Дубровский Леонид Сергеевич

Опубликовано 19 июля 2006 года

20919 0

Я родился в городе Тамбове в 1920-м году. Окончив 8 классов средней школы, я не захотел учиться дальше в десятилетке, а решил получить какую-нибудь специальность. Поступил я в Тамбовский железнодорожный техникум. Там, будучи учащимся 3 курса, я без отрыва от учёбы поступил в Тамбовский аэроклуб. Форму в аэроклубе не давали, только комбинезон, шлем и перчатки, а так ходили в своём. Нас привозили на аэродром под Тамбовом, кормили отличным «Ворошиловским завтраком» (так он почему-то назывался), и начинались полеты.
Так совпало, что в 40-м году, я одновременно окончил 4-й курс техникума и аэроклуб. В аэроклубе мы сдавали экзамены, которые принимала летная комиссия, состоявшая из инструкторов аэроклуба и летчиков-инструкторов Балашовского авиационно-летного училища. Технику пилотирования я сдал на отлично, но материальную часть - средне: были у меня и тройки, и четверки. Тем не менее, я поступил в это училище и 10 ноября 1940 года уже был в Балашове. Первые 3 месяца в училище мы были слушателями и проходили курс молодого красноармейца. Мы ходили на кухню, в караул, ходили на станцию разгружать уголь, дрова, занимались строевой подготовкой. Кто заболевал, или был непризывного возраста, тот мог подать рапорт, и его отчисляли. Я прошел все тяготы армейской службы, и через 3 месяца стал настоящим курсантом.
В Балашове кроме теоретической подготовки и изучения материальной части, начались и полеты. В аэроклубе мы летали на У-2, а здесь мы сначала учились на Р-5, УТ-2, а потом начались полеты на СБ. Мне он нравился: хороший, несложный самолёт.
Что касается морально-политической подготовки, то после нападения Германии на Польшу в 1939 году, нам было уже ясно, что скоро начнётся война. От нас не скрывали, что мы готовимся к ней, и разговоры велись об этом довольно часто. Помню я и начало войны: в начале воскресного дня 22 июня 1941 года в училище проходили физкультурные соревнования. Сначала у нас были прыжки в длину, в высоту, и потом мы уже должны были бежать кросс. И вдруг кто-то из УЛО (так назывался учебно-летный отдел) кричит: «Заканчивайте соревнования!» Все побежали. Выступал Молотов с сообщением, что началась война, что немцы вероломно напали на Советский Союз. На этом же стадионе был митинг. В основном тон задавали инструкторы. Были патриотические выступления, но без шапкозакидательства. И прямо тут же инструкторы добровольно просились на фронт, писали рапорты. Действительно, они были отправлены. Мой инструктор лейтенант Малиновский, тоже был направлен добровольцем на фронт. Потом от тех инструкторов, кто добровольно ушёл на фронт вместе с ним я узнал, что он погиб в 1941 году.
В училище, до начала войны, кормили нас отлично. Была курсантская столовая со столиками на 4 человека, нас обслуживали официантки. Как война началась, сразу порядки изменились. Официанток в столовой не стало, столики - на 12 человек. Дежурные курсанты сами ходили на кухню, готовили обеды, сами разносили бачки. Положение было уже солдатское. Наше училище было огорожено забором, а за забором стояли пехотные части, которые готовились к отправке на фронт. Недисциплинированных и плохо летавших начальники пугали отправкой «за забор», то есть в пехоту. И не только пугали, но и отправляли некоторых.
Летали мы мало: экономили горючее для фронта. Больше времени мы находились в караулах и на кухне. Мы закончили обучение на СБ. Некоторых курсантов на Р-5 направили на фронт. А нам пригнали учебные самолёты штурмовики Ил-2- старенькие, непригодные для боевого применения, со снятым вооружением. Когда немцы подошли к Сталинграду, мы еще продолжали летать, и было несколько случаев, когда немецкие летчики сбивали курсантов, которые выполняли учебные полеты над аэродромом. Тогда было принято решение перебазировать нас в Сибирь, в Алтайский край, на станцию Бурла. Приехали, построили удобные землянки человек на 20-25 с печкой. Обучение на Ил-2 продолжалось. Позже нас перевели в город Славгород, где мы и закончили обучение. Нас, 8 летчиков, направили в город Щелков в Подмосковье для дальнейшего прохождения боевого применения на этом самолете. Добирались мы своим ходом: попутными поездами, товарными, пассажирскими. Никто нам даже проездные не давал!
В городе Щёлкове стояла 1-я запасная учебно-тренировочная эскадрилья запасной бригады. Там я быстро закончил боевое применение, и меня оставили инструктором. Учил я таких же летчиков, как и я, но по положению бывших на правах курсанта: он в первой кабине, я - во второй. В течение 2-3 месяцев через эскадрилью прошло несколько выпусков, и поступил приказ лететь на фронт. Это было весной 1943-го года.
Меня, как инструктора (хотя ещё молодого), назначили старшим группы из 8 летчиков, которые прибыли из Балашовскогор училища, и направили на Западный фронт в 1-ю воздушную армию. Аэродром назывался Песоченский, он был расположен между Козельском и Калугой, прямо у реки Десны. Когда мы прилетели туда, то командир 224-й штурмовой авиационной дивизии сказал: «Четыре летчика остаются при штабе дивизии, а четверо - отправляются в 566-й полк. Выбирайте, кто с кем хотел бы воевать». Когда мы, 4 человека, перебазировались на полковой аэродром, командир полка говорит мне: «Раз ты был ведущим, организуй тренировочные полеты». «Т» надо выложить, организовать наряд, пожарника, врача, санитарку. Все это я организовал. Самолёты были одноместные, и нашей четверке надо было тренироваться самим, без инструкторов. Первым должен был лететь я. Взлетел, сделал несколько кругов над аэродромом. Сажусь, и вдруг в конце пробега ни с того, ни с сего, как бросит меня влево в кабине, я сразу не понял в чем дело. Ударился плечом о борт кабины. Левую ногу самолета подломал, консоль крыла и одна из лопастей винта согнулась. Потом уже выяснилось, что сломалась защелка, стопорившая дутик, а поскольку скорость была большая, то машину повело, и я не удержал самолет.
Комиссаром полка был майор Сопельняк. Как раз в то время прошли слухи, что готовится операция, что немцы хотят взять реванш за Сталинград, и будут наступать на Курском выступе. И вот, за несколько дней до начала сражения, он собирает партийное собрание, а я был кандидатом в члены партии, и на нем меня должны были принять в члены партии. Выступил майор и, не указывая фамилию, «проехался» по мне, видимо, еще не зная причину аварии. «Вот некоторые летчики, которые для Родины еще ничего не сделали... Не принесли пользу, а только ущерб, самолет сломали». Хотя он учебный, не боевой, старенький самолет, на котором летчики тренировались, но меня так заело, когда он так сказал! Я так хотел на фронт! 12 июля началось наше наступление, и полк заработал. В первый день боёв тех троих лётчиков, которые со мной прибыли, и других молодых летчиков, включили в боевой расчет, а меня - нет! Я эту обиду переживал очень тяжело, но на второй день включили и меня!
(по состоянию ан 11.07.43г. в 566 шап имелось 20 самолетов Ил-2, из них исправных 17, летчиков 37, из них 22 боеготовых. За июль полк потерял 7 самолетов Ил-2 не вернувшихся с боевого задания и 7 Ил-2, отправленных в САМ для ремонта и восстановления. - прим. О. Растренин)

Первый вылет проходил как во сне. Я летел на одноместном штурмовике. Летишь, следишь за группой. Ведущий, командир эскадрильи, - опытный боевой летчик, он ведет группу. Ты стараешься держаться в строю, чтобы тебя не зацепило в воздухе винтом или крылом. Только вижу, что ведущий в пике пошел, делаю то же самое. Посмотрел - бомбы пошли, рвутся, стреляют, - а куда, что, непонятно!
Потом меня пересадили на двухместный штурмовик, со стрелком. В четвертом или пятом вылете со мной произошел такой казус. Погода была хорошая - июль месяц и по температуре, и по боевому накалу был жарким. Мы шли на высоте полторы или тысяча триста метров. Мы ходили на нечётных высотах, но не выше двух тысяч, потому что были уверены, что у немцев зенитки пристрелены на четные высоты. Так вот мы уже возвращались обратно после выполнения задания, и вдруг мне показалось, что меня атакует немецкий самолет! Я даю газ, ручку от себя и пикирую почти отвесно. Скорость большая, самолет трясет, мне бы скорее до земли и уйти! Потом, уже когда мы прилетели на аэродром, стрелок сказал мне: «Немецкого самолета я не видел. Но ты так пикировал, что у меня в глазах было темно». Стрелок был уже опытный, и я ему поверил. Потом летчик-истребитель, из тех, что нас прикрывали (они на том же аэродроме базировались, что и мы) сказал мне, что это я его принял за немца. Он потом смеялся: «Ты так пикировал, что мне страшно было! Я думаю, - уйду подальше от тебя!». Жара была… Вши нас заели, хотя был какой-то водоем, где мы купались, стирали белье. Да и с этими вшами не унывали, вот что значит молодость. Брали лист бумаги: круг начертим, каждый свою вшу поймает и пускает. Чья первая пришла до центра, тот выигрывает 100 грамм вечером. «Вшанка» игра называлась.
Кормили всегда отлично. Даже витамины давали, каждый день - шоколад. Курящим летчикам давали «Казбек». Я тогда не курил, отдавал. Потом мне сказали: «Бери вместо «Казбека» двойную норму шоколада!» А деньги, которые нам платили, я отправлял родителям. Насколько я помню, летчик получал 900-1100 рублей в месяц кроме того, что его и кормили, и одевали.
Землю я начал видеть, наверное, вылета с десятого. Тут уже я начал летать более осознанно. Как правило, летчики-штурмовики погибали на первых 10 вылетах, среди тех, кто перешагнул этот рубеж потерь было меньше, хотя, конечно, гибли и после. Мне на штурмовике летать нравилось, это очень хороший самолёт. Такой живучий! Много раз приходил с дырками в плоскостях. Мотор прекрасно работал. Ну, если мотор повредили, тогда он, конечно, планировал очень плохо: 6 тонн - идёт, как камень.
Комиссар и командир в полку были летающими. Командиром полка был молдаванин, Николай Домущей. Как нам казалось пожилой, 43 года, мы его звали «стариком». У него было всего 18-20 боевых вылетов, но ответственных. На Брянский мост он водил весь полк. Правда, в полку в это время летчиков 15, наверное, было, не больше. Кто-то из этих пятнадцати попал и средний пролет моста обрушился. Мы считали, что попал Вася Мыхлик, впоследствии Дважды Герой Советского Союза. Я шёл последним, с бомбами и с фотоаппаратом - моё задание было сфотографировать результаты удара полка. Когда я фотографировал, я уже видел, что мост разрушен, и поэтому сбросил бомбы вдоль железнодорожного полотна - для порядка, на аэродром садиться с бомбами было нельзя. Если бы никто не попал, я бы тоже бомбы бросил на мост, - но уже не было такой необходимости.
До сентября 1943 года я совершил примерно 20 боевых вылетов. К этому времени нас, лётчиков, оставалось человек 10, и столько же самолетов. Летчиков посбивали, а самолётов, конечно, было уничтожено ещё больше. Нас направили в резерв ставки Верховного главнокомандования в район между Серпуховым и Лопасней. Там мы, получили пополнение: молодых летчиков, воздушных стрелков. Пришла новая материальная часть. Получили и самолеты с 37-мм пушками. В резерве мы пробыли до декабря месяца, а в середине декабря узнали, что нас направляют на Ленинградский фронт. Погода стояла плохая, но наш полк сумел без потерь добраться до аэродрома Горское, в пригороде Ленинграда.
Операция по снятию блокады началась в январе. Мы летали на «сопровождение» танкистов, пехоты; работали по артиллеристским позициям противника, летали на разведку - всё это с аэродрома Горское. В общей сложности, на Ленинградском фронте я совершил ещё 20 боевых вылетов. Основную задачу мы выполнили - отогнали немцев от Ленинграда. Тогда нас перебросили под Кингиссеп, на аэродром Тороба. Там продолжалась наша боевая работа. Очень сильное сопротивление немцы оказали под городом Нарва, где в укрепрайоне была окружена их крупная группировка. Свой последний, сорок девятый, вылет я совершил в этот район 20 февраля 1944 года в составе четвёрки штурмовиков. Я делал разворот для следующего захода, и в это время меня подловили зенитки. Крупнокалиберный пулемет пробил обшивку кабины, пуля попала в левую руку, раздробив кости предплечья и вырвав кусок кости, так, что потом образовался «ложный сустав». Кроме этого я был ранен в грудь.
Я немножко прошел в сторону Таллинна. Думаю, - надо разворачиваться! Кровь течет, рука левая не работает. Ручку я зажал коленками, правой рукой управлял сектором газа. Вроде барашек закрутишь, а он от вибрации отходит, значит опять надо увеличивать обороты, и опять барашком фиксировать. Я кое-как «блинчиком» развернулся. Взял курс на восток и полетел. Приборная доска разбита, в глазах черные круги расходятся. Карта в планшете есть, но я не мог рассмотреть её - ничего не видел, глаза затмило. Пролетел 10-15 минут, чувствую, мне становится хуже. Думаю, сейчас потеряю сознание, и стрелок погибнет, - а он жив, и не ранен. Увидел какую-то заснеженную поляну. Справа, спереди и слева лес. Первое решение - всегда самое правильное. Если начинаешь думать, как сделать: «Так или так? А может быть, так лучше?» - больше шансов погибнуть, поэтому я принял решение сразу. Думаю, дальше все равно сознание потеряю! Ручку зажал коленкой, сектор газа правой рукой на себя убрал. Двигатель работал отлично. Штурмовик тяжелый, как утюг, сразу пошел вниз. Шасси я не выпускал, коснулся, ручку на себя подобрал, еще касание и - он носом в снег зарылся, винты погнул. Хотя я и на привязных ремнях, но по инерции всё равно ударился о приборную доску и потерял создание. Стрелок, младший сержант Леша Ткачев, вылез из второй кабины на плоскость, начал меня тормошить. Так получилось, что я тут же очнулся и больше сознания не терял.
Стрелок спрашивает меня, где мы сели на вынужденную, а я и сам не знаю. Только слышу - двигатель заглох, а генератор (умформер) еще работает. Я ему говорю: «Леша, все тумблеры на приборной доске вниз опусти». Он так и сделал. Всё стихло, только слышно, как снег шипит, тает вокруг горячего мотора, и стрельбу - спереди по ходу самолета, и сзади. Я не пойму, где мы: на переднем крае, или у немцев, или на нашей территории в Эстонии? Говорю: «Леша, давай, осторожно пойди, узнай».
Стрелок сделал мне перевязку индивидуальным пакетом, накрутив бинт прямо на комбинезон, взял свой наган и автомат. У меня был ТТ. Я ему говорю: «Загони патрон в патронник и взведи курок». Стрелок ушел, я взял ТТ в правую руку, засунул в комбинезон и сижу, жду его. Часа два он отсутствовал. Стали сгущаться сумерки, когда я увидел на горизонте три фигуры. Думаю, - кто? Если немцы, постреляю для порядка, убью-не убью, и сам застрелюсь. Я же изуродован, партбилет у меня в кармане, - они партийных расстреливали... Жду. Ближе подходят. Я увидел и понял, что первым идет Леша, а за ним, метрах в пяти, еще двое, что-то несут. Снега по колена, еле двигаются, останавливаются передохнуть. Смотрю, он руками машет - значит, не его ведут, а он ведет. Значит, мы не на немецкой территории. Оказалось, что Леша нашел медсанбат, шум поднял: «Там летчик раненый!», и ему выделили машину и двух эстонцев с носилками, не военных, в телогрейках и в ушанках.

Леша взял наши парашюты, бортпаек и втроем они дотащили меня до дороги, где ждала машина. Я ему отдал свой пистолет, мне он уже не требовался. С километр проехали по лесу к санбату. Подошла моя очередь и меня положили на один из двенадцати операционных столов. Пожилой хирург меня осмотрел, и говорит своим помощникам: «Подготовьте инструмент для ампутации». Я значения этого слова не знал, но сразу понял, что он хочет руку отрезать. Я стал его просить: «Может быть, можно ее сохранить до госпиталя в Ленинграде?» Вдруг Леша Ткачев как был в комбинезоне, ввалился в операционную. Сестры кричат, а он: «Где мой командир?», - и прется к операционному столу. Хирург говорит: «А это кто?» - «Мой воздушный стрелок. Нас подбили в вашем районе, мы сели на вынужденную». Он смотрит: «Вы летчик?» - Мне уже было 22 года, а выглядел я молодо - «Такие юнцы летают!». Лешу выпроводили. Я хирурга опять прошу сохранить руку. Он ничего не сказал, только: «А если гангрена? Сейчас я только до локтя, а так можете лишиться всей руки!». Я опять прошу. Он промолчал, согласился. Начал чистить рану без наркоза, а потом наложил перевязку.
На День Советской Армии, всех раненых повезли в Ленинград в товарных вагонах, в санитарном эшелоне. В основном там были танкисты и авиаторы. Часов в 10 вечера, 23 февраля, два немецких самолета начали бомбить Кингиссеп. До станции эшелон не дошел два или три километра. Я видел, как рвались эшелоны со снарядами. Все обошлось для нас хорошо: наш эшелон немцы не бомбили. От Ленинграда до Кингиссепа было 140 км, но пока ремонтировали пути, мы стояли и смогли двинуться дальше только под утро. Поезд тащился медленно, и только на второй день мы прибыли в Ленинград. В госпитале в Ленинграде вопрос об ампутации не стоял.
С конца февраля и до октября 1944 года, я провёл в госпитале. У меня был свищ, рана под гипсом не заживала. Я чувствовал себя нормально, но из-за свища меня не выписывали. После госпиталя была комиссия, и меня списали с летной работы. Решение было: «Списать с летной работы по ранению, можно использовать на штабной должности». Так командование и сделало: с конца декабря 1944 я служил на командном пункте 13-й Воздушной армии - руководил полетами, перелетами.

А.Д. В полку были большие потери?

За войну 200 летчиков и стрелков погибли в полку. Из тех четырех, кто со мной пришел в полк, в живых остался я один. Мы так вчетвером и держались: Коля Кузнецов, москвич, из Новогиреево, Коля Юрьев из Саратова, армянин Варгес (мы его Володей звали) Воробьян и я. Мы воевали в одной эскадрилье, выпивали вместе. Каждый день после боевых вылетов 100 грамм давали, но 100 грамм мало было, и мы всё время старались доставать самогонку. Организовывал нас Варгес. Он сочинил клятву, и мы поклялись, что живые съездят на родину погибших, расскажут родным, кто как погиб. Варгес предложил скрепить клятву кровью. Достал то ли бритву, то ли ножик, и каждому сделал надрез. Пошла кровь, и мы кровь смешали...
Первым Варгес и погиб. Погиб нелепо с адъютантом эскадрильи… Когда мы с Горского в Эстонию перелетали, он зацепился за высоковольтку. Не боевая потеря, что обидно. В феврале меня сбили, но я жив остался. Потом Коля Юрьев. Он возвращался с задания на Карельском перешейке, и попал под залп «Катюш». Потом в Восточной Пруссии погиб и Коля Кузнецов. К этому времени Коля уже был командиром нашей 3-й эскадрильи, у него уже было 100 вылетов. Сбила его крупнокалиберная зенитка, - прямым попаданием. Самолёт развалился пополам, и вместе со стрелком они погибли - кто с ним в тот день летал, видели. У него сестра осталась. И не женат он был... В основном летчики все молодые были, неженатые. Только Воробьян был единственный среди нас женатый летчик, кроме командира. Он начинал воевать техником, а потом в Ивановской области переучивался на летчика, и там женился на русской. Нина, как сейчас помню. У него была её фотокарточка, и он так ей гордился! И ребенок у них родился...
Когда война закончилась, лет шесть я служил, и потом поехал в Тамбов к родителям. Варгес, жил где-то в Армении. Точный адрес он говорил, но в тот момент его у меня при себе не было. Потом, отпуск небольшой, надо к родителям, - где я там буду искать? Не выполнил я клятву... Но в Новогиреево к Колиной сестре я приехал. Хожу около дома, - и меня просто всего трясет. Думаю: «Что я буду говорить? Коля погиб, а я жив!». Мне было стыдно, что я жив, а он нет... Ходил, ходил, и ушел, так до сестры и не дошел. А родственникам Коли Юрьева я потом написал письмо. В полку мне передали его ордена, и я после войны отослал их в Саратов, и описал, со слов других, как он погиб.
К потерям мы относились, как к неотъемлемой части нашей работы. Скажем в сентябре или октябре 1943 года на формировании, когда мы получали пополнение, мы находились на аэродроме Волосово. Там, во время тренировочных полетов получилось так: летчик Клочков выруливал на взлет, а его стрелок Лысенко был в увольнении в Москве. Он прибыл и видит, что его самолет, его летчик выруливает. Стрелок бежит навстречу: «Остановись, прекрати движение. Я полечу!» Клочков высаживает временного стрелка, сажает своего. Взлетели они. Он должен был сходить в зону, отработать упражнение, а потом кто-то из нас должен был лететь. Мы стоим, ожидаем своего вылета. Кто сидит на скамейках, кто стоит. Смотрим, - Клочков пошел к земле со скольжением. Думаем, может, скольжение отрабатывает? Потом на горизонте взрыв, столб дыма... Командир полка дал машину, мы поехали. Они упали в поле, и оба погибли... Это было на формировке, 100 грамм не давали. Так мы хромовые сапоги Клочкова на водку поменяли, где-то что-то достали - и так его помянули. Острота потерь притупилась. Каждый был готов к тому, что завтра и он может погибнуть. Не знаю, как у кого, но у меня бывали такие мысли: может завтра и моя очередь? Взлетаем на боевое задание, над аэродромом круг делаем, подстраиваемся один к другому, смотришь на аэродром, и мысли такие - а придется ли еще увидеть этот аэродром на обратном пути, будет ли этот обратный путь?

А.Д. Потери были в основном от зенитной артиллерии или от истребителей?

На Курской Дуге ещё очень сильно действовали немецкие истребители, и вообще немецкая авиация имела некоторое преимущество в воздухе. Но лично мне с немецкими истребителями вплотную сталкиваться не приходилось, - только один раз мне померещился истребитель. Но там же, на Курской Дуге я со стороны наблюдал, как немецкие истребители стреляют по штурмовикам. Пока стрелков не было, били с хвоста. Сзади подойдет - и расстреливает, а летчик ничего сделать не может. Когда самолеты стали двухместными, полегче стало. Стрелок попадет-не попадет, но трасса-то идет! Какой летчик захочет себя подставлять под огонь стрелка? А на Ленинградском фронте в особенности, когда сняли Блокаду, господство в воздухе было уже за нашей авиацией. Так что там, в основном, от зениток гибли.

А.Д. Сколько у Вас было стрелков?

Сначала Тестин, ленинградец. Он чтобы не умереть с голоду в городе, сам на фронт напросился. Потом его оу-то передали, а со мной один вылет совершил Медведев, тоже ленинградец. Он был специалистом не то по радио, не то по спецприборам, но очень хотел воздушным стрелком полетать, и выпросил у командира полка. Штурмовик делает противозенитный маневр и по курсу, и по высоте, чтобы не дать прицельно стрелять. Я иду, бросаю машину туда-сюда. Только слышу, чего-то хрипит в СПУ. Я его спрашиваю: «Саша, ты ранен?». Он не отвечает, только хрип какой-то. Когда прилетели, он еле вылез из кабины, весь белый. Говорит: «Меня тошнило». Его укачало! Всю кабину он мне, испачкал. Конечно, укачает! Летчику легче, он предвидит свои движения, а стрелка мотает по кабине. Такого стрелка мне неинтересно в экипаже держать: тошнит его, а погибнем вместе! Начальство как посмотрело на него и в кабину - больше он не летал. Потом был у меня Ткачев из Смоленской области, который меня спас на земле, когда я посадил самолет на вынужденную посадку. Всецело я ему жизнью обязан. После того, как я попал в госпиталь, он добрался до полка и всё рассказал. Его представили к Ордену Красной Звезды и неделю дали придти в себя после этой передряги. Потом Ткачев пошел стрелком к Таранчееву. Сбили их 18-го марта. Они повторили подвиг Гастелло: Тарачев направил свой загоревшийся самолет на колонну бензозаправщиков. Уже в 80-е Таранчееву посмертно присвоили звание Героя Советского Союза, а Ткачеву ничего.

А.Д. Истребительное прикрытие всегда давали?

На Курской дуге всегда, тогда погода была хорошая, а при снятии Блокады была такая погода, что истребители просто не вылетали, а мы летали.

Какие наиболее сложные цели?

Аэродромы противника, железнодорожные составы. Как сейчас помню, под Псковом нас послали уничтожить состав, который подвозил к фронту боеприпасы и живую силу. Вот тогда пошли четверками. Задача была паровоз разбомбить - это точечная цель. Попасть тяжело - бомбили же на глазок. Кто-то из нас по паровозу попал, он взорвался, вагон на вагон начали налезать. Дальше - уже легче. Потом мы бомбили вагоны, обстреливали. Сначала из ШКАСа очередь дашь, посмотришь, куда пули ложатся, а потом туда же - из пушки. У нас 37-мм стояли НС-37. Хорошая пушка, мощная. Но были случаи, когда одну пушку заклинивало. Самолёт разворачивало в сторону стреляющей пушки, и плоскости отрывались. На пологом пикировании, когда стреляешь, и нормально работают обе пушки, то только сидишь и клюешь носом от отдачи, но по танкам из нее хорошо бить. 8 штук РС-ов вешали. Цель пулеметом обозначишь, видишь - трасса пошла в танк. И тут же нажимаешь кнопку пуска РС-а. Если РС попадал в танк, то он наверняка выходил из строя. Были случаи, что если

А.Д. Кабина Ил-2 удобная?

У стрелка побольше, шире, там и двое могут поместиться. А у летчика за счет приборов - нет. Потом, летчик сидел на бензобаках, как на пороховой бочке.

А.Д. Радиостанции работали надежно?

Приемник и передатчик, как правило, были у командира, у ведущего. А у простых летчиков были только СПУ и, конечно, приемник.

А.Д. Как принимали пополнение?

Когда в полк приходило пополнение, всегда хорошо принимали, боевые летчики делились опытом. Особенно некогда было сентиментальничать. За ужином посидели, поужинали, по 100 грамм выпили, спать. А на следующий день опять боевые вылеты. А летали мы - как когда. Бывало, что плохая погода, и по метеоусловиям вылеты запрещены. Но командир полка посылает кого-нибудь на разведку погоды, и уже считается, что полк вылетел. Это чтобы 100 грамм спирта получить, получают-то на всех! Раз боевая работа была - то все. На Курской Дуге мы и по 2-3 вылета делали, но не каждый день. Командование уже планировало: сегодня на такие-то цели летаем. Получали сведения от наземных частей, где продвижение у них застопорилось. А они пока дойдут до своего командования, потом до командующего воздушной армии, а от него до командира дивизии... Так что 2 дня проходит до следующего задания, до следующей цели.

А.Д. Что летчики делали в свободное время?

Я не видел свободного времени. Вечером болтали в столовой за 100 граммами. Разговаривали о мирной жизни, о семьях, родных.

А.Д. В чем летали? В какой одежде?

Летом в летних комбинезонах. Ордена старались оставлять. Одно время были американские куртки и меховые брюки.

А.Д. Под бомбежку ваш аэродром не попадал?

Ни разу нас не бомбили. Один раз думали: налет! Это было в начале Курской операции. Самолеты стояли снаряженные бомбами, горючим, боеприпасами, ждали команду на вылет. И вдруг слышим звук «Фоккера», и вот он идет прямо в лоб нашим самолётам, которые выстроены прямо на границе аэродрома. Кто-то кричит: «В окопы!». Некоторые стоят, кому некуда спрятаться. Он выпустил шасси, садится. Скорость большая, думаем: сейчас сам погибнет, может, смертник какой, и взорвутся наши самолеты, они же с боеприпасами! Ничего подобного, метрах в пяти остановился, затормозил. Тут к нему подбежали, окружили. Он сразу выключил двигатель, и в кабине поднял руки. Немец рассказал, что закончил высшую Берлинскую школу пилотов, и всё время мечтал на первом же вылете сдаться. Так и получилось - сдался.
На следующий день из Чкаловска привезли летчика-испытателя. Он раньше на «Фоккере» не летал. На аэродроме порулил туда-сюда, освоился с управлением. На наш аэродром прилетели наши истребители для сопровождения. Он все боялся: «Собьют меня зенитчики, как увидят кресты на самолете». А ему говорят: «Так ведь наши же самолеты будут сопровождать» - «А зенитчикам какое дело, что наши истребители летят? Они будут по мне бить!». Это один момент, а второй, - скорости-то разные. У Фоккера больше, чем у самолетов сопровождения. Договорились, что он полетит с выпущенными шасси на небольшой высоте, а два истребителя сопровождают справа и слева. Он взлетел первым, они за ним. Смотрим, он ушел далеко от наших сопровождающих истребителей, а они никак его не догонят. Потом где-то на форсаже они его догнали.

А.Д. У вас в полку было много Героев Советского Союза?

13 Героев, и один - дважды. Это уже под конец войны стали награждать. А так командира полка самого не особенно-то награждали, потому что он мало летал. Ну и он не представлял никого. А в конце войны ему уже были указания - представлять к наградам. У меня - два ордена Отечественной войны 1-й степени, два Ордена Красной Звезды. Ну и медали за Оборону Ленинграда, за Боевые Заслуги и другие.

А.Д. Вы что-нибудь слышали о том, что штрафников направляли стрелками на Ил-2?

Был у нас стрелком воздушный стрелок-радист с бомбардировщика. За что его осудили, не знаю, но он был боевой, видно, чтобы оправдать доверие, рвался летать. От одного летчика к другому переходил. Только отлетаем, он опять на вылет просится! А было и иначе: одного летчика с нашей эскадрильи отдали под трибунал. Он был в возрасте, семейный, долго работал инструктором. Несколько раз возвращался с боевого задания. Сначала говорил, что двигатель чихает, или его трясет. Один раз, второй. Коле Кузнецову поручили проверить его самолет. Он выполнил задание и докладывает: «Самолет работает нормально, двигатель - нормально, никаких претензий не имею». Потом этот лётчик сам признался: «Как подлетаю к линии фронта, начинается заградительный огонь, зенитки стреляют - я автоматически разворачиваюсь, и прилетаю на аэродром». Тогда его и осудили. Весь полк выстроили, зачитали приговор, и отправили его в штрафную роту. Он был старшим лейтенантом, так погоны старшего лейтенанта с него сорвали, прицепили солдатские, и под конвоем увезли. Кто-то где-то его потом встретил. Он был на фронте в штрафной роте, получил легкое ранение. Потом он обучал пополнение для фронта, молодых солдат. Это был единственный случай трусости у нас.

Интервью: Артем Драбкин

Лит. обработка: Артем Драбкин




Читайте также

Вот Покрышкин сделал более 500 вылетов. Провел 84 воздушных боя. Сбил 59 самолетов. У меня тоже 84 боевых вылета. Но если нашу эффективность пересчитать на деньги я ему не уступлю. Будьте уверены! Конечно, у штурмовиков руки по локти в крови. Но это был наш долг, который, я считаю, мы исполнили по первой категории. Сделали все, что...
Читать дальше

Летим по ущелью, и я вижу, как вверху-слева от меня истребители 20-го Гвардейского полка дерутся с фашистскими истребителями. И вот к ним на подмогу идут еще два "Фокке-Вульфа". Я прицелился и выпалил по этим двум "Фокке-Вульфам". Дистанция была большая: метров, наверное, 800. Конечно, мой огонь не причинил никакого вреда...
Читать дальше

В 12 часов дня слышу, по радио выступает Молотов и объявляет, что началась война. Я сразу же подбежал на аэродром в Мелитополе. В этот же день к нам из Крыма привезли первого пленного летчика немца.

Читать дальше

Мы летели домой с боевого задания. Он стал подходить к нам, и я заметил, что идет именно на нас. И, зараза, заходил снизу. Я, Николай Федоровичу, командиру своему, говорю: - Коленька, дай-ка горку! Горку дать, потому, что я боялся за стабилизатор. Он хорошо поднял машину, мне сразу видно немца стало, и я прямо ему в кабину засадил. Даже...
Читать дальше

И начал я считать. Стал в круг... Не было опыта... Это, наверно, десятый вылет. Надо же считать, так надо же было оперативно оценить ну с точностью до десятка примерно. Сто пятьдесят или двести машин... Ну, какая разница? Главное много... А я начал считать. Круг, второй круг, абсолютно потерял и страх, и контроль за обстановкой. Решил,...
Читать дальше

И вот получилось так, я подхожу к самолету, а он уже сидит,  «привязался». Я говорю: «Леша, учти бывает, что с одной стороны атакуют  самолеты, ты увлечешься, а с другой стороны подойдет и меня снимет». А  он: «Нет, командир, смотрите чтобы зенитка не сбила». И нас в этом  вылете атаковали. Кирин немца-то сбил, но и...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты