Halm Regina

Опубликовано 23 октября 2013 года

5162 0

- Моего отца призвали в армию в 1939-м году, а в 1949-м он вернулся из плена. Насколько мне известно, мой отец командовал санитарной частью, и у него, можно сказать, была своя, совершенно особенная история пребывания в России - очень жаль, что в свое время я ее не записала. Сначала отец оказался в Курляндии, оттуда его часть направили на юг в Витебск, затем был Волховстрой, а потом война подошла к концу, и он попал в плен. Но я хотела бы еще добавить, что медики ни в кого не стреляли. И как рассказывали мне мой отец и его друзья, если к ним после боя поступали раненые, будь то русские или немцы, то им всем без исключения оказывалась медецинская помощь. И у вас, и в Африке - происходило то же самое. Да, я в этом уверена.

У папы были карманные золотые часы. В лагере во время досмотра к нему подошел охранник и приказал: «Записывайте, записывайте! В России ничего не пропадает!» На что мой отец философски заметил: «Записывай - не записывай, все равно эти часы пропадут». После этого диалога часы у него забрали.

Но выяснилось, что в России действительно ничего не пропадает! Через некоторое время из Витебска их отправили в другой лагерь. Начальник этого лагеря лично обратился к моему отцу: «Это Ваши часы?» – «Да», - «Получите и распишитесь! В России ничего не пропадает!»

Потом была смена фамилий. Дело в том, что фамилия моего отца, впрочем, так же как и моя - Hoetker, а русские перепутали это дело с фамилией «Oetker» - маркой разрыхлителя для муки, и решили, что он kapitalist. Его отправили в штрафной лагерь на Ладожском озере, в так называемый «лагерь молчания», в котором он поначалу числился для нас пропавшим без вести. Но потом понемногу ситуация стала проясняться - они установили, что отец медик и все стало прекрасно. Лагерное начальство вверило папиным заботам медицинский кабинет. Представьте себе – настоящий, собственный, частный медицинский кабинет в плену! После этого он уже мог свободно перемещаться по лагерю в любое время, куда бы ему ни было угодно.

На этот раз к нему подошел комиссар, и снова спросил: «Так это ваши часы?» - «Да», - «Распишитесь в ведомости, пожалуйста». И это уже было третье место, в котором он встретился со своими золотыми часами.

В «лагере молчания» отец пробыл до 1949-го года.

Еще была одна странная вещь - один немецкий художник. В плену папа хранил фотокарточку, ту самую, которая висит вот там, и на которой вся наша семья: мы трое детей и мама с папой. А еще у него сохранился написанный маслом портрет моей мамы, который висел в приемной его лагерного кабинета. Как-то раз зашел один немецкий пленный, посмотрел на картину и заметил: «Камерад Откер, если бы мы не были здесь - в плену в России, то я бы сказал, что это моя соученица Герда Демус», - «Так это она и есть, и к тому же она моя жена».

Через некоторое время мой отец сделал так, чтобы его пораньше отпустили из плена - немцы иногда могли так делать, договорившись с русскими. Домой из России папа вернулся со своими золотыми часами, и вероятно это был единственный подобный случай на всем белом свете.

Он потом приезжал к нам в гости в Бад-Мюндер.

- Можете рассказать, как происходила эвакуация из Восточной Пруссии?

- Да, я могу Вам рассказать. Мне в то время было всего семь лет. Во время войны в Кенигсберге всеми делами заправлял так называемый гаулейтер Восточной Пруссии Эрих Кох [Erich Koch]. О, это была настоящая свинья…

Поговаривали, что сверху пришел приказ о запрете выезда гражданского населения из Восточной Пруссии. И поэтому восточные пруссаки оставались верными фюреру, и до самого конца обороняли свой город. Но потом сам Эрих Кох оттуда сбежал, и все покатилось к полному развалу обороны.

У нас был друг семьи, а как Вы понимаете, мой отец тогда находился в России. Так вот он [друг семьи] сказал, что нам надо немедленно бежать из Кенигсберга, и это наш самый-самый-самый последний шанс. Все эти события происходили в конце января 1945-го года. Русские уже вплотную подошли к Кенигсбергу и обстреливали его. Помню, что рядом с домом, в котором мы жили, находилась казарма. Нашего дома больше нет, а казарма стоит до сих пор. Такие же казармы сохранились в Германии повсеместно, потому что это очень добротные строения. Они [вероятно друг семьи и его водитель] приехали за нами на грузовике и хотели прорваться к главному вокзалу, но тот уже обстреливался, поэтому шофер развернул автомашину и поехал на северный вокзал, который, кстати, тоже сохранился до наших дней. Там в большом количестве лежали раненые, и это было ужасно. На перроне стоял поезд со знаками красного креста. В его вагоны грузили раненых, чтобы доставить их в Пиллау, откуда еще можно было по морю эвакуироваться из Восточной Пруссии. В Пиллау мы пробыли всего одну ночь. Но какая это была ночь! Там скопилось громадное количество гражданского населения, люди с ужасом ожидали прихода русских и все еще надеялись на эвакуацию. Это было действительно ужасно.

К этому я должна добавить, что на тот момент русские ворвались в Кенигсберг и там уже шли уличные бои. В городе осталась добрая половина нашей семьи, в том числе моя тетя и дедушка, который заявил, что пусть сначала поедут только дети, а через три недели пусть они возвращаются обратно.

Грузиться на корабли разрешалось только женщинам с детьми, а ведь с нами еще были мои бабушка и тетя! Но нам удалось уехать всем вместе, и это стало нашим счастьем. Мы чуть было не сели на Густлофф, но он к нашему счастью ушел в Готенхафен [Гдыня]. Потом мы зашли на старый торговый корабль, в борту которого на тот момент уже зияло три пробоины. На этом корабле мы пришли в Свинемюнде [нем. Swinemünde, сейчас польск. Свиноуйсьце], где находились две или три ночи, а затем поехали в Виттенбург [Мекленбург-Передняя Померания]. Но оказалось, что русские уже добрались и туда.

Моя тетя эвакуировалась сюда в Бад-Мюндер из Ганновера, потому что ее дом стоял в развалинах. В Германии почему-то все было разрушено. Русские стояли у нас, на западе находились англичане, а почта продолжала работать до последней минуты - мы регулярно получали письма. Вот она немецкая основательность!

Когда русские пришли в Виттенбург, мы решили уехать в Бад-Мюндер. О, это было бегство. Но мы все время надеялись, что сможем вернуться обратно. И должна Вам честно сказать, что в то время я каждую ночь мечтала о том, как мы вернемся домой. Будучи таким маленьким ребенком, я поклялась сама себе на всю жизнь, что никогда не попадусь в руки русских! Неожиданно нам сообщили ужасную новость про мою бабушку, а ей тогда было 80 лет. 15 мая 1945-го года, она захотела залезть на сгоревший немецкий танк, и один русский застрелил ее из пистолета – бедную старую женщину! Моя тетя [сестра моего отца] встретила какую-то знакомую, которую, как оказалось, десятки раз изнасиловали. Она потом сошла с ума и совершила самоубийство - повесилась. От моего дедушки поначалу вообще не было никаких известий, и где он находился, мы не имели ни малейшего понятия. Моего дядю тоже застрелили - в общем, всех тех, кто остался в Восточной Пруссии, кроме моего дедушки и еще одного знакомого, убили. И это происходило уже после мая 1945-го! А моя подруга, которая жила в соседнем доме, стала «волчьим ребенком» [нем. Wolfskinder]. Вы слышали о таких?

- Нет.

- Я могла бы познакомить вас с одним человеком, который сможет Вам рассказать про то время. Его маму убили, а отец, вероятно, тоже погиб или пропал без вести на войне, точно не помню. Он [знакомый] смог выбраться из Кенигсберга только в 50-х годах. Так вот он был одним из тех «волчьих детей», которые одни жили на улице и кормились, чем попало. Они часто попадали в Литву или Эстонию, а иногда даже оставались с русскими. Этот человек еще жив, его зовут Хеммштедт, и если вы хотите с ним поговорить, он очень многое Вам сможет рассказать. Он, кстати, говорит по-русски. Хеммштедт немного старше меня, но выглядит достаточно молодо. Но, скажу Вам, время проходит. А в той войне вы и вы [обращается к гостям] не виноваты, впрочем, точно так же как и я. Не виноват в ней даже мой муж, которому, когда началась война, исполнилось 19 лет. Он не являлся политиком, но он обязан был воевать.

- Когда вас эвакуировали, была паника или все было более или менее организовано?

- Ничего не было организовано, вообще ничего! Нам еще повезло, что нам встретился тот знакомый, работавший в мэрии Кенигсберга. Его звали доктор Глюндер и он был хорошим другом моего отца. А у немцев бюрократия еще работает, даже если они уже наполовину мертвы! Он пришел или позвонил, не помню точно, и сказал: «Немедленно собирайтесь, русские в Кенигсберге!»

Из всех детских вещей мы смогли взять с собой только один маленький рюкзак. В него уместились: смена белья, ночная рубашка и пара ботинок. Моя мать взяла наши документы, паспорт, сберегательные книжки, и, слава богу, две диванных подушки, на которых мы, дети, потом спали. Еще запомнились две буханки солдатского хлеба и нож. Это было все. И больше ничего…

- Можете сказать еще что-нибудь о Кохе? Он был также гаулейтером на Украине, и там его тоже не особенно любили.

- В Восточной Пруссии его тоже не особенно любили.

- Такое отношение к нему было уже во время войны? В чем это выражалось?

- Моя семья жила очень далекой от политики жизнью. Мама, так же как и все окружающие, всегда старалась не говорить ничего лишнего. Дед воевал еще в первую мировую, и поэтому на многие вещи смотрел немного с другой точки зрения. Мы же, дети, вообще ничего об ЭТОМ не знали. Ничего! Мы, конечно же, слушали радио, как и все остальные, и я никогда не видела, чтобы у нас кто-либо сидел с платком вокруг головы и тайно его [радио] слушал. Такого никогда не было.

К тому же Восточная Пруссия всегда существовала отдельно, как бы сама по себе. Была Империя и была Восточная Пруссия!

До самого Рождества 1944-го года мы жили в абсолютном спокойствии. Нет, не совсем… Мирная жизнь для нас закончилась 27-го и 28-го августа 1944-го года. Тогда англичане и американцы первый раз бомбили Кенигсберг и практически сравняли его с землей. Все остальное уничтожили уже с приходом русских.

Наша семья проживала в Шарлоттенбурге, который в то время считался садовым пригородом. В него не попало ни единой бомбы. Во время той бомбежки мы стояли на улице и смотрели, как бомбы валят сосны… Для детей, это было как фейерверк, как день рождения. Тогда у нас еще не было страха. К тому же дедушка нам сказал, что не надо бояться, потому что господь нас защитит. Наш дедушка всегда ходил в церковь, дружил со священником, и учил нас не бояться, так как все будет хорошо и ни с кем ничего не должно случиться.

Однако потом в осознании окружающей меня действительности кое-что изменилось. Через пару дней, мы с мамой поехали в город с целью проверить врачебный кабинет папы, который находился в районе кенигсбергского замка. Когда мы пришли туда, нам открылась удручающая картина разрушений: непригодный более к работе, разбитый и перевернутый рентгеновский аппарат, отсутствующие окна и двери - все там было основательно разбито. Центр города союзники полностью уничтожили. Очень, очень многое было разрушено…

- Когда вы туда ездили в 90-х годах, вы нашли свой дом?

- Нет, он не сохранился…

Мой брат часто ездил на медицинские конференции в Советский Союз, Чехословакию и прочие страны Советского блока. У него тогда везде имелись контакты, он был знаком со многими министрами здравоохранения разных стран. Однажды в Ленинграде он познакомился со старым врачом. Когда тот услышал фамилию моего брата, которую они произносили как - Гёткер, вместо - Откер. И мой отец был Хайнрих, а они называли его Генрих. Этот старый врач взял моего брата под руку и сказал, а он неплохо разговаривал по-немецки, что в свое время очень хорошо знал нашего отца, когда тот был у них в лагере. Затем написал письмо нашему отцу и передал его вместе с братом. Как я Вам уже говорила, у моего брата было очень много знакомых за границей. В Кенигсберге он знавал одного русского, который родился в бывшей ГДР. Тот, разумеется, совершенно свободно говорил по-немецки. Как же его звали? Как-то на «Б», да впрочем, все равно… Помнится, он тогда организовал детский хор. Этот русский меня спрашивал, не хочу ли я найти дом, в котором я жила. Мы с ним проехали туда, но от нашего дома остался только лишь один столб, а возле него возвышался многоквартирный дом. Кстати я вспомнила, что этого русского звали Олег. Потом я нашла мою школу, а напротив нее стояли наши офицерские дома, и они достаточно неплохо сохранились. На той стороне раньше стояли четыре большие виллы с зимними садами, черепичными крышами и террасами - все они оказались разрушены. Это были большие и действительно красивые виллы. В такой же вилле жила одна наша семья. Раньше было принято иметь огромные квартиры. Мы могли себе это позволить, потому что мой дедушка занимался строительством.

- Вы видели Гитлера?

- Адольф всегда открыто ездил по улицам на своей шикарной машине. Общеизвестно, что у нас в Восточной Пруссии располагалось его ставка «Волчье логово». И поэтому он довольно часто бывал в Кенигсберге. Врачебный же кабинет моего отца как раз находился напротив замка, и прямо на той улице, по которой ездил Адольф. Почему он там ездил, не знаю, мне было всего пять лет, я даже еще не ходила в школу.

Это произошло примерно в 1942-м году. В тот раз мы с мамой как обычно пошли в кабинет отца, чтобы проверить все ли там в порядке, а потом спустились вниз и собирались попить кофе…

Вдруг мимо промчался конвой. Адольф как обычно стоял в машине. О, это было эффектно и очень интересно. И не было никакой полиции, и любой мог бы Его убить. Потом Он вышел у замка, как раз там, где стояли мы. Я была маленькой очаровательной блондинкой с голубыми глазами, он обратил на меня внимание и погладил меня по голове. Не помню, сказал ли он что-нибудь или нет, но помню, что моя мать держала меня очень крепко. А потом мы ушли…

Хочу Вам сказать, что каждый, кто близко знал Гитлера, его очень любил. Но это ничего не меняет! Сталин, говорят, тоже в частной жизни был очень милым и дружелюбным человеком…

Теперь вы знаете все, что хотели знать…

У нас бывают люди со всего мира. Даже как-то раз приехал один китаец. У него свой журнал про немецкую армию.

- А что это за книга?

- 21-я танковая дивизия. Это мой муж написал, но это вам не так интересно, это про бои в Африке.

- Можно купить книгу?

- Мы подарим каждому из вас по экземпляру. Druzhba, я всегда забываю это слово. Pozhalujsta…

{jcomments on}

Интервью и лит.обработка: А. Драбкин
Перевод на интервью:А. Пупынина
Перевод интервью:
В. Селезнёв
Лит. обработка:
С. Смоляков


Читайте также

Мы походили целый день по развалинам, пришли опять домой. Прибегает соседка, говорит: «Давайте уходить. На той улице убили Лариониху, она не хотела уходить». Выгнали нас за еврейское кладбище, думали тем краем пройдем в Ельшанку, но там так много было побито немцев, что не пройти. Три дня мы прятались по развалинам, чтобы не...
Читать дальше

Она ушла на задание, поцеловала меня, сказала: "Вернусь через три дня". Больше я её не видела. Незадолго перед этим мы с ней отправили родителям письмо, которые ничего не знали о нас. Зина написала: "Здравствуйте, мамочка и папочка! Мы живы и здоровы, чего и вам желаем. Мама, мы находимся сейчас в партизанском отряде, бьём...
Читать дальше

Сказали: «Собирайтесь». Из нашей семьи поехало пять человек: родители, я, сестра и брат. Было объявлено явиться на станцию Мельничный Ручей. Когда мы переезжали Ладожское озеро, то некоторые машины уходили под лед. Несколько месяцев нас возили по стране, даже не помню, что мы ели. Когда нас привезли на море Лаптевых, то через 7...
Читать дальше

В сентябре вместе с Ленинградом мы оказались в кольце блокады. Начались регулярные бомбежки, транспорт стал ходить с перебоями. Нас не отпускали домой, мы жили на казарменном положении. Во время бомбежек работа останавливалась, свет выключали. После бомбежки собирали раненных и убитых. В дачных домах разместились военные....
Читать дальше

В 1942 году 6-7 апреля была организована последняя эвакуация по Ладожскому озеру, и наша семья оказалась в списках. Это было продолжение тяжких испытаний. Почти все озеро было покрыто водой. Без преувеличения можно сказать, что все мы смотрели смерти в лицо в тот момент. Машины одна за другой уходили под лед. Наш водитель, совсем...
Читать дальше

Немцы вошли в хату, собака унюхала мясо и давай на нас прыгать. Мы на печке сидим, ревем, но мяса за нами не видно. Офицер сказал, чтобы чердак проверили, так, когда немец наверх полез – мать потеряла сознание, знала, что сейчас немец спустится, нас построят и однозначно расстреляют. Все затаились, ждут. Жандарм с чердака...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты