Боброва Мария Васильевна

Опубликовано 16 февраля 2012 года

3533 0

Я, Боброва Мария Васильевна, родилась в Орловской области, Шаховский район, посёлок-выселки в 25-и километрах от Орла. Наше село было большое: дворов, наверное, сто. Всего у моей матери родилось одиннадцать детей. К началу войны оставалось восемь. Старший брат Николай родился в 1928 году. Я была пятым ребёнком и родилась в 1936-м году. Это мне в 1941-м шел уже шестой год, но я всё помню. У мамы был орден "Мать-героиня". За каждого ребёнка ей выдавали по сто рублей и вот эту медаль. А мы же, дети, бестолковые были - раскрутили красивый орден себе на брошки.

Наш папа был верующим: он отмечал религиозные праздники, крестил детей, садясь за стол, всегда читал молитву. За столом мы должны были сидеть тихо, и, если кто-то начинал шуметь, смеяться, то деревянной ложкой по лбу обязательно получал.

Когда началась война, по улице бежали дети и кричали: "Ура, ура, больше в школу ходить не будем!" Мой отец, Василий Иванович Когтев, был в партизанах. Он до войны работал пожарным, а потом в милиции как бы сторожем. У него было восемь братьев. Их всех забрали в армию, и они все погибли, а отец мой оставался. Но дети-то есть дети. Почему-то папа дома? Никто нам ничего не сказал. На наши вопросы мама ответила: "Меньше будете знать… Не расспрашивайте". Но вот что хорошо запомнилось, однажды папа сказал: "Сегодня в нашу деревню приедут немцы". Вот это я хорошо помню, как мы бегали возле дома и показались машины. И вот я хорошо запомнила. Немцы были одеты чисто, холёные с оружием наперевес. Возле дома ходили куры, и они стали стрелять курей. Солдаты были радостные. У них были такие немецкие гармошки, и они всё на них играли. Батя боялся, как закрыть дом? Спрятать детей или не спрятать? Ну и в общем, потом немцы выгнали нас из дома, и мы жили в землянке. Зимой очень мёрзли. Один немец пожалел нас - пять маленьких детей. Посадил нас на печку и всё грозил пальцем, что, мол, молчите. Мы понимали, что нельзя было смеяться. Он забил с одной стороны досками, чтобы нас не видели старшие. Эти старшие проверяли их часто и очень ругали. Потом он объяснил, что, мол, уходите, уходите из дома. Ещё как-то этот немец принёс нам целый солдатский  котелок очень вкусных макарон с томатной подливкой.

Мама пекла хлеб, а папа носил его в лес к партизанам. И вот кто-то из полицаев пронюхал. Полицаи привели немцев. Они стреляли над головами. Говорили, что, мол, детей расстреляем, если ты не признаешься, что ты там работаешь. Папа отвечал: "Нет, это ошибочно…" И представляете, когда папу с детьми поставили расстреливать, за нас заступился немец, говорил: "Киндер, киндер", что много детей, что полицаи были очень пьяные, что, мол, это ошибка. Маме надели на шею какую-то дощечку и водили по деревне. Отца тоже сколько раз выводили в нижнем белье на мороз. Приезжали, проводили обыски. У нас были пчёлы, и вот полицаи искали мёд. Всё это происходило зимой. Мы очень голодали. Наш младший брат был ещё грудным младенцем, и его заморозили - так у нас братик Анатолий умер. Все взрослые должны были, выходя на улицу, носить на груди дощечки с номерами. Один раз мама забыла надеть эту дощечку и пошла за водой. Навстречу попался немецкий патруль, и её чуть не расстреляли. Мама бросила свои вёдра и прибежала домой. В другой раз старшую сестру послали по какому-то делу к нашему дяде, жившему через три дома от нас. Сестра у нас была очень несмелая. Только она отошла от дома, видит, идёт немецкий патруль, и она испугалась, кинулась бежать домой. Надо было ей идти и идти, а она побежала. Немец из-за дома не рассмотрел, кто побежал, и как кинется за ней с пистолетом. Сестра забежала в дом и спряталась на печку. Немец кричит: "Партизаны, партизаны!" и за ней. Отец руками стал ему объяснять, что вот девочка бегала. Чуть не расстреляли они её.

Местное население очень голодало, многие, конечно, погибали. Всю зиму и лето немцы жили в наших домах. Мальчишки воровали у них хлеб. Помню, застрелили женщину с семнадцатилетним сыном, которые хотели что-то унести с продовольственного склада.  Этот склад был очень большой. Лежавшие там продукты были накрыты брезентом. Они, наверно, не заметили, что там ходит часовой. Только набрали свои сумки, а тут охранник. И он их на этом складе расстрелял. Люди её осуждали. Зачем она пошла, да ещё и сына с собой привела. Но тогда было нечего есть. Немцы забрали все продукты, забили всю скотину, вот, наверно, они и не выдержали.

Моих старших сестёр вместе с другой молодёжью гоняли на работы по снегозадержанию. Наш старший брат Николай филонил и сидел дома. По домам ходил немец с полицаем и выгонял людей на работу. У немца была палка или плётка, которой он побил Николая. Тогда же начали угонять молодёжь в Германию. У нас был вырыт окоп, в который прятался старший брат Николай, если поблизости показывались немцы.

Многим людям помог наш отец. Он уводил их в лес. Летом 1942 года был большой урожай земляники. Нам, маленьким детям, немцы раздали такие стаканчики и отправили собирать ягоды. Все дети собрали и принесли, а я сказала: "Он хочет есть, и я хочу". За то, что я вернулась с пустым стаканчиком, немец меня побил. Ещё помню, как другой немецкий солдат подошел и погладил меня по голове. А у меня были такие кудрявые волосы. У него, наверно, были свои дети. Сперва немец погладил меня по голове, потом посадил на колени. Запомнилось, что он был такой грустный. Потом, видно, он захотел со мной пошутить. Вытащил из кармана конфету и протягивает мне. Я руку протянула, а он дразнится. Я расплакалась и ушла. Он тогда догнал и, мол, конфету возьми. Я говорю: "Нет, не возьму, не возьму". У меня платьице было с карманчиком, и он положил конфету мне в карманчик. У нас под домом был очень красивый луг. Там немцы стояли на машинах. Однажды они ушли купаться, и брат с двумя ребятами утащили у них хлеб. Немцы их заметили и погнались. Я думала, что они их расстреляют, но там были такие заросли, и ребята убежали.

В нашей деревне жил очень умный и добрый человек - Захарий Панфилов. Он был партизан. Однажды зачем-то было устроено собрание, на которое согнали почти всех жителей. В это время к Захарию пришли полицаи с одним немцем. Его жену с младенцем поставили к стенке: "Говори, где твой муж?" Она не признавалась, а он сидел на этом собрании. Когда туда пришли полицаи и стали угрожать, что подожгут дом вместе со всеми присутствующими, если не укажут, кто тут Панфилов. Захарий, сидевший у двери выскочил и бросился бежать, но его подстрелили, и потом полицаи его добили штыками, да ещё и изуродовали. Об этом мне рассказал старший брат, бывший на том собрании и видевший всё своими глазами. Убитого Захария похоронили на кладбище и на могиле поставили крест, на котором нарисовали большую красную звезду. И когда пьяные полицаи проезжали мимо кладбища, то всегда стреляли в эту звезду. На следующую ночь после убийства Захария его жену с младенцем партизаны забрали к себе в лес, чтобы и с ними не расправились. Из нашего села в полицаях никто не служил. Помню, папа говорил, что эти пьяные полицаи из Голубиц, они продались немцам.

 

 

После войны я училась и дружила с Ниной Беликовой. Их тоже в семье было одиннадцать детей. Их отец служил у нас старостой и был осуждён на десять лет. Помню, как плакала Нинина мама, рассказывала, что её мужа силой заставили служить в комендатуре. Просила, чтобы я поддержала Нину по тому, что никто не хочет с их семьёй дружить. Я думаю, ну, девочка-то не виновата. И мы с этой Ниной дружили и в пятом классе. Эта семья были добрые люди. Александра давала мне почитать Библию. Говорила, что ходит за семь километров в церковь молится за мужа. Кстати, эту церковь очень красиво расписал мой дядя. Он был хорошим художником. После войны в церковь ходило мало людей. Были гонения, запрещали, но батя ходил, молился Богу, что остались живы. Мама ходила редко. Помню такой случай. Я уже вступила в комсомол. Нам говорили, что Бога нет и родителям своим об этом говорите. Мама однажды собралась идти, а я говорю: "Ну, вот что ты попу несёшь трёшку. Мы разуты, раздеты. Ты лучше на эту трёшку купи нам поесть". Она не пошла, но сказала: "Больше ты мне такого никогда не говори".

Да, вернёмся во времена оккупации. Недалеко от нас находилась деревня Лысовка. Там в один дом постучался наш сбитый лётчик, попросил хлебушка, а они, боясь немцев, хлебушка ему не дали. И он им сказал: "Если я выживу, то отомщу вам за это". И он дошел до своих, потому что прилетел самолёт и разбомбил их дом. Дом будет гореть, и мои дяди побегут его тушить, но там была какая-то зажигательная смесь, и они тёрли песком свои сапоги, чтобы те не горели. Историю про лётчика им рассказали сами хозяева. В огне погиб больной брат, и ещё сгорела корова, а мать, муж и дочка спаслись и говорили, что очень сожалеют, но это он им обещал, что если выживет, то прилетит и их разбомбит.

Когда фронт приблизился, всю деревню выгнали. Всю: всех стариков, детей… И погнали за семь километров. Наша бабушка была очень старенькая, и они её оставляли, но она не осталась. Впереди шли три немца и два сзади. Потом я всё думала, ведь у нас было много мужчин. Они были, конечно, безоружные, но могли бы все-таки поубивать этих немцев. Брата посадили на лошадь. Там лежали такие сушки немецкие, похожие на наше квадратное сухое печенье. Он разорвал мешок и бросал эти сушки детям. Немец заметил это и, взяв его за шиворот, сбросил с лошади и посадил другого. Куда они нас гнали, не знаю. Впереди и позади колонны шли немцы, и, наверно, поэтому нас стала обстреливать наша артиллерия. Помню, я очень боялась, а брат мне говорил, что мы сядем в воронку и нам ничего не будет, потому, что снаряд в одну воронку дважды не попадает. Потом закричали: "Надевайте белые платки!" Наши это, наверно, увидели, поняли, что гонят людей и перестали стрелять. Во время обстрела половина людей убежало в лес. На ночь тех, у кого были дети, поместили в какой-то дом. Мы и ещё пять семей ушли. Мужчины переносили на руках детей через Орлик. Отец знал там какие-то рвы. И вот все пять семей жили в этих огромных рвах. Тут пришел один из пленных и говорит: "Ну, вы пришли в самое логово. Сидите тихо и не показывайтесь". У брата была маленькая лопаточка. Раскопали мы себе окопы и там долго сидели в неизвестности. Сперва питались тем, что у кого было, а потом есть было уже нечего, поэтому наша старенькая бабушка пошла обратно узнать, что творится. Возвратившись, она рассказала, что Орёл и Кромы уже освобождены, так мы узнали, что пришли наши. Тогда мы уже безбоязненно вышли и стали собирать на поле ягоды. В это время низко-низко летел самолёт. Мы думали, что наш, но оказался немецкий. И он начал нас просто косить из пулемётов. Расстреливать  детей, как зайцев. Кто-то из взрослых догадался и крикнул: "Ложитесь в траву!" Немец подумал, что может мы убитые, развернулся и улетел. Никого из нас не убило, только брат был ранен в голову. Пуля у виска как бы прочертила. По пути домой надо было перейти речку. Мост был разобран. Помню, брат стал переносить на руках, через речку чужих детей, а я кричала ему: "А мене-то?! А мене-то?!" На том берегу мы повстречали наших солдат, разминировавших дорогу. Они нам сказали: "Идите очень осторожно. Ничего не трогайте".

Село наше не пострадало. Боёв поблизости не было. Большое сражение шло примерно в семи километрах в районе Шахово. Только один раз ночью прилетел самолёт, зажег в небе осветительные ракеты и сбросил одну бомбу. Мы выбежали из дома и спрятались в окоп. Эта бомба разорвалась очень близко от нашего дома. Никто не пострадал. Образовалась большая воронка, которую потом пришлось засыпать.

После освобождения всех остававшихся мужчин, в том числе и нашего отца забрали в армию. Папа воевал на Курской дуге, был тяжело ранен  в живот: ему удалили прямую кишку и после излечения списали.

День Победы я очень хорошо помню. У нас был большой радиоприёмник, и братья ловили на нём разные радиостанции. И вот услышали, что кончилась война. Все дети бегали, радовались. Радость была большая. Собралось очень много народу, почти всё село. И очень многие плакали, что не вернулись ихние мужья. Почти никто не вернулся. Мало, мало кто вернулся, а те, кто вернулся, все были изранены и очень быстро умерли.
Голодали очень, голодали. И при немце и после. Весной ходили по полям искали прошлогоднюю картошку. Собирали конский щавель, и из этой гнилой картошки и щавеля мама пекла лепёшки. В нашей речке Орлик такими плетёными плетушками ловили маленьких рыбёшек. Есть-то хотелось, вот и промышляли. Обуться было не во что. Ходили грязные, разутые. После войны ходило много калек - без руки, без ноги. Пели песни, просили. Мы хлебушка им подавали. Ну, делились люди, чем могли. Я запомнила одну песню, которую пел инвалид, ездивший на колясочке: "На горизонте зоря занималась. Виден был красный закат, а на руках у сестры умирает юный солдат. Только сейчас из окопа, шрапнелью рану ему нанесли и в лазарет на кровавой шинели с поля его принесли. В белом халате тихо сестра подошла… Узнала родимого брата и зарыдала она. … Он ей сказал брось-ка ты плакать, рыдать. Ведь я не один, а нас три брата, и каждый готов умирать. На горизонте зоря занималась. Виден был красный закат, а на руках у сестры уж скончался юный … солдат". Ещё вот вторая: "На опушке леса старый дуб стоит и под этим дубом партизан лежит. Он лежит, не дышит. Всё как будто спит, золотые кудри ветер шевелит. Перед ним старушка, мать его стоит, слёзы проливает, сыну говорит. Я тебя растила, но не сберегла, а теперь могила будет здесь твоя". Когда этот калека пел эти песни, то плакал, и все кто его слушал, тоже плакали.

 

 

Наша бабушка была уже старенькая. Помню, она, маленькая такая, всё выходила на дорогу ждала сыновей. Вот Мишеньку, вот Ивана … Но из девяти сыновей дождалась только моего отца.

После войны продолжали гибнуть люди. Помню, подорвались пятеро молодых ребят. Косили сено и не видели, что там мина. Когда я училась уже в седьмом классе, трактор ехал по деревне и прямо возле дома гусеницей наехал на мину. Мы бегали смотреть. Тоже ребята погибли.
Моя школа стояла за речкой. Наша учительница, Александра Ивановна, учила нас до четвёртого класса, а после надо было ходить за семь километров в село Шахово, там во время войны были сильные бои, и погибло много солдат, в том числе и наших односельчан. Чтобы успеть на уроки, вставали в пять часов. Никаких портфелей не было. Из разных тряпок шили сумки. Положишь туда тетрадки, кусочек какой-нибудь картофелины. Тогда мы уже сажали огород. Потом батя, чтобы как-то поднять семью, насадил сад. Огород и сад мы, дети, сами вскапывали лопаточками, а потом четверо детей впрягались в деревянную соху и таскали её. А колхозные поля пахали два вола и корова.

Папу избрали председателем нашего колхоза "Победа". В Пасху и по большим праздникам, люди отказывались выходить на работы. А сеять-то надо. Батя говорил своим детям: "Раз я председатель колхоза, вы должны в первую очередь идти и работать. Надо отсеяться". И дети все вкалывали. Сестра вела корову тащившую борону, а за ними шли старики и из специальных лукошек разбрасывали зерно.
Помню, как папу вызывали в центр для вручения медали "За Победу над Германией". Кроме медали ему выдали новую рубашку.
На какой-то праздник из центра для школьников выделили немного муки. Моя мама напекла из неё булочек, и каждый ученик нашей школы получил к празднику по булочке. Помню, они были такие вкусные. Ещё помню, как мы всей школой ходили в лес: собирали желуди и сдавали. Тогда вся молодёжь только училась и работала. Пить, курить, гулять и развлекаться было некогда. У нас даже клуба не было. Первый фильм, который я увидела, -  это "Молодая Гвардия". Я так рыдала, что они все погибли. Помню, старший брат меня утешал. Это первый раз в село привезли кино.

После войны, наверно, в 1946-47 году нас заставляли сдавать яйца и масло. Детям есть было нечего, а говорили, что надо кормить Москву. Надо было сдать двести яиц и сколько-то килограмм масла. Кто не мог сдать налог, был вынужден где-то покупать яйца и масло и сдавать.
Несмотря на тяжелую жизнь, у моих родителей после войны родились ещё двое детей. В 1945 году братик и в 1949 году сестричка Люба.

Наше пребывание в оккупации на дальнейшей судьбе никак не отразилось. Никаких преследований или связанных с этим неприятностей ни у кого из нашей семьи не было. Да и за что нас преследовать, мы же в этом не виноваты. Да и кругом жили такие же люди были в оккупации.
Самое главное, страшное, что сейчас никого из нашей семьи в деревне не осталось. А недалеко от нашего дома поселился немец. И он сжег наш дом. Если б были живы мои братья, то не знаю, что бы они с ним сделали. В этом году туда ездил мой двоюродный брат со старшей сестрой, и разговаривали с ним, зачем он это сделал. А он: "Я пользуюсь садом, я его вычистил. А дом ваш старенький. Там лисы поселились, а у меня куры, и я сжег ваш дом". Ну, если ты живёшь, то будь ты добрый человек. Не уничтожай чужое. Всё же это память. Отец строил. Некоторые из родственников ездили, пользовались садом. У нас там ключевой колодец. Такой ключевой воды, наверно, нигде нет. У меня такая обида, такая злость на этого немца. Не будь я калекой, я бы поехала, я бы с ним поговорила, хорошенько бы поругалась и пообещала бы сжечь и его дом.

Интервью и лит.обработка:А. Чупров. Правка - О. Турлянская.


Читайте также

Партизаны в селах чувствовали себя свободно. Помню, 7 января 1943 года в нашей хате праздновали Рождество. Поскольку моя бабушка Прасковья и моя мать пекли партизанам хлеб, то они иногда к нам наведывались. Вот и сидят на Рождество у нас гости, среди них и Дмитрий Розбицкий, переводчик немца-агронома. Он знал немецкий язык, потому...
Читать дальше

На рытье окопов привлекали в основном молодежь допризывного возраста и женщин, у которых не было маленьких детей. В селе и не осталось мужиков, почти всех мобилизовали и отправили на фронт, в селе остались только старики преклонного возраста и инвалиды. Под селом Пузево рыли противотанковые рвы, они еще до сих пор сохранились...
Читать дальше

Занималась я канцелярщиной, писала, освоила машинопись работала машинисткой. Спала в холодном, чуть отапливаемом помещении. Немного действовало паровое отопление, ну там же военные жили. Вечером мы зажигали настольную лампу, и около неё грелись, грели руки, ну а потом под одеяло предварительно надев всё на себя. Как...
Читать дальше

Местные жители ненавидели эвакуированных, их называли «выковыренные». Ненавидели за то, что многих уплотняли для предоставления жилья таким бедолагам, как мы. Цены на рынках бешено подросли, в магазинах становилось пусто... В больнице, а потом и в учреждениях, в очередях, всюду слышался один и тот же рассказ, о том, как шел...
Читать дальше

19 сентября я вышла после ночного дежурства, прошла мимо университета, вышла на бульвар и увидела, что издалека по бульвару ползет длинная серо-зеленая змея. Это немцы вступали в Киев. Ехали они в машинах, было много таких бронированных машин, как теперь БТРы. Пехоты никакой не было, все сидели на машинах. А я иду по тротуару, мне...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты