Коваль Галина Петровна

Опубликовано 30 января 2013 года

5151 0

Я родилась 21 марта 1927-го года в городе Зеленодольске Татарской АССР. Родители мои были сначала колхозниками, когда мы жили в пригородном селе, затем стали рабочими. В семье я – девятый ребенок, а всего мама и папа воспитывали десять детей. Четыре моих старших брата погибли во время Великой Отечественной войны. Я окончила семь классов, и тут началась война. 22 июня 1941-го года находилась в пионерском лагере, после сообщения о нападении Германии его сразу же закрыли, и всех отправили к родителям. Прихожу домой, а там уже лежит повестка о моей мобилизации в Зеленодольское ремесленное училище № 2. Началась учеба, вскоре выдали нам форму – черную шинель и берет, каждый день ели в столовой щи с крапивой. Освоили за короткий срок две специальности – токаря и фрезеровщицы. Работала одновременно на двух станках по 10-12 часов в шестом цеху завода имени Алексея Максимовича Горького. И пока я вытачивала противотанковые гильзы на токарном станке, также делала шурупчики и гаечки на фрезерном станке, который работал рядом в автоматическом режиме. А потом, когда к нам в дом пришла четвертая похоронка на четвертого брата, я проснулась от душераздирающего крика матери. Свалилась спать после изматывающей смены. Вхожу в зал, мама по полу катается, рвет на себе волосы и кричит: «Гришенька! Гриша!» Это произошло в начале 1943-го года. Брат погиб на Ленинградском фронте. Такая ужасная боль и тоска сжала сердце, что и сейчас не могу спокойно говорить.

Тогда я с подружкой пошла в военкомат, и попросились забрать на фронт хоть кем угодно, но нам отказали, потому что мы правдиво сказали, сколько нам лет. И во второй, и в третий раз нам отказывали, но в последний визит военком говорит: «Фронту нужны медики». Я без отрыва от производства экстерном на «отлично» сдала курсы медсестер, и мне выдали повестку на фронт. Прибегаю радостная домой, и рассказываю маме: «Иду на фронт, через два часа должна быть в военкомате для отправки на передовую!» Она не придала значения моим словам, но когда я показала повестку, мать схватила меня за косы и потащила в военкомат, кричит там: «Вот, у меня четыре похоронки! Да куда же вы ее забираете, спросите эту дуру, сколько этой дуре лет!» А мне в то время было всего 16 лет. Но кто там будет спрашивать в военкомате, ведь уже все документы направлены на фронт.

Деваться некуда, мама благословила меня, и я поехала в составе на запад. Приехала на станцию Старый Оскол. Здесь шли страшные бои, меня прикрепили к полевому передвижному эвакогоспиталю № 2599. Наша задача заключалась в том, чтобы собирать по полю раненых, и тащить к себе в тыл. Там такие ребята необыкновенные воевали, когда я их тащила, мне было очень тяжело, тогда они руками и ногами упирались в землю и помогали мне передвигаться, чтобы легче было.

Потом с боями дошли до Харькова, повсюду продолжали сбор раненых. Но самым неприятным были моменты, когда мы хоронили убитых. Мы, девчонки, копали ямы, собирали документы и укладывали тела в братскую могилу, примерно по 150 человек в каждой, и наверху ставили звездочку. Дошли до Киева, где мне пришлось форсировать Днепр. Нас послали на один из плацдармов для эвакуации раненых. Это было страшно – с одной стороны бьет наша артиллерия, а с другой – немецкая. Вверху летают вражеские самолеты, а я на плотах раненых переправляю. На мне были кирзовые сапоги 40-го размера (размер моей ступни 37-й), меньше на складе не было, шинель, пилотка со звездочкой, и санитарная сумка за спиной. Плывем себе, и вдруг ударная волна от сброшенной бомбы накрыла наш плот, и он перевернулся. Я стала тонуть, шинель и сапоги тянут вниз, никакой возможности выбраться нет. Потом слышу, как кто-то из раненых кричит: «Держись, сестра!» Это был один из раненых, с перевязанной головой, у самого повязка вся в крови, а он толкает мне бревно, которое отломилось от плота. Мы, уцепившись за это бревно, поплыли к берегу. Плыли очень долго, вода ледяная, как-никак осень 1943-го года. И все-таки мы доплыли до берега, я раненого на берегу перевязала, воду из сапог вылили. Портянки отжала и снова накрутила на ноги, и вскоре опять на поле боя. Причем не заболела ведь, что интересно! Хотя вся одежда была мокрая и сохла прямо на мне. Затем участвовали в боях под Житомиром и Шепетовкой.

Впереди перед нами лежала панская Польша. Здесь начались жуткие бои, при освобождении городов немцы оказывали отчаянное сопротивление, мы раненых перевязывали прямо на улице. Начинаешь делать перевязку, а у солдата полная рана гноя и вшей, которых в каждой складке была уйма. И на мне вши ползали. Затем мы остановились в каком-то городке, и местный пан, землевладелец, выделил нам трехэтажное здание и прилегающую к нему конюшню под госпиталь. Мы сами постелили полы в здании, сделали операционную и перевязочную, на верхнем этаже лежал высший командный состав, но вскоре мест стало не хватать, и тогда санитары в конюшне поставили двухъярусные нары, на которые положили раненых, а мы сами в уголочке у голой земли в конюшне спали сидя. Но самые тяжелые моменты происходили в госпитале утром – ты как дежурная шла по палатам и проверяла, если раненый теплый, значит, живой, а следующий холодный, вытягиваешь его из кровати и бросаешь в братскую могилу.

Но долго такая служба на износ продолжаться не могла, поэтому вскоре начальник госпиталя распорядился всех медиков распределить по квартирам. «Иначе мы потеряем весь медицинский персонал», - заметил он на одном из совещаний. Пошли мы с одним капитаном к местным полякам, с нами два автоматчика. Заходим в один из домов, встречает женщина-полячка, и капитан ей объясняет, что я буду у нее ночевать. Та в ответ достает топор из-под кровати и показывает, что отрубит мне башку. Тогда капитан берет пистолет и в свою очередь жестами объясняет, мол, тогда тебя убью, после чего без разговоров приказывает солдатам взять койку из госпиталя и поставить ее в прихожей этого дома. Автоматчики притащили какую-то раскладушку и ушли. А койка-то голая, ни простыни, ни одеяла, поляка на меня волком смотрит. Тогда я одну полу шинели постелила, а второй укрылась, при этом под голову положила кулачки. Еле уснула, и тут ночью кто-то стучит в окошко. Думаю, ну все, это пришли меня убивать. Кричать бесполезно, никто здесь не поможет. Лежу, не шелохнувшись. Потом поняла, что кто-то меня очень внимательно разглядывает – почувствовала дыхание на себе. И тут провалилась в сон, ведь несколько дней не спала. Утром просыпаюсь, обрадовалась, ведь это значит, что живая. Побежала в часть. Прибежала, на мое место отправляют спать другую девочку со смены. Проходит часа два, прибегает эта медсестричка, вся грязная, зареванная. Начальник госпиталя спрашивает, в чем дело, почему она такая. Та объясняет, что хозяйка с каким-то парнем схватили ее за руки и за ноги и выбросили на улицу с крыльца. Ну что же делать, проходит дня два, и снова мне приказывают идти спать, туда же, где уже спала. Я отказываюсь, ведь и меня там точно также выбросят. Но это приказ! А приказ оспаривать нельзя, я заплакала и пошла. Подхожу к дому, хозяйка стоит на крылечке и улыбается. Думаю, чего это, другую-то они выбросили. Заходим в комнату, на кровати лежит какое-то одеяло и подушечка, полячка показывает, что я могу спать, а у другой девчонки они с братом нашли много вшей. Причем у меня самой столько вшей имелось, что коса казалась прямо-таки огромной от паразитов. Но когда меня разглядывали, что мои насекомые оказались такими умными и хитрыми, что они попрятались в волосах. Поэтому хозяева дома и не обнаружили у меня насекомых. Дальше я спокойно у этой полячки ночевала.

Однажды подходит ко мне один казанский татарин в госпитале и спрашивает: «Сестра, я слышал, что ты из Казани?» Отвечаю, что рядом живу. Тогда он заявляет: Если тебя кто обидит, ты мне только пальцем покажи – я разорву этого человека». Вот так казанские татары стояли за земляков! Но никто меня не обижал, все было хорошо.

 

В Польше я была принята в ряды комсомола, мне выдали членский билет, а потом меня ранило. Тащила нашего раненного солдата с поля боя. И он всю дорогу мне говорил: «Сестра, я у матери один-единственный! Только спаси меня, не дай умереть, ради Бога, спаси, сестра!» Отвечаю: «Я же тебя спасаю, тащу, чего ты!» Но он ничего не слушал, и все время повторял эти слова. И вдруг пуля его наповал убивает, а он на моих руках умирает с открытыми глазами. Это было так страшно, что ужас. Я от бессилия жутко кричала, потом опомнилась, ему глаза закрыла, и тут неподалеку разорвался немецкий снаряд, в результате получила осколочное ранение левой голени. Сапог разорвался, и кость торчала голая. Жутко, но все-таки дотащила тело и сдала похоронной команде. Себе же поверх сапога наложила повязку, и через несколько дней меня саму определили в госпиталь, потому что началось заражение крови. Полежала несколько дней, прибегает знакомая девочка и рассказывает, что наш передвижной полевой эвакогоспиталь уходит. Несмотря на рану, я вскочила. Как это так, а как же я?! Оказалось, что нашим уже дали состав, и они отъезжают в Германию. Тогда переулками прибегаю к начальнику госпиталя, говорю: «Вы что, хотели меня здесь оставить?» Тот смеется: «Тьфу ты, дурочка, за тобой лошадь отправили, а ты пешком прибежала!»

Поехали мы в Германию. Бои были страшные, немцы воевали очень здорово, они не сдавали ни улицу, ни дом, ни даже угол без боя. Доставалась тяжелым боем каждая победа. Сначала остановились в Лигнице, затем двинулись дальше, стояли у Бранденбургских ворот, когда наши войска штурмом взяли Берлин. И какие были ребята в нашей армии, все-таки в то время патриотизм и взаимовыручка был на высоте, каждый берег своих фронтовых товарищей. На польской и немецкой земле осталось море красных звездочек на братских могилах, в которые укладывали по 100-150 наших молодых ребят. И я хорошо помню, что каждый раз мы красили звездочку красной краской. Немцы воевать умели, но все равно Советский Солдат победил их.

9 мая 1945-го года узнали о капитуляции Германии, находясь в Берлине. Это было какое-то неописуемое зрелище. Там все люди даже не плакали – рыдали навзрыд. Кто плясал, кто танцевал, кто еще чего, это была какая-то всеобщая радость, потому что четко знали, что конец войне. Здесь же, в Берлине, мне вручили медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов».

- Чем обрабатывали раны?

- У нас все было, и бинты и вата в большом количестве, очень много хлорки, а сами раны в основном обрабатывали раствором риваноль. Знаете, вот условия в полевых госпиталях были очень тяжелые. Все раненые лежали вповалку на нарах, никакой санитарии.

- Смертность была большая в госпитале?

- Да, большая.

- Что было самым страшным на войне?

- Когда погибали ребята в госпитале.

- Как складывались взаимоотношения между медицинским персоналом?

- Ах, какая у нас была дружба. Перед выходом за ранеными на поле боя часто давали сто грамм фронтовых, махорку или табак. Но я не курила и не пила, отдавала все санитарам. Когда же приходила в полевую кухню, там с чаем каждому давали маленький кусочек сахара, ребята заворачивали его в газетку или листочек и тащили мне. Мы берегли друг друга. И хоть бы кто-нибудь за всю войну позволил себе сказать мне мерзкое или пошлое слово, или тронуть меня. Все время называли: «Сестричка! Сестричка!»

- Какое у вас было личное оружие?

- Никакого не имелось, только потом нам дали в Германии, пришли в палату и сказали взять пистолет на складе. Но я им ни разу не воспользовалась.

- Трофеи собирали?

- Когда мы стояли в Германии, то заняли трехэтажную школу, и начальник госпиталя как-то заметил: «Давайте-ка сходите в подвал близлежащего дома, возьмите там столовые приборы. Хоть раз поедим из тарелок, а то у нас постоянно котелки». Мы в подвал спустились, и здесь впервые в жизни я увидела закатки. В Советском Союзе в то время закаток не было. Кроме того, там стояло вино в деревянных кадках. Мы попробовали вино и закатки, ничего не было отравлено. А когда поднялись на верхний этаж, в одной из комнат стояла кровать, укрытая очень красивым голубым бархатным покрывалом. Один из солдат мне говорит: «Сестра, давай возьмем тебе это покрывало домой на память!» Но я тут же отказалась. Боже спаси, ничего не надо. Но его все-таки подняли с кровати, и увидели, что там лежит седой немец. Мы в страхе как рванули бегом, добежали до первого этажа, выпрыгнули из окна, а сверху на нас кто-то пианино сбросил. Сами понимаете, что старик один бы его не смог скинуть. Наши ребята в ответ дали очередь из автомата, еще кто-то прибежал на помощь, облазили весь этот дом, но в итоге так никого и ничего не нашли. Как видите, мы трофеи не собирали. Может быть, после нас кто-то и брал. Когда мы ехали по дорогам Польши и Германии, вдоль заборов валялись и подушки, и одеяла, и мешки какие-то. Кто-то это потом собирал. Я ничего не взяла и приехала домой в своих кирзовых сапогах 40-го размера, шинель на мне и вещмешок с собой. Ни одной тряпки не привезла. В целом, на передовой трофеев не брали.

- С особистом не сталкивались?

- Нет, не доводилось. Даже не знаю, был ли он у нас, лично меня никто не трогал.

- Как вас встречало мирное население в Польше и Германии?

- От Польши у меня осталось нехорошее впечатление. Когда мы пришли, поляки нас травили, как каких-то собак. Нам выдали злотые, польские монеты, а на местных рынках продавали очень аппетитные кукурузные лепешки, и домашнее вино. Если кто что-то покупал, человек обратно в часть приходит и вскоре умирает. Затем злотые у нас забрали. Когда мы пошли в костел, когда у полячки жили, зашли, мы же военные, в форме, и все поляки, находившиеся в костеле, кто-то им что-то шепнул, они как один как головы повернули и зашипели прямо как змеи. Мы рванули из костела и бежать. Так что впечатление о Польше у меня неприятное. В Германии же мирное население относилось к нам совершенно нормально. Когда мы уезжали, они даже нам вслед махали руками, как будто провожали. Мирные немцы не были виновны в развязывании войны.

 

Вскоре после окончания Великой Отечественной войны в войсках началась вспышка брюшного тифа. Пришлось побороться с эпидемией. И только через семь месяцев после Победы нам дали товарный вагон, как мы в него вошли, так все время сидя и ехали, по 25-30 человек в вагоне. Но все радовались, что ехали домой. Очень долго безостановочно состав шел, сначала по немецкой земле, потом по польской. В итоге доехали до Бреста, и там поезд остановился. Все-все вышли из вагона и целовали землю со словами: «Здравствуй, Родина! Здравствуй великий Советский Союз!» И каждый кричал: «Мама, я жив!» Вы представляете, какая это была радость?! Это о чем говорит? Что люди преодолели все трудности и добрались до Родины. Что еще надо человеку. Из Бреста мы уже поехали по домам. В Зеленодольск я приехала рано утром, и здесь должна была закончиться моя военная служба. Пошла в военкомат как военнообязанная, и тут военком вместо демобилизации направляет меня в спецгоспиталь для военнопленных немцев, расположенный в нашем городе. Пошла туда работать, но никому из знакомых не говорила, где я служу. Не хотелось отвечать на всякие вопросы. Мне в память врезался один случай. Один из немцев подходит ко мне и говорит: «Сестра, мы знаем, что ты была на фронте, воевала в Германии. Скажи, как там наша родина, сильно разбита?» Ну, у меня была в душе ненависть к немцам, но это же военнопленные, и я им ответила, что Германия разбита так же, как наш Советский Союз. Он только покивал головой и молча ушел.

Интервью и лит.обработка:Ю. Трифонов


Читайте также

Был январь 44-го, мы тогда дислоцировались невдалеке от Великих Лук. В назначенное время прибыл на командный пункт полка. Там находились замполит, помощник начальника штаба, другие офицеры. Замполит торжественно вручил мне партийный билет, окружающие поздравили, после чего я покинул землянку. Отошел метров на сто пятьдесят,...
Читать дальше

Война еще не кончилась. Весна, солнце. Пришла с ночного дежурства, занимаюсь стиркой халата, еще не отдыхала. Прибегает кто-то из медсестер:"Тоня, тебя вызывает начальник госпиталя !". Спешно бегу! Около санпропускника стоят автобусы "под парами", а на земле .... - носилки с ранеными. Оказывается - спешная эвакуация и...
Читать дальше

И тут командарм набрал по телефону нашего комдива: полковника Владимира Евсеевича Сорокина. Тот рапортует, что танки давят, мы не можем их остановить. Шумилов ответил, что надо держаться, чтобы прикрыть отступление всей армии. Мы оборонялись до последнего. Почти все наши солдаты и командиры погибло в окопах. Мы не убежали....
Читать дальше

Мы смотрели друг на друга. Я опомнилась, сказала:. "Ком нахауз!" (пошли домой). Немцы ответили: "Ком наха-уз, Гитлер капут, капут." Я поднялась на бруствер, встала в рост, взяла платок белый в руки. Смотрю - они вылезают из окопа за мной

Читать дальше

При мне матом не ругались на фронте. Это обычные рядовые солдаты а ни какая-нибудь там интеллигенция. Романов на войне не было.



















Читать дальше

Схватка была ожесточенной и упорной чтобы правдиво описать се надо быть писателем - я никогда не видела столько раненых и убитых. В воздухе стоял непрерывный стон перебиваемый пронзительными криками.

Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты