие к тому, кто рядом.

Жизненным примером остался в моей памяти лейтенант Артамонов - начальник батарейной разведки. Сколько раз он меня выручал, вызовом на НП спасал от комиссара и ежедневной муштры. Вооружившись стереотрубой, по его поручению рисовал панораму древнего Новгорода, который отсюда, с Шолохова, представал весь как на ладони. Время коротали в бесконечных беседах и спорах "за жизнь". У Артамонова на нее сложился очень неординарный взгляд рабочего, которым он был на гражданке. Любил его за откровенность со мной. Трезвый ум сочетался в нем с романтикой. "Почитай, сержант",- просил на ночь. Под рукой была книжка М.Горького, и я с упоением читал вслух про Лойко и Раду, девушку и Смерть. Читатель, возможно, подумает, что старик совсем рехнулся: о чем пишет? Живуч стереотип: если про войну, то непременно про бои, атаки, стрельбу, кровь. А война была нашей юностью (я ушел в 17, вернулся в 21), нашей жизнью, ничто человеческое нам не было чуждо. Артамонов погиб нелепо: при очередной попытке освободить Новгород (их было немало) он пошел, хотя в том не было острой необходимости, в пехотной цепи, поднялся в атаку - тут его и прошило пулеметной очередью. Ночью мы вытащили его с нейтральной полосы и похоронили. До сих пор ношу в себе горечь утраты.

Врать не буду, фронтовые будни редко радовали, всего тогда насмотрелись и натерпелись. Одно время был у меня в отделении солдат, которого я втайне побаивался. Мой ровесник, но уже потрепанный жизнью, чуть что не по нему - совал мне в лицо два пальца, сложенных рогаткой: "Глаза выколю!" И мог бы. Армейского произвола натерпелся со своими радистами еще по дороге на фронт. Из-за пустяка, казалось бы. Взводом управления командовал офицер, у которого было все "с иголочки". Вот повадился он присылать ко мне своего адъютанта за лампочками для фонарика. Раз, другой, а они ведь предназначались для рации: шкалу освещать, - на третий раз отказал ему, пожаловался комбату, лейтенант получил взбучку - вот и отыгрался на нас. Тронулись на фронт своим ходом, холода стояли лютые; лейтенант распорядился: разведчиков - к себе в халабуду (крытую машину), телефонистов - в кабины машин, а нас, радистов, - наверх, на ящики с минами. Так замерзали, что ни рукой, ни ногой шевельнуть не могли. Всякое бывало.

Летние теплые дни как-то стерлись из памяти, вспоминаются чаще морозы да слякоть, изнуряющий труд, недосыпание, недоедание. Случалась еще одна пакость - вши... Что удивляться: белье меняли, но ведь сутками не раздевались, спали в одежде. Хорошо если есть землянка - позволишь себе чуть расслабиться. Истинным праздником для нас была баня. Это только говорится - баня: сооружали из камней топку под большим котлом, сверху шалаш из веток, совсем хорошо - если брезентовый тент. Парься на здоровье. Самое удивительное - в этих казалось бы невыносимых условиях никто не болел. Если случались простуды, разного рода недомогания, переносили их на ногах, обращаться за помощью все равно было не к кому.

Военные действия в обороне продолжались, не прекращаясь ни на минуту. Не буду рассказывать про отдельные операции, их предпринималось немало, к сожалению, без заметного результата, не мне судить, почему. Наши "Катюши", в которые мы все были влюблены, делали свое дело. Их преимущество - в массированном огне по переднему краю противника. Один залп дивизиона - и с направляющих вздымаются вверх сразу 64 мины, по 16 с каждой установки. Не раз мне представлялась возможность наблюдать их разрывы (с нашей стороны, разумеется). Даже в часы артподготовки "катюшинские" резко выделялись среди других этаким каскадом ярких высоких вспышек. Можно представить, каково быть там, под огнем. К тому же "катюшинские" залпы воздействовали на психику противника: лишь загудела установка, в воздух поднимаются этакие головешки с огненными хвостами; мины видны глазом на всем протяжении полета. Даже тут, у себя, появляется ни на что не похожее ощущение, а каково тем, в кого летят? Особый эффект "катюши" имели, когда выходили на прямую наводку: по накатанной дороге боевая установка с опущенными горизонтально направляющими выскакивала на передовую, давала залп - пехотинцы под эту "музыку" поднимались и шли в атаку.

В наступлении

В январе 1944 года наконец-то и наш фронт перешел в наступление. Это был первый из десяти ударов наших войск, разработанных на этот год Ставкой Верховного Главнокомандования. Ставилась задача прорыва фронта на Новгородско-Лужском направлении. Подготовка велась основательная. На исходные рубежи были стянуты войска и боевая техника, подразделениям были поставлены конкретные задачи.

Наступление началось мощной артподготовкой, которая длилась около часа. Наши "Катюши", в том числе установка, которой командовал я, дали в тот час четырнадцать залпов по заданным целям. Казалось, этот темп не укладывается ни в какие нормы времени. К концу часа взмокли от пота, но справились. Шутка ли - перезарядить установку менее чем за четыре минуты! Бойцы отделения по одному взваливали тяжеленную мину на плечо и бегом тащили ее к машине. Тут поджидал каждого я, подхватывал у него мину, вставлял ее выступ в паз и вталкивал снаряд в направляющую до упора. Наступал момент садиться в кабину к пульту, бешено крутить его ручку. Не скрою, сердце пело каждый раз, когда сквозь пламя видел улетающие вдаль "головешки". И скорей из кабины к пакету направляющих - начинать все сначала. Радовался, что моя БМ-13 была смонтирована не на "Студебеккере", а на ЗиС-6: его приниженная посадка больше подходила для моего невысокого роста, легче было перезаряжать установку. Очень помогла предварительная подготовка к залпам: машины на огневой заранее были поставлены так, что наводка на другую цель (ее сменяли дважды) осуществлялась только поворотным механизмом, без перемещения с места. Самое главное, снаряды загодя поднесли и сложили на землю боекомплектами, насколько было возможно ближе, до минимума сократив расстояние их подноски во время стрельб. И все равно измотались за этот час, устали как никогда. Только с нашей боевой машины в логово противника ушло 224 мины, а всем полком было выпущено 2588 снарядов.

Артподготовка возымела действие: глубоко эшелонированная полоса препятствий немецкой обороны, созданная за два года, была разрушена, наши войска прорвали ее и за считанные дни, с 14 по 20 января не только окружили, но и освободили Новгород. Мне так и не удалось попасть на его улицы: наши боевые порядки прошли стороной. Полку тогда присвоили наименование "Новгородский". Некоторое время спустя перед строем многим из нас вручали награды. Сознаюсь, не смог сдержать легкую дрожь в коленках, когда командир полка прикреплял мне на грудь медаль "За отвагу".

В дальнейшем полк и наш дивизион в составе Волховского, 3-го и 2-го Прибалтийских фронтов по-прежнему перебрасывали из одной армии в другую, туда, где горячее, где войска встречались с большим сопротивлением отступавших фрицев. Боевой путь полка прочерчен освобождением Пскова, Тарту, Валги, Валмиеры, Риги, Тукумса, Курляндии. Наступление шло не беспрерывно, а как бы волнами, от одного оборонительного рубежа немцев к другому. Первое сильное сопротивление немецкими войсками было оказано под Псковом, на реке Великой, в пушкинских местах. Мне не довелось увидеть своими глазами варварства фрицев в Михайловском, Пушкинских Горах, но Псков, по улицам которого продвигались, оставил саднящую рану в душе своими руинами, среди развалин тоскливо торчали кирпичные трубы печей.

Наступательные действия, конечно, приподняли у каждого из нас настроение. Имею в виду общий настрой. Духом не падали и прежде, в каких бы условиях ни оказывались. Нехитрый солдатский быт не обходился без плясок под баян, песен, не говоря уж о бесконечных байках и юморе. Как не улыбнуться в ответ на шутку нашего "индейца" Шкулева: "Один лычка - один собака, два - два собака, три лычка - три собака".

Огневиками в дивизионе служили три оркестранта Свердловского оперного театра: В. Тимофеев, В. Котляров и Г. Шапран, - они словчились обзавестись духовыми инструментами, создали великолепный ансамбль, радовали нас своими концертами.

В новых условиях мне опять пришлось переквалифицироваться: перевели из огневиков в топовычислители. Теперь на мне и моем отделении лежала забота привязки батарейных орудий к местности (буссоль в руки - и айда) и подготовка данных для стрельбы по карте. Эта работа была мне ближе всех прежних. Она более интеллигентная, что ли, и предоставляла больше личной свободы. Хочу, чтобы меня поняли: война была повседневным образом нашей жизни, но мы не переставали быть молодыми, искать самих себя. Воинский долг был всегда на первом месте, и не было случая, чтобы топовычислители подвели своих командиров. Но хотелось духовной пищи, тянуло к книгам, благо, у латышей оказалось много книг в русском переводе. В свободные минуты читали все подряд: и эмигрантов, и классиков марксизма, даже вели записи (не для экзаменов, конечно, для себя). Мне чаще удавалось встречаться с закадычным другом Борисом Тетенькиным (в ту пору он был полковым радистом), делиться с ним самым сокровенным. Это были счастливые для нас обоих минуты. Связь не утратили и сейчас; он стал юристом, живет в Кирове, встречались не раз, переписываемся по праздничным датам.

К сорок четвертому, конечно, как вся наша армия, полковчане накопили опыт во всем: в боевых действиях, боеобеспечении, в организации быта и питания; о прежнем недоедании не было речи, кормили хорошо. Меньше было муштры, проще стали взаимоотношения, хотя без разной шушеры не обходилось. Взять пресловутые генеральские линейки, на которые нога генерала не ступала ни разу, но которые сооружали наряду с землянками. Вспомнил о злополучных линейках, поскольку попечение о них возложили на наше отделение. Как-то подняли меня ночью: "Скорей к комдиву!" Выскакиваю из землянки, подбегаю, вытянувшись во фронт:

- Товарищ гвардии майор...

- Гвардии раздолбай! - прерывает он меня.

Выясняется: построенную линейку мы оформили по краям веточками дугой, а комдив натолкнулся на разрушенное строение - почему, дескать, не кирпичом.

Позади уже Рига - красивый европейский город. Радушию горожан были приятно удивлены: на улицах хоть не появляйся - обнимали, тащили в гости, угощали. Оказалось, что попали в русский квартал (десятилетия спустя был в рижском университете с лекциями, у кого только ни спрашивал - так никто и не указал, где был этот квартал). Близость победы чувствовалась во всем, но война продолжалась не без сюрпризов. Утро 6 января 1945 года (день моего рождения) огласилось канонадой с немецкой стороны: отборные эсэсовские части, стоявшие перед нами, попытались изменить ход событий. На большом поле перед огневыми увидели, недоумевая, россыпь бегущих с передовой фигур. Мы вдвоем по приказу комдива залегли с противотанковым пулеметом впереди боевых установок. Прямо на нас бежал какой-то лейтенантик. "Стой, ложись!" - кричу ему. Плюхается рядом, запыхался так, что слова выговорить не может, очки то и дело сползают на нос. Тут меня позвал начальник штаба, отправились вместе подобрать запасную огневую, привязать к местности. При обстреле почувствовал удар в спину. Ранило? Нет, снова пронесло: уже обессиленный осколок пробил телогрейку и чуть царапнул кожу. Вдруг нас задержал патруль и доставил к генералу. Здесь на его командном пункте задерживали всех бегущих, формировали из них подразделения и направляли обратно в передовые части. Высокий такой генерал внимательно выслушал начштаба и благословил на выполнение задания. Наступление эсэсовцев было сломлено за одни сутки.

9 мая 1945-го мы были на марше. Слышим: "Война кончилась!", - хохочем шутке. Чуть позже узнаём о полной капитуляции из газет. Но для нас война продолжалась, не скажу точно, сколько дней, но не менее недели. Шло подавление в Курляндии разрозненных эсэсовских группировок. События тех дней врезались в память. Наша огневая развернулась на опушке леса возле шоссе, когда по нему (после переговоров о капитуляции) наша матушка-пехота двинулась строем, поколонно в сторону немцев, не ожидая подвоха головорезов. А они подпустили на пятьдесят метров и открыли бешеную стрельбу. Сколько тут полегло наших солдат, доживших казалось бы до Победы! Последовала команда выпустить весь огневой запас снарядов. Поднялся неимоверный гул и грохот. Такой жестокой трагедией обернулся для меня конец войны.

***

Сколько воды утекло... Разве мог тогда предположить, что не только останусь в живых, но и проживу так долго, пожалуй, чересчур долго. В той далекой юности, несмотря ни на что, мы добывали победу ради счастливой мирной жизни. Теперь, с высоты прожитых лет, могу сказать, что судьба нас не баловала никогда, ни разу. Что мы только ни пережили: и сталинский деспотизм, и короткую хрущевскую оттепель, переросшую в прожектерство и чудачества, и тягуче длинный период брежневского застоя, и неудавшуюся горбачевскую перестройку социализма, и нынешний ельцинский дерьмократизм. Вынесли, выжили, выстояли. Чему же тут удивляться, что фронтовики-ветераны такие семижильные, такие несгибаемые. "Гвозди бы делать из этих людей: крепче не было б в мире гвоздей", - приходят на ум бессмертные строки поэта, когда задумываешься о своих товарищах, ветеранах войны, которых с каждым годом остается все меньше.

Я всегда благодарен людям, молодым и зрелого возраста, с которыми общаюсь ежедневно на работе и в быту, за их уважительное отношение к нам, ветеранам. Смею думать - не только за наши седины, но и за нечто большее, наверное, за качества характера, свойственные нам. Конечно, не бывает правил без исключений, но в массе своей в нашем фронтовом братстве превыше всего нравственная чистота, духовность, порядочность, потому, возможно, мы и оказались такими неподготовленными к нынешней жизни.

Сейчас про нашу Отечественную что только ни говорят. Вплоть до того, что вроде зря воевали, дескать, строй, который защищали, вовсе того не заслуживал. Особенно обидно, когда подобное слышишь из уст человека глубоко уважаемого, такого, как писатель В. П. Астафьев. "Великая Отечественная война, не была вызвана какой-то исторической неизбежностью. Это была схватка двух страшных авантюристов - Гитлера и Сталина, которые настроили свои народы соответствующим образом", - высказался он в газете "Аргументы и факты" (1998, N 19). Надо ж упростить факты до такой степени! Страсть к упрощению, переоценкам прошлого сейчас, к сожалению, распространяется, как эпидемия. Не уберегся и писатель, хотя сам фронтовик. Как можно забыть и отбросить столь очевидный факт: к моменту нападения на СССР под сапогом Гитлера была уже почти вся Европа! Не с нас он начинал, стремясь установить фашистский порядок в мире. Великая Отечественная была и остается для нашего народа священной, ее участникам не только на фронте, но и в тылу хватившим не меньшего лиха, нечего стыдиться: мы отстаивали и отстояли нашу Родину и тем горды. Да, эта победа досталась нам слишком дорогой ценой. Такова горькая правда.

Со святой верой в Победу. - Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999



Читайте также

В одном месте ранило одного командира. Его принесли в крайнюю хату. Попросили: "Подержите, ночью заберем". А сами отошли в лес в километре или полутора. Смотрим, идут немцы. Хозяйка из избы выбежала и к ним. Во сука какая! Немцы вытащили раненого, которого мы оставили, и расстреляли. Дождались темноты. Командир вызвал...
Читать дальше

Задача перед нами стояла такая – артиллерийские части должны были занять оборону по речушке Торопец, а я в 5-6 километрах должен расположить свой отряд в шахматном порядке вдоль дороги, зарыться, и когда немецкая колонна втянется в наше расположение, одновременно ударом нанести максимальные потери колонне танков, которая...
Читать дальше

А утром команда: «Сняться с огневых!» Ну что, мы начали разряжать  установки, чтобы отвести снаряды нам дали лошадей. Батарея с позиций  снялась, а я остался, проверил огневые, взял всякую мелочь, которую  ребята забыли и поехал в тыл. Вдруг – летят штук 6 самолетов. Я лошадь  бросил и под камень, а в это время,...
Читать дальше

В начале 1942 года меня выпустили и назначили командиром огневого взвода  гвардейских минометных частей. Формировались мы в Москве, в  Измайловском парке. После формировки нас направили на Северо-Западный  фронт, а оттуда на Северо-Кавказский. Воевали в Краснодарском крае,  станица Абинская, Крымская. Под...
Читать дальше

Командир взвода отвечает за установку пусковых станков, загрузку  снарядами. Командует: -  Снять колпачки, - если стрельба осколочными, -  не снимать, если фугасами,- ввернуть взрыватели. Затем нужно  подсоединить снаряды. Все 12 станков стоят в ряд, на каждом по 8  снарядов, из которых торчат провода. Еще...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты