Ламбуцкий Василий Потапович

Опубликовано 01 апреля 2012 года

11772 0

Я родился 30 ноября 1924 года на Украине, в городе Умань. Оттуда мой отец завербовался и поехал в Грузию строить гидроэлектростанцию. В 40-м году отец мой закончил строить АджГЭС, на Аджарицкали, это в переводе на русский язык – Аджарская Вода и мы обосновались в городе Батуми. Там я окончил школу, и, прибавив себе два года, поступил в аэроклуб, туда принимали с 17 лет, а мне еще и 16 не было.

Для определения возраста я ходил в Горздрав города Батуми. Там меня раздели донага, осмотрели, ощупали, а потом говорят: «Разве вам мама не сказала, когда вы родились?» Ну я сказал, что мне документ нужен для поступления в аэроклуб, а так я родился в 1922 году, и они мне выдали справку, что мне 17 лет.

Принес эту справку начальнику аэроклуба, он говорит: «Все нормально. Мы берем тебя пока в парашютную группу». Я быстро научился укладывать парашюты, у нас были ПД-6, потом сделал два парашютных прыжка с самолета У-2, ну, после того, как я сделал два парашютных прыжка, начальник аэроклуба, полковник Амосов, говорит: «Ну, что ж, ты нормально прыгал, без всяких замечаний. Мы тебя переводим в летную группу. Но ты принеси нам документ сколько тебе лет». Я говорю: «Я ж приносил документ». «Но это, – говорит, – справка, а метрика?» Я говорю: «Мой отец гидростроитель. Он везде строил гидроэлектростанции в Грузии, ЗаГЭС, РионГЭС, АджГЭС и так далее. И, так как мы все время мотались вместе с ним, то документы потеряли». Начальник клуба мне поверил и перевел меня в летную группу.

Мы изучали самолет У-2, мотор М-11. Когда сдали мы экзамены, начальник аэроклуба вызывает меня, а я еще не брился даже, говорит: «Ты мне скажи, Вася, ты бреешься или нет?». Я говорю: «Нет, я еще не брился ни разу». «Так сколько же тебе действительно лет?» Я ему сказал то, что я и раньше говорил.

Аэроклуб я окончил с отличием. Экзамены у меня принимал лейтенант Володин из Руставской школы летчиков-истребителей. Ему понравился я, как я летал, выполнял все фигуры, и он мне говорит: «Приезжай в Рустави, ты мне очень понравился. Ты не зазнавайся, – говорит, – но летал отлично, и я тебя устрою в училище, в Руставское». Он принял экзамены, уехал, все. Я, значит, беру дома 25 рублей у отца, и, никому ничего не сказав, поехал в Рустави. Приехал в Рустави, на проходной меня спрашивают: «Ты куда, пацан?» Я говорю: «Я не пацан». – «А кто ты?» «Я аэроклуб закончил, а экзамены принимал старший лейтенант Володин, и он обещал меня устроить в училище. Вот я и приехал». «А-а-а». Набирает, значит, по полевому телефону и говорит: «Володина!». Нашли ему Володина и подтвердил все, что я ему рассказал. Я прошел в училище, Володин меня встречает, уже навстречу шел мне, обнял меня, говорит: «Молодец, что ты приехал! Я тебе говорил и обещал, что я тебя устрою в школу летчиков-истребителей. Вот ты приехал сюда, считай, что ты уже принят». Меня определили меня в казарму, а потом через несколько дней вызвали на мандатную комиссию. Сидят, значит, начальник училища, полковник Амосов с четырьмя «шпалами» на петлицах, еще несколько офицеров и задают мне вопросы, а я отвечаю. А в самом конце спрашивают: «Сколько все таки тебе лет?», ну, они видят, что я еще не брился. Я, сказал им, что мне 17 лет. Комиссар училища и говорит: «Что-то он слишком молод, не бреется еще. Может, мы его на пару лет отправим к маме, а потом он приедет и мы его возьмем». Все молчат, а потом встает Володин, который принимал у меня экзамены в аэроклубе, и говорит: «Я принимал у него экзамены по летной подготовке. Он прекрасно летает. Прекрасно выполнял все фигуры пилотажа, все. Я ему обещал – приезжай, мы тебя возьмем в училище». Ну, тогда начальник училища говорит: «Ну, что ж, коль так, считай, что мы тебя приняли в училище». Направили меня в казарму и началась моя учеба в этой Руставской школе летчиков-истребителей.

А потом началась война и нас отправили в Армавир, в запасной полк. Но мы до Армавира не доехали, немцы разбомбили железную дорогу. Сопровождавший нас комиссар училища сказал: «Ну что, пойдем пешком в Сталинград?» И мы 300 километров шли пешком в Сталинград. А немцы все приближались, они уже взяли Армавир, по вечерам мы видели на горизонте вспышки, взрывы артиллерии, бомбежки и тому подобное. А мы пешком шли 300 километров, до Пролетарской. А оттуда нас перевезли на ту сторону Волги, в Сталинград, в Сталинградское военно-авиационное училище. Это было в 41-ом году.

Мы немного полетали в этом училище. Я уже самостоятельно летал на И-16 и это училище решили эвакуировать в Северный Казахстан, в город Кустанай. Погрузили нас, на баржу номер 705, сколько жить буду, не забуду эту страшную баржу... Ее на тросах тащила самоходная баржа «Танкист», и на этой барже «Танкист» было очень много женщин и детей, жены инструкторов, техников, инженеров из училища и так далее. И вот мы плывем по Волге, нам надо было до Ахтубы плыть, а ночью налетает немецкий самолет. Прошел на низкой высоте. Стали стрелять по нему, он развернулся, прошел сперва боком так, далеко. И оттуда из турельных пулеметов обстрелял нас, потом мы его потеряли, а он набрал высоту, убрал газ и снизился до высоты где-то 500-600 метров и сбросил три бомбы. Все три бомбы попали в эту баржу «Танкист», и эта баржа где-то за одну минуту утонула. И дети погибли все и женщины. Мы на тросу висим у «Танкиста», а из воды торчит только труба и мачта, там Волга у нас метра три глубины была, не больше. А уже осень. Думаем, ну все, теперь нас долбанут.

С нами комиссар был, который нас сопровождал, он и говорит: «Что мы будем сидеть здесь на прицепе? Баржа утонула. Никому мы там ничего уже помочь не можем, все утонули и дети и женщины – все, давайте трос отрубим, и пусть баржа движется сама. По Волге». Таким образом, мы плыли, пока Волга не стала. Это была осень 41-го, появился первый «сало», знаете, ломаный лед и Волга стала. А мы посередине Волги, до берега метров 200, там Волга широкая такая. Ну, через неделю мы решили попробовать перебраться на берег, не ждать же пока немцы прилетят, раздолбают нашу баржу? И что мы будем делать? Ну, и этот комиссар наш говорит: «Знаете что, давайте попробуем лед. Если он держит, то с интервалом 10 метров, мы по одному будем перебираться на берег. Кто первый? Никого не посылаю». Один курсант поднял руку: «Я пойду!» «Ну, спускайся». Он спустился на лед и пошел. Немного прошел и кричит: «Лед потрескивает, но держит! Я думаю, что если еще будет ночью мороз, то на завтра можно будет всем переходить». А комиссар говорит: «Ждать до завтра, пока прилетят и утопят нас… Ну, пока так – один справа, другой слева». Короче говоря, он решил переправлять людей. Но не по одному месту, выходишь, идешь в сторону, потом идешь туда. Иногда идешь нормально, а иногда – трр-трр-трр – лед потрескивает. Но мы все перешли на берег, ни под кем лед не провалился, и оттуда пешком пошли до Ахтубы. Холодина. У нас же только летнее обмундирование было, шинелька, пилотка, ни перчаток, ничего нет.

В конце концов мы пришли в Ахтубу, нас сразу приняли, обогрели, накормили, выдали всем перчатки, шапки, теплые портянки. А потом нас переправили на другую сторону Волги, а там уже железная дорога была проложена, подали вагоны и нас повезли в Северный Казахстан, город Кустанай.

Привезли нас – жить негде, а уже зима настала. Ну, комиссар говорит: «Вначале добровольцы. Кто пойдет добровольцем в Карагайское лесничество, для того, чтобы рубить лес? Будем строить землянки». Я думаю: «Чего я тут буду сидеть?» и поднял руку. Выдали нам пилы, топоры, подвезли к этому лесу на ЗИС-5, а дальше мы пешком шли.

И вот там мы рубили лес, пилили его, обрубали сучья, а потом приходил трактор и волоком оттаскивал все, что мы нарубили, а потом лес переправляли в Кустанай, где строили училище. И вот в Кустанае в 1943 году я закончил Сталинградское военно-авиационное училище летчиков-истребителей имени Сталинградского пролетариата.

В училище нас обучали на И-16, а после окончания училища отправили в запасной полк в Астрахань, где мы переучивались на Як-1. И оттуда уже, в конце 1943 года, нас отправили по полкам. Я попал в 182-й истребительно-авиационный полк майора Остахова, в 1-ю эскадрилью, которой командовал капитан Рощин.

Полк тогда базировался в деревне Пидпильня. Мы приехали, доложили Остахову, а он и говорит: «Вы мне не нужны, у меня самолетов не осталось», – тогда бои за Днепр шли, и в полку были большие потери. Ну, куда же нас? Не выгонять же… Так я оказался в полку. Ходил по очереди в дежурства, но не летал, самолетов было очень мало.

Спустя какое-то время нас вызвал командир полка и говорит: «Поедете в Москву, в Глуховицы, получать самолеты Як-1». Мы туда приехали, получили 9 самолетов, и перегнали их на фронт. Пригнали первую партию – оставили самолеты, нас опять на Ли-2 и опять повезли за следующей партией. Короче говоря, мы несколько месяцев только гоняли самолеты на фронт. Потом, когда уже полк был перевооружен на самолеты Як-1, нас стали тренировать и постепенно, выводить на передний край. Не то, что там: «Иди и воюй!» Выводили на передний край, мы атаковали наземные цели, на переднем крае наводчик сидел и передавал нам: «Вот там видите дзот, в нем пулеметы. Если можете, рубаните по ним!» Ну, заходишь с пикирования, стреляешь туда с пушки и с пулеметов. Там же была 22-миллиметровая пушка ШВАК и пулеметы крупнокалиберные БС. Таким образом я начал войну, на Днепре.

После боев за Днепр нашу 105-ю дивизию перебросили на юг, и мы ходили на Сиваш, сопровождали и прикрывали штурмовики, которые бомбили Перекопский перевал.

Пилот-истребитель Ламбуцкий Василий Потапович, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, летчики-бомбардировщики, СБ, Пе-2, А-20Ж, A-20G, Пе-8, Р-5, Ил-2, истребитель, мессер, боевой вылет, Ил-4, По-2, У-2, Б-25, B-25, пулемет, радист, штурман, летчик, стрелок, стрелок-радист, Як-1, Як-3, Як-9, Як-7, Як-7Б, УТ-2, УТИ-4, И-15, И-15, И-153, ЛаГГ-3, Миг-3, Ла-5, Ла-7, Ме-109, Ме-110, ФВ-190, ФВ-189, возбушный бой, Боевой разворот, кобра, Р-39, пушка, ВЯ, РС, РС-82, реактивный снаряд, штурмовка, взлет, посадка, бомба, ПТАБ, механик, моторист, приборист, оружейник

После освобождение Крыма нас перебросили на Львовское направление. И вот был случай, наше звено, 4 самолета, вылетело, а тут немцы появились, и мой ведущий, капитан Громов Валентин Михайлович говорит: «Я беру левого, а ты бери среднего, (их 4 шло) снизу атакуй, так как сверху у них стрелок. Они очень метко стреляют». Высота 2 тысячи. Они идут где-то на высоте полторы-тысячу восемьсот. Разгоняешься снижением, потом в наборе высоты прицеливаешься, жмешь на пушку и на пулеметы и видишь даже, куда попадаешь. Вот там я сбил свой первый самолет Ю-88. Всего я за войну сбил 9 самолетов. Были там и 87-е, было и два Мессершмитта-109, один был Фоке-вульф.

Ведомым у Громова я был месяца три, а потом меня назначали старшим летчиком и дали ведомого, Ивана Карповича Зануда, ему 30 лет было, а мне еще и 20-ти нет. Он был когда-то кавалеристом, а потом, когда кавалерия исчезла в Красной Армии, его в течение одного года переучили, сделали из него летчика, но летал он слабовато. Сколько я с ним намучился: «Держи дистанцию! Держи дистанцию! Держи интервал!» А во время боев за Львов он погиб. Он прозевал Мессершмитт, тот снизу зашел и атаковал его, хотя боя особенного не было. Самолет загорелся и он его не покинул. Потом туда посылали машину, полуторка ездила. Ездил один инженер и солдаты. Там его и похоронили, на месте падения.

Над Львовом я сбил Ю-88Р, это разведчик немецкий.

Когда меня подняли, я быстро набрал высоту, а мой ведомый летчик говорит: «У меня мотор сильно греется, я ухожу». Ушел и я остался один. Ну, я передаю, что второй ушел. Говорю: «Я один». Мне с земли и говорят: «Возьми курс такой, потом такой, потом смотри внимательно – цель впереди, он разворачивается». И я действительно увидел – разворачивается влево самолет, он, наверное, фотографировал передний край.

Пилот-истребитель Ламбуцкий Василий Потапович, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, летчики-бомбардировщики, СБ, Пе-2, А-20Ж, A-20G, Пе-8, Р-5, Ил-2, истребитель, мессер, боевой вылет, Ил-4, По-2, У-2, Б-25, B-25, пулемет, радист, штурман, летчик, стрелок, стрелок-радист, Як-1, Як-3, Як-9, Як-7, Як-7Б, УТ-2, УТИ-4, И-15, И-15, И-153, ЛаГГ-3, Миг-3, Ла-5, Ла-7, Ме-109, Ме-110, ФВ-190, ФВ-189, возбушный бой, Боевой разворот, кобра, Р-39, пушка, ВЯ, РС, РС-82, реактивный снаряд, штурмовка, взлет, посадка, бомба, ПТАБ, механик, моторист, приборист, оружейник

Он разворачивается там, а я был где-то метров на 300-500 ниже его. Я, значит, с набором высоты, тоже медленно разворачиваюсь, и получилось так, что когда он развернулся и шел с обратным курсом, я оказался под ним. Я, значит, освобождаю винт, на малый шаг перевожу, вооружение у меня было все включено.

Я вижу – он разворачивается и думал, я его перехвачу, а он развернулся, видел меня он или не видел, я не знаю и идет обратным курсом, а я опять оказался под ним, метров 300. Ну, как? Надо же его сбить. Он же уйдет. Я, значит, убираю газ, немножко отстаю. Он впереди. Потом облегчаю винт, полный газ, и начинаю сзади снизу подходить к нему. Он наверняка меня не видел. Прицеливаюсь хорошо, беру упреждение, нажимаю на пушку ШВАК и на БСы. Даю длинную очередь. Мой самолет дрогнул и свалился. А у меня так как-то аж сердце сразу… думаю: «Уйдет, сволочь!» Пока я толкал ручку, пока выводил самолет, я потерял 1000 метров. Потом смотрю, он с маленьким креном идет со снижением, но не горит. Я понять ничего не могу.

Я, конечно, полный газ, набираю потерянную высоту. Я снизу, полный газ, винт на малом шаге, нагоняю скорость, подзадираю самолет, даю длинную очередь. И он как будто остановился. Мне так показалось, как будто он остановился. Потом левый крен и пошел, пошел. Думаю: «Уйдет, сволочь!» И я понял что он падает только тогда, когда у него спираль все круче и круче стала и тут у меня сработала сирена, скорость велика. Думаю: «Не может быть, чтоб он с такой скоростью снижался». Только тогда я понял, что он падает. Он так с левым креном шел-шел, нос опускал-опускал и так с левым креном врезался в землю. Самолет никто не покинул, они, видно, погибли в самолете. Очередь прошлась по экипажу.

После гибели Зануды мне дали нового ведомого – Васю Фурманова, с ним мы брали Львов, Перемышль и дошли с ним вместе до Бреслау, аэродром был – городок Бриг, в 60 километров от Бреслау. Большой, аэродром, бетонированный. Когда-то там было у немцев летное училище, летчики там комфортно жили. Ну, и мы поселились в немецкие казармы. Там, под Бреслау, я и закончил войну. Войска пошли дальше, уже бои пошли за Берлин, а мы стояли в этом Бриге и прикрывали пути снабжения войск, шоссейные дороги, железные дороги. Там эшелоны идут, везут подкрепление, оружие, боеприпасы, а наша задача была прикрыть дороги от ударов немецких самолетов.

Каждое утро построение и командир полка дает задание каждой эскадрильи, каждой паре истребителей или звену истребителей, что вы вот то делаете, вы будете сопровождать Ил-2, которые будут выходить на передний край, а вы, значит, будете патрулировать какие-то дороги и тому подобное.

Там меня сбили. Мы шли четверкой, прикрывали железную дорогу, а тут четверка истребителей Мессершмиттов, откуда они взялись? Мы их прозевали, и они сбили два наших самолета. И ушли безнаказанно. Ну, я садился на брюхо, а второй летчик, Коля Зайцев, ему пришлось прыгать. Он потом рассказывал, что покинул самолет на высоте 300 метров, только парашют раскрылся – и земля.

В Бриге мы встретили Победу, только мы и после Победы еще дрались с немцами.

Там была окружена большая группировка, тысяч 220 немецких войск и оттуда немцы пытались прорваться. Я со своим ведомым, Васей Фурмановым, ходили в определенном круге. Наша задача была – не впускать и не выпускать немецкие самолеты сюда, потому что очень много было тайных таких аэродромов, которые войска наши и не занимали. И там стояли самолеты, и оттуда они взлетали и улетали на запад, чтоб сдаться французам, англичанам. Потому что они очень боялись Красной Армии.

А тут война кончилась, объявили 9 мая, День Победы. Ура! Ура! Стреляли, выпивали, окруженные группировки не сдаются. Они просто не получили сверху команды сдаться или еще что-то, и они сопротивлялись. И ребята гибли и 14 и 15 мая.

Ну, как-то я, со своим Васей Фурмановым, пришел на участок, который дали. Высота 2000 метров. Участок всего был маленький – 10 километров. Туда – обратно, туда – обратно. Топлива оставалось где-то минут 20-25, нам надо уходить. И вдруг Вася Фурманов мне говорит: «Командир, смотри, вон, снизу, справа Ю-52 идет и на прицепе у него планер грузовой!». «Где?». Ну, я, раз смотрю – действительно, ниже нас метров на 500-600 Ю-52 идет и на длинном тросу тянет планер грузовой. Я докладываю на командный пункт: «Идет Ю-52! И у него на прицепе грузовой планер». Мне отвечают: «Предложить сесть!» Я говорю: «Как предлагать?» «Ну, выйди вперед, покачай, и показывай «снижайся, садись!» Ну, все. Я говорю, значит, своему Васе: «Слышал, что приказали?» «Слышал. Смешно», – говорит. Я говорю: «Ничего смешного нет, приказ есть приказ». Выхожу впереди его, а он ниже нас шел, на большой скорости. Помахал вот так и показываю – на снижение. А он продолжает набирать высоту. Еще раз захожу. Не слушает. Я передаю: «Он не выполняет никакие команды! А когда я, – говорю, – поравнялся с ним, то из иллюминаторов с личного оружия стреляют все, кто может. Что с ним делать?» «А, ну так? Жги его!» Точная команда. «Жги!» – я говорю Васе Фурманову. Я был 11-й, а он 12-й, позывные были такие. Он отвечает: «Понял».

Я зашел слева, Вася справа, рубанули и сразу левое крыло, где центроплан, прямо видно, как течет бензин и горит. Я говорю: «Горит левая сторона!» А он, вместо того, чтобы снижаться или что-нибудь, продолжает идти.

Когда он начал гореть, планер отцепился сам, и этот трос болтается за ним, я еще говорю Васе Фурманову: «Смотри, там трос болтается, не попади под этот трос». Я передаю: «Горит! Никто не покидает самолет». «Ну, это их дело!» И правда, у него две двери – передняя дверь и задняя. Смотрю, открывается одна дверь, другая. Выходит в дверь офицер, стреляет себе в висок и падает. Я говорю: «Они выходят в дверь, стреляются и падают вниз!» «Туда им и дорога!» Потом некоторые выходят, не стреляются, ничего, просто падают. Короче, 37 трупов офицеров было в Ю-52.

После войны я еще где-то до 57-го года летал, а потом меня направили в ракетные войска. Вызывают и говорят: «Командиром ракетного дивизиона пойдете. Правда, ракет, еще нет. Но они скоро начнут поступать». Я поехал в эту часть, куда меня назначили, это под Слуцком. Приехал, а там пьянки, безобразия, ничего нет. Я спрашиваю ребят: «Что тут?». «Да вот говорят, что будут ракетные войска создаваться». Я на это все посмотрел, а потом вернулся в штаб и говорю: «Я ни в какие ракеты не пойду!» «Но ты ж молодой еще!» Я говорю: «Да» «А куда ты пойдешь?» Я говорю: «Списывайте меня». «Ты ж молодой еще!» Я говорю: «Я в ракетные войска не пойду!» Вот так меня списали из армии, а потом я еще 24 года пролетал летчиком-испытателем на 407 авиаремонтном заводе.

Там ремонтировали Ли-2, Ил-14, потом Як-40, Ту-124 разных модификаций, Як-42. И вот после капитального ремонта я их испытывал. У меня 15 тысяч часов налета. А потом, мне 3 месяца до 60 лет не хватало, и меня вызвали в Москву, ЦНИАГ, Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь, на медкомиссию.

Приезжаю туда мне дали бумагу и я прохожу комиссию. Ну сдал все анализы там и так далее. Анализы хорошие. Потом прошел всех врачей. И вдруг приходит медсестра, я уже считал, что еще буду летать, а тут приходит медсестра, говорит: «Командир, Вас вызывает Председатель ЦВЛК». Я говорю: «Что ему надо?». «А это Вы у него спросите». Ну, я иду к нему, а председателем был генерал-майор медицинской службы. Я прихожу, докладываю ему. Он говорит: «Садитесь». А говорю: «Я постою». «Да садитесь». Ну, я сел. Говорит: «Василий Потапович, сколько Вам лет?» Я говорю: «А какое это имеет значение? Я уже всю летную комиссию прошел. Всех врачей. И анализы у меня прекрасные, все». Он говорит: «Нет, я не об этом. Сколько Вам лет?». Я опять ему: «А какое это значение?». Он тогда видит, что я не хочу говорить, достает со стола папку, оттуда открывает и говорит: «Василий Потапович, Вам не хватает до 60-ти лет 3 месяца. А вот этот приказ читайте». Беру приказ, написано: «Приказ Главного санитарного врача Красной армии. Летно-подъемный состав, достигший 55-ти лет, к летной работе не допускать». Вот это да! «Ну, Вы поняли что-нибудь?» Я говорю: «Понял, конечно, написано «старше 55-ти лет не допускать»». «А Вам без 3-х месяцев 60!» Ну, я говорю: «Ну что делать». У меня чуть слезы не текли, а мне предложили купить духи французские и пойти на поклон к даме, она поспособствует. Но я отказался и меня уволили на пенсию.

- Спасибо, Василий Потапович. Еще несколько вопросов. На каких самолетах вы летали в войну?

- В училище на И-16, потом Як-1, войну закончил на Як-3. Летал еще на Як-9У, это не учебный, а усовершенствованный. Очень такой самолет был скоростной, с мотором М-107А, скорость у него максимальная была на высоте 6000 метров 720 километров в час. По тем временам, это была большая скорость, но у него у мотора был ресурс всего 25 часов.

- Насколько тяжело было после И-16 переучиваться на ЯК-1?

– У нас не было спарок, но после И-16 – садись на Як и летай. Ну, вначале, значит, бегали, чтобы направление пробежки… Пробежки, пробежки… Сегодня – весь день пробежки. На следующий день – подлет, высота, где 2-3 метра, убирает газ и садится. Если позволяет поле. Потому что аэродромы-то, в основном, полевые аэродромы.

И-16 вообще очень строгим самолетом был, очень боялся перетягивания ручки, то есть вывод его на критический угол, а у него критический угол был всего 12 градусов, он тогда вот так вздрагивает и пошел, а чтобы вывести его с этого сваливания, надо где-то около 1000 метров. А если малая высота, значит, все, летчик погибает. Такие случаи были.

Як же прощал все! Як был самолет прекрасный. Особенно Як-7В и Як-9У. Но Як-9У был несколько построже, потому что он был более скоростной самолет.

Но вообще, я больше всего любил самолет Як-7В. Он, во-первых, очень хороший и на вираже, и на вертикали, превосходил Мессершмитт-109, а вот Як-1 – это самолет был строгий очень. Все зависит, от центровки самолета. Допустим, у одного самолета центровка, ну, так грубо возьмем – 18 или 16, а у другого – 24 средняя центровка, это уже опасный самолет. Ну, с задней центровкой. Конечно, такие самолеты не допускали к полету. Но со средней центровкой, ты вот идешь в вираже и чуть энергично потянул ручку, чтобы покруче сделать, а он вздрогнул и в штопор.

-Вы говорите, что сбивали Мессершмитты и Фоке-вульфы. Какой, на ваш взгляд, из этих двух истребителей сильнее был?

- Сильнее был Мессершмитт Г-2. Был такой Мессершмитт, у него, видно, стоял форсированный движок, он хорошо был вооружен. Фоке-вульф хорош был на горизонтали, но уступал Мессершмитту на вертикали. Если Мессершмитт, разгоняя скорость, набирал где-то за боевой разворот 1000-1200 метров, то Фоке-вульф – не выше 800.

- А как, по сравнению с немецкими истребителями, вы бы Яки оценили – хуже, лучше, на уровне? Если лучше, то в чем? Если хуже, в чем?

-Немецкие самолеты были лучше, потому что они были лучше сделаны. У нас вот ресурс двигателя на самолете 25-50 часов, ну что это за ресурсы? И некоторые моторы не вырабатывали даже этот ресурс.

Кроме того мотор все время греется. Летчик прилетит, говорит: «Температура по защелку, я на нем летать больше не буду». Говорит: «Даже в кабине такая жарища!». Потому что кабина, знаете, какая была? Перегородка противопожарная и все. Эта перегородка нагревалась очень сильно и в кабине летом невозможно. Взлетишь и чувствуешь, как через минут 15-20, уже по спине пот течет, очень жарко было в кабине. Но зимой было тепло.

Еще у Яка недостаток был – очень слабое шасси, он боялся бокового удара. Заходишь на посадку и, допустим, боковой ветер, а тебе негде больше сесть, боковой ветер сильный и ты прикрываешься креном до последнего момента, чтобы тебя не снесло. А на полевом аэродроме там могут быть и ямы… Прикрываешься креном и, перед самым приземлением, медленно выводишь его из крена, и сажаешь самолет. Но бывало так, что рано вывел из крена и вот садится со сносом влево или вправо. И эта нога, куда снос, складывалась. Там недостаток был такой, что боковой подкос, он слабый был.

Ну и еще запас горючего у него был маленький. Этот самолет был только для воздушного боя. А куда-то далеко на Як-3 сопровождать бомбардировщиков – это было очень плохо. Потому что, как правило, в этих случаях летали Як-9. Был такой самолет Як-9Д. Этот самолет имел запас топлива на час сорок минут. А на Як-3, если ты мотор форсируешь, на один час.

- Качество радиосвязи на Яках вас устраивало?

-Во-первых, радиостанции только у ведущих были, передающая станция. У ведомых, как правило, только один приемник. РСИ-3. Его настроят на земле, зафиксируют, там фиксаторы такие были, зафиксируют, чтобы не сдвинуть никуда, а в результате болтанки там и тому подобное, он чуть-чуть сдвинется, и ничего не слышно. И летчик начинает искать волну. Так что качество связи неважное было.

- А как вам вооружение на Яках?

- Вооружение было прекрасное. Пушка ШВАК, пулеметы БС.

Единственный был случай, когда у меня и у моего ведомого, на высоте 9000 метров Юнкерс ушел. Ну, это ж ЧП. Нас навели на этот Юнкерс, мы атакуем, все включено, а стрельбы нет. Потянешь рукоятку, перезарядишь пушку и пулеметы, делаешь повторную атаку – стрельбы нет. Он и ушел.

Мы сели, ко мне главный техник подходит и: «Что, командир, очередной?». Я говорю: «Да пошли вы!» Господи, какой очередной? Докладываем, что не работало оружие. Ну, командир полка сразу к начальнику вооружения полка: «Проверить оружие!».

Начальник вооружения сел, сперва в мой самолет, запустил двигатель, обороты 1200, и начинает… Пушка – ту-ту-ту-ту-ту, уже же минут сорок прошло, как мы сели.

Приходит к командиру полка: «Товарищ полковник, оружие работает безотказно!». А на аэродроме как раз тогда был командир дивизии, генерал Рязанов. Узнал про этот случай и: «Обоих оформить под суд!», – за то, что мы не сбили этот самолет-разведчик. Ну, думаю, все, под суд отдадут, лет семь и в офицерский штрафбат. Но нам повезло. На аэродроме тогда еще инженер дивизии по вооружению и вот, после того как начальник вооружения полка  доложил, что оружие работает безотказно, он приказал: «Никому не трогать самолет!» При мне открывает, и снимает мешки, в которые гильзы и звенья ленты собирались. Летчики стоят, техник, командир полка, он все, высыпает, я же докладывал, что дважды перезаряжал, и вот в мешке он нашел нестрелянные патроны, и там капсюль не пробит, а чуть-чуть придавлен. И это нас спасло. Инженер дивизии по вооружению написал, что летный состав здесь не виноват, виноват техник по вооружению, который оружие смазал веретенкой, вместо того, чтобы смазать пушечным салом. И этого бедного техника, старшину, судили военным трибуналом и отправили в штрафбат, где он и погиб.

- А фонари закрывали? Или с открытыми летали?

– Нет, мы закрывали фонари всегда. Но во время воздушного боя фонарь открывали. Дело в том, что были случаи, когда пуля с Мессершмитта попадала в стыки, и летчик не мог сбросить фонарь. Фонарь заклинивало и летчик погибал.

- Какая была процедура подтверждения сбитых?

В обязательном порядке два человека должны подтвердить, что ты сбил самолет и самолет упал в том-то районе. Прилетаешь и пишешь в докладной, что так и так, в таком-то районе я сбил такой-то самолет. Если нет подтверждения летчиков, допустим, то ты показываешь на карте где упал самолет, и туда летят два летчика, там командир звена или командир эскадрильи, видят, что там действительно лежит самолет и горит –возвращаются, и писали в рапорте – Подтверждаем.

В конце войны появились фотопулеметы, но их мало было. Я помню мне достался самолет Як-9У, и вот на нем были фотопулеметы установлены. Нажимаешь на гашетку стрельбы, срабатывает фото-кино-пулемет. если он зафиксировал, что самолет горит, того уже достаточно. А если на фотопулемете пленку проявили, а там нет горящего самолета, самолет идет негорящий, если даже ты его действительно сбил, не негорящий не засчитывали.

- Не было такого, чтобы свои сбитые кому-то другому, так сказать, отдавали? Для награды?

-Бывало. Ведущий, например, Герой Советского Союза, а у его ведомого, допустим, только 7 самолетов сбито. Ну, и бывали такие случаи, что групповой, например, сбили вдвоем, а ведущий говорил: «Нет, это сбил ведомый летчик мой». Ему засчитывали. Для того, чтобы человек получил награду. Но это редко очень было.

-Тогда еще такой вопрос по наградам – в полет награды надевали?

-Кто с наградами, кто не с наградами. Дело в том, что немцы, когда сбивали нашего летчика и он оставался жив, а у него награды, они награды с него снимали, форму брали и использовали эту форму и наши самолеты для разведки. Был случай, приземлился самолет на аэродроме, техники подходят – наш самолет и летчик там с наградами, он говорит: «Я с такого-то полка, заправьте, был бой тяжелый, топлива нет». Его заправляют, все, а это – немец был, он хорошо говорил по-русски.

- 100 грамм наркомовских ежедневно наливали, нет?

- Не ежедневно. 100 грамм давали за сбитые самолеты, точнее, за боевой вылет. Если вы сделали в день три боевых вылета – 300 грамм. Но я был совсем молодой, я не пил никогда. А были там же, например, старики, как мы их называли. Ну, им уже где-то 32-35 лет, понимаете. Подходят «Ты будешь пить, Вася?» Я говорю: «Нет, не буду». «Скажи старшине, чтобы он мне отдал». «Пожалуйста».

Я иду к старшине, а тот возмущается: «Как?! Не дам ничего!». Я говорю: «Вы не имеете права. Нет, тогда наливайте мне 300 грамм, я сам ему отдам!» «Ну, ладно, отдам!»

Честно говоря, я на фронте никогда не выпивал. Но у нас был такой Фомин, летчик, который даже пьяный летал. После войны уже он разбил самолет и его уволили из армии за употребление спиртных напитков.

Когда самолет он поломал, его взяли на комиссию, взяли анализ крови, а там присутствие алкоголя в большом количестве, он накануне вечером пил. Ну, он, конечно, не думал, что ему придется летать. Он потом оправдывался: «Никто не говорил, что я буду летать» и так далее, но его уволили.

- Комиссары, политический состав и особисты, СМЕРШ, с ними как отношения складывались?

-У нас в 182-м полку был комиссар, который летал сам. Он к командиру полка пришел и говорит: «Я летчик или кто?». Он говорит: «Ну, брат, ты летчик». «Я буду летать и сбивать самолеты. Если меня собьют, ты найдешь себе другого комиссара!» А комполка: «Я не имею права тебя допустить!» «Нет, я буду летать!». Ну, там, видно, вышестоящие органы ему разрешили летать. И он летал.

Он всегда так интересно рассказывал. Яки называл «Ячек», больше никак. «Я Ячек беру, тяну ручку, а он вздрогнул, хочет в штопор, а мне не хватает рулей, для того, чтобы удержать его! А немец уходит!»

-А СМЕРШ?

- Меня как-то вызывал начальник СМЕРШ, он был старший лейтенант, а я лейтенант. Ну так вот, вызвал меня просил, чтобы я, значит, дал показания на летчиков, чтоб я был информатором. А я ему сразу сказал: «Извините, товарищ старший лейтенант, но я доносить на летчиков ничего не буду». «Как ты смеешь так со мной разговаривать?!» Я говорю: «Как хотите. Делайте со мной что хотите, но я доносчиком не буду!». Он: «Пошел вон отсюда!» Грубо так. И выгнал меня.

На этом закончилось. Наш разговор. Но у него были, видно, доносчики.

- В полку у самолетов какие-то отличительные признаки были? То есть, чтобы от соседних полков дивизии вы друг друга в воздухе могли отличить?

- Ну, безусловно. Это уже было где-то в 44-ом году, ближе к концу войны, у американцев научились. Мы в Полтаве стояли, и там был полк американских Лайтингов, у них обязательно что-то нарисовано. Например – скачет лошадь, на ней сидит черт и показывает назад огромную дулю. Это тот, кто атакует его дулю им. Ну, у немцев – тузы там и тому подобное. Ну, и мы тоже научились. Но у нас в полку была стрела. Молния. С носа идет красная полоса такая, потом зигзаг такой под кабиной, потом она разрывается – номер написан, например: 21, и дальше выходит в хвост. Это в нашем полку было так.

Ну и звездочки под фонарем рисовали, с левой стороны.

– А вот про Полтаву вы упомянули. Вообще с американскими летчиками общаться доводилось, нет?

– Общались, хотя комиссар, обычно, говорил: «Не надо с ними общаться!». Они, правда, прилетают, встречаются с нашими девчатами. Они работали оружейниками там, телефонистами и тому подобное. Угощают их жевательной резинкой и тому подобное. А эти жуют-жуют, некоторые думают, что это конфеты, и глотают их. А потом кто-то им сказал: «Зачем вы глотаете? Это ж резина!» «А что?» «Будешь пукать вот такими шарами!» Она с перепугу достает, выкидывает все.

Мы встречались с ними и разговаривали, но они по-русски не понимали. У нас в полку был инженер полка по спецоборудованию, который хорошо знал английский язык, его Владимир Ильич звали, как Ленина, ну мы кричали: «Ильич, иди сюда, поговорим с американцами!»

Вот с ними так и разговаривали. Они вопросы, в основном, по технике задавали.

У меня там случай был, один американец очень упрашивал: «Разрешите полетать на ЯКЕ». А я ему говорю: «А мне можно на Китихау?» А он так головой, потом отвечает: «Нет». Думаю, если мне «нет» на твоем самолете, то почему я тебе должен дать свой самолет? Он попросил, чтобы показали ему этот самолет в воздухе. Ну, мне командир полка говорит: «Давай!» Я взлетел и на малых высотах как начал крутить «бочки», иммельман там… Короче все, что позволяла высота. Потом спикировал и на высоте 10 метров над ним прошмыгнул со скоростью 700 километров в час. Хотя скорость разрешалась у земли – 600. Потом меня ругал командир полка. Потому что доложили, что на центроплане обшивка отслоилась.

- Кстати, вот такой вопрос. Летали во время войны на своих самолетах каждый или какой боеготовый, на том и летишь?

–Самолеты были закреплены за каждым летчиком, техник закреплен за тобой, моторист, оружейник, приборист, но, случалось, на задание летали на том самолете, который в лучшем состоянии. У меня случай был – у командира полка у нашего был Як номер 13, а мой самолет был неисправный, что-то там было не то с двигателем. Командир полка говорит: «Бери мой самолет и марш на задание!» Ну я и полетел.

Прилетел. А техник его, техник-лейтенант, когда я сел, мне говорит: «Товарищ командир, вы что, свой самолет подставляете, что ли?» Я говорю: «Как это понимать – подставляю?» «Посмотрите сколько у вас пробоин. Хорошо, что эти пробоины только в заднюю часть и в руль поворота, и в киль. Сколько дырок!» Значит, какая-то очередь прошлась. Я говорю: «А ну-ка идем, я посмотрю». Ну, пришел, посмотрел, насчитали что-то больше двадцати пробоин. «Что мне теперь делать?» Я говорю: «Что ты задаешь мне такие вопросы? Задавай вопросы своему инженеру. Что делать? Заклеивайте, если не повреждено нигде в силовой». Он говорит: «Так что это будет за самолет, когда в нем одни заклейки? Это ж самолет командира полка».

Меня комполка вызывает, я пришел к нему, доложил, а он мне: «Техник доложил, что мой самолет изрешечен. Где тебя подцепили?». Я говорю: «Во время воздушного боя». Ведь, обычно, когда, допустим, четверка звено и с их стороны, допустим, четверка или шестерка, то все бои переходят на индивидуальные, каждый со своим дерется.

Я и говорю комполка: «А что я? Он зашел снизу, – говорю, – а другой шел справа. Я не видел нижнего, а он справа-то уходил. Я резкий разворот сделал в его сторону. Не может стрелять в это. Если в обратную сторону… Я слышал, что во время боя, когда по самолету попало. Но я попробовал, все везде нормально работает. Управляется нормально. Так что я тут буду вой поднимать, что ли? Я, закончился бой, вот пришел, сел. А он осмотрел его и вам жалуется». Такой вот случай был.

- Приметы какие-то были?

- Ну, сказать, что суеверные – не скажешь, но, конечно, приметы были. Например, помню – оружие.

Ну, знаете, тогда было личное оружие, ТТ, а у меня был бельгийский маузер, в деревянной кобуре. Я самолет сбил, и он упал недалеко от нашего аэродрома, километров 5. Попросил командира полка, дали полуторку, трех солдат, и поехали смотреть. Ну, самолет, конечно, лежит, летчик погиб, а у него маузер этот висит. Ну я и снял с него этот маузер. Достанешь его, щелк – и приклад, 20 патронов в магазине. Стреляет полуавтоматом или автоматом. Нажал – выпустил, нажал, нажал, нажал. Или поставил на автомат, нажал, он – тр-р-р-р… очередями короткими, 3-4 патрона.

И у мне командир полка все требовал: «Сдать! Получить табельное оружие!» А я не сдавал его, это что-то вроде моего талисмана было. Ну и потом, с моим ТТ погибло два летчика. Один из них пришел, самолет горел, он умер, а оружие-то осталось. Другой тоже горел и направил свой самолет в озеро. Он не мог открыть фонарь, а самолет горел, и он, для того, чтобы погасить пламя, сел на воду. И утонул.

Еще вот утром никогда не брились, у нас были даже такие, которые отпускали бороду, но она мешает, когда маску одеваешь.

- Ваше мнение о немецких летчиках-истребителях какое было?

- Знаете, уже в конце 44-го года, когда немцы потеряли уже очень много самолетов и летчиков, там были летчики, наверное, не лучше наших. Я вижу по поведению самолета, что там за летчик сидит. Если летчик опытный, он делает такие маневры, что я со своим Яком не способен даже за ним угнаться, хотя Як-3 по своим летно-техническим данным, превосходил Мессершмитты.

- Василий Потапович, вопрос такой. Немецких летчиков видеть доводилось? Привозили к вам?

– Конечно, не только видеть, а и слышать. У нас в полку выступал один немецкий летчик в звании подполковник. Его сбил один наш летчик и он попал в плен вот его в полк и привезли. А он до войны в Энгельсе жил, и по-русски хорошо говорил. Он выступал так: «Я вам, – говорит, – вам расскажу слабые стороны Мессершмитта, Фокке-Вульф. Могу даже рассказать про Макки-200, это итальянские. Его слабые стороны, какие на виражах, какая на вертикали…» и так далее.

- Спасибо, Василий Потапович.

Интервью и лит.обработка:А. Пекарш


Читайте также

Выйдя из атаки горкой с левым разворотом, увидел вокруг меня летящие красные "огурцы" - снаряды эрликонов и массу темных разрывов зениток, а нашей группы не обнаружил...

Читать дальше

Я могу вам поведать историю как летчик Герой Союза избил тылового генерала , или кто и когда летал в бой пьяным. Или рассказать о такой «легендарной» личности как Бобров .Только зачем вам нужна эта «чернуха»? Что бы кто- то прочтя этот текст ехидно похихикал? Вот , мол, "герои"... Воевали люди, а не ангелы. Нас сейчас на земле...
Читать дальше

Когда задачу получаешь, тут ничего, а когда подходишь к самолету, делаешь его обход, тут уже вообще ни о чем не думаешь, кроме полета. Садишься в самолет, проверяешь управление, делаешь визуальный осмотр. Надо вырулить, ни на кого не налететь, никого не зарубить. Вырулил, а тут взлет, а это сложное дело. Я, когда в школу поступил,...
Читать дальше

Прикрывали разведчика Пе-2 четверкой Як-7Б. Разведчик шёл за линию фронта. На нас навалилась шестерка "мессеров". Пошла "карусель"! Несмотря на это, разведчик полета не прекратил, сфотографировал всё, что надо было, и только после этого лёг на обратный курс. Мы уже были над линией фронта, когда "мессер" мне в крыло...
Читать дальше

В конце 1944 года, или в начале 1945 года я стал старшим летчиком. А ведомым у меня сначала был Иванов-Алыбин, а потом Бойченко, он был командиром звена, но блуданул. Все звено посадил на вынужденную посадку. Его и сняли. И вот он начал пристраиваться ко мне: мол, возьми меня. Я говорю, что у меня есть ведомый, мне не надо. Но настоял он. А...
Читать дальше

Во время барражирования вместо бомбардировщиков, которых мы ждали, появились "мессера". Они так неожиданно появились, что мы их прозевали. Я, как ни старался смотреть вокруг, все же они нас первыми обнаружили и обстреляли. Конечно, нам тут нужно было выкручиваться. Ведущий, Николай Дубинин, закричал: "Держись!" Нужно...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты