Лесин Григорий Исаакович

Опубликовано 03 мая 2010 года

10954 0

Г.Л. - Родился 8/8/1920 года в Белоруссии, в городе Витебске.

Мой отец, Исаак Гиршевич Лесин, 1879 г.р., окончил на рубеже веков коммерческое училище и до революции был арендатором озёр, а после нее, был небогатым торговцем рыбой. Умер он в 1938 году. Мама, Либа Лосева, была на десять лет младше отца, родом из города Велижа Смоленской губернии. Кроме меня в нашей семье росли: младший брат Яков, 1923 г.р. и сестра Циля 1926 г.р. Мама, мои брат и сестра трагически погибли в оккупированном немцами Витебске в 1941 году...

В 1928 году моего отца репрессировали, как "буржуазный элемент" - " нэпмана".

Наш дом, доставшийся в наследство от деда, располагался напротив Витебской тюрьмы, и я иногда видел отца в окне за решётками. Позже эти окна наглухо закрыли щитами. Вскоре после ареста отца в наш дом явились "исполнители", описали дом и все имущество, и мою маму с тремя детьми просто выкинули на улицу.

Такая она была "добрая",... Советская власть...

Мы сняли угол в полуразрушенном доме недалеко от тюрьмы, в которой сидел отец.

В 1928 году я пошел в 1-й класс и русскую грамоту я освоил, когда стал писать отцу письма в заключение. Чтобы наша семья не умерла с голоду, мать отнесла в "Торгсин" (Это сокращениие от слов: "торговля с иностранцами") обручальные кольца и золотой браслет, за который нам дали мешок муки и небольшой мешочек крупы. Я до сих пор не забуду, как мы с мамой тянули эти мешки на санках, чтобы быстрее накормить младших детей. Постоянно из ворот тюрьмы, как говорили в народе, "гнали этапы" арестованных на восток, все население из каких-то источников заранее узнавало, когда будут выводить очередной этап, и мы стояли в толпе, ожидая увидеть отца в колонне арестантов. Но свой срок - "два года тюремного заключения" отец отбыл в Витебске, и когда вышел на волю, то рассказывал, что в камеры набивали столько арестованных людей, что возможно было только стоять, ни лечь, ни сесть. В школе, я, как и некоторые другие ученики, числились людьми второго сорта, как дети "лишенцев" (сейчас даже такого термина нет), а с таким "клеймом" в то время мне не полагались новые учебники (только "со вторых рук"), тетради и карандаши я получал в классе в последнюю очередь.

Мать устроилась чернорабочей на фабрику, "Знамя индустриализация", а отец после освобождения пошел трудиться рабочим на металлический завод имени Коминтерна, но это его не спасло от повторного ареста в 1932 году, "шили" ему антисоветскую деятельность. Отец снова провел несколько месяцев в тюрьме, но был освобожден в зале суда "за отсутствием состава преступления".

Отец все равно продолжал лояльно относиться к Советской власти, но лично Сталина люто ненавидел, называл его подлецом и бандитом, и часто мне говорил: "Ты еще увидишь, сынок, как этот бандит свернет себе шею". Жаль, что этого момента он так и не дождался. Слишком долго пришлось бы ждать...

В школе я учился не особо прилежно, вместо уроков приходилось стоять в очередях за хлебом, крупой, керосином, дровами и другими необходимыми вещами, где очень активные очередники мелом или карандашами на одежде, или открытых участках тела писали порядковый номер в очереди. Закончил школу-семилетку, хотел идти работать, но родители настояли , чтобы я продолжил учиться. Для того чтобы сочетать то и другое, я поступил на Рабфак (рабочий факультет), при Витебском медицинском институте.

В городе было два рабфака, один при мединституте, другой назывался - "рабфак связи". Занятия на рабфаке проходили в вечерние часы, и полный курс обучения на рабочем факультете соответствовал 10 классам средней школы.

В городе стояла авибригада под командованием Смушкевича, героя Испании, и я, как и многие мои сверстники, мечтал стать летчиком. Я занимался в Витебском аэроклубе, где проходил курс обучения полетам на У-2. К нам в аэроклуб приехал так называемый "вербовщик" из Борисоглебского авиаучилища, готовившего истребителей, и я подал заявление и анкету для поступления в это училище. Почти все лето ждал вызова.

Как-то в середине августа встретил своего близкого друга и сокурсника по медрабфаку, и он мне сказал, что почти весь наш курс поступает в мединститут, список автоматически передали в деканат, и они уже сдают приемные экзамены. Вернулся домой, а меня уже ждет официальное письмо из Борисоглебска, в котором было написано "...решением мандатной комиссии вам отказано в приеме...". А я по своей молодости и наивности еще на что-то надеялся, но на что можно было рассчитывать, если я в анкете честно написал, что мой отец был осужден и отбывал срок в тюрьме... Пошел в мединститут, все мои сокурсники по рабфаку уже сдали по три экзамена, и в деканате мне сказали: "Если преподаватели будут согласны экзаменовать вас отдельно, то мы не возражаем допустить вас к экзаменам". Всего надо было сдать шесть или семь экзаменов, которые я успешно прошел и был зачислен студентом на 1-й курс.

Витебский медицинский институт был создан только в 1934 году и наш набор студентов был четвертым со дня основания института. В нашем наборе было всего 120 студентов. Как правило, студенты мединститутов страны получали отсрочку от призыва ("бронь") - в Красную Армию до окончания ВУЗа. К началу войну я заканчивал 3-й курс и о том, что может быть война, тем более с немцами, никто в моем окружении серьезно не думал, несмотря на то, что в прессе и по радио уже передавали ноты протеста о нарушении самолетами Германии воздушного пространства СССР.

Всевозможные лекторы и пропагандисты из обкома, горкома и других организаций в один голос твердили о нерушимой дружбе Советского Союза с Германией, и что главный противник, желающий нас столкнуть лбами и ввергнуть в войну - Англия, оплот мировой буржуазии. Для меня лично, начало войны явилось серьезным потрясением.

Г.К. - Расскажите подробнее, что происходило с Вами, и что творилось в Витебске в первые дни войны.

Г.Л. - Утром двадцать второго июня меня разбудила мама и сказала, что на нашей улице идут разговоры о какой-то войне Наскоро одевшись, я вышел на улицу. Стояла какая-то жуткая, особая тишина, то тут, то там шептались между собой маленькие скопления людей, одни говорили, что немцы уже бомбили Минск, Киев, Москву, а другие утверждали, что наши уже перешли границу, хорошо "всыпали" немцам, и те бегут без оглядки от наших границ. Радио периодически передавало бравурные марши или молчало. Никто ничего толком не знал, но все задавали один и тот же вопрос: как понимать заявление ТАСС от четырнадцатого числа, какая может быть после этого война? Но после выступления по радио Молотова, стало ясно, что война это уже не слухи, а реальность. Высоко в небе непривычно натужно гудели моторы пролетавших самолетов. Витебск еще не подвергался бомбежкам, война казалась где-то очень далеко от нас, и вообще думалось, что это не война, а какое-то недоразумение, которое скоро кончится.

23-го или 24-го июня пошли первые слухи - немцы бомбили вокзал - есть убитые и раненые. Появились первые беженцы, в основном это были жены и дети командиров Красной Армии, из Прибалтики. Почти все они были полураздетыми, без домашнего скарба, рассказывали, какие тяжкие испытания перенесли во время своего бегства.

Их старались успокоить, кто сколько мог давал им деньги, кормили, приглашали в гости на ночлег, всячески пытались помочь. В последующие дни поток беженцев все возрастал и увеличивался, но они почти не задерживались в городе, узнавали дорогу на восток и продолжали идти. В институте ходили разговоры о формировании проректором Фещенко партизанского отряда, но толком никто ничего не знал. Секретарь комитета комсомола института объявил, что в городе формируется истребительный отряд и комсомольцы могут добровольно вступить в его ряды. (Кстати, в этом отряде был Ефим Гольбрайх, с которым вы уже делали интервью.) Этот отряд формировался в клубе фабрики имени К. Цеткин. Я и еще несколько студентов пошли в этот клуб. Там уже было полно молодежи из разных заводов, фабрик и учебных заведений.

 

 

Наш командир взвода, такой же студент, как и мы, долго и нудно стал объяснять задачу "истребителей" (или как их потом стали называть - "ястребков") - охранять различные объекты в городе, вылавливать шпионов, диверсантов и провокаторов, следить за светомаскировкой, и так далее. Нам выдали какие-то допотопные пятизарядные винтовки, образца "конца 19-го века". Как выглядят немецкие " шпионы" и диверсанты - каждый "истребитель" решал сам. Образы "вражеских лазутчиков" в нашем понимании и сознании сложились в основном из кинофильмов и литературных произведений того времени. Помню, как в первые дни патруль "ястребков" привел в штаб истребительного батальона "немецкого шпиона", задержанного на улице, и доложил , что пойман заброшенный в наш тыл немецкий агент. Этот задержанный человек возмущался на чистейшем русском языке, кричал, что он еврей, а не немец, и только после того как один из пришедших "ястребков" в нем опознал своего институтского преподавателя, его отпустили (а ведь горячке спокойно могли и "шлепнуть"), а над слишком бдительными и ретивыми "ястребками" долго посмеивались... Меня назначили командиром отделения, я взял всех на учет и выдал каждому "ястребку" патроны. Объектом для круглосуточной охраны была почта на улице Ленина, потом нас перебросили на охрану нового моста через Двину, а затем - железнодорожного вокзала. Но до вокзала мы не дошли, по пути нам изменили задание, и послали на военный аэродром во внешнюю охрану, по периметру летного поля.

Мой пост находился на самом краю аэродрома, рядом ни живой души, и хотя ночи были светлыми и короткими, за каждым деревом, кустом или столбом мерещился крадущийся противник... Постепенно наш истребительный батальон стал " таять на глазах", началось дезертирство. За время своей "службы" в истребительном батальоне я несколько раз выбирался домой, прибегу, посмотрю на всех, и опять убегаю назад в отряд. Дома мы обсуждали сложившееся положение, но ничего определенного не предпринимали.

Многие уже стали покидать город, на нашей улице стало меньше соседей.

Брат Яша мне говорил, что его завод уже начал эвакуацию, и ему предложили уехать вместе с заводом, но пока он тоже назначен в какую-то команду по охране заводского имущества. Посоветовать что-то дельное маме я по своей неопытности не мог, да и не верил, что немцы возьмут город. Девятого или десятого июля я смог вырваться из своего подразделения и забежал домой, где застал только Яшу, мама еще ходила на работу а сестра Циля была у подруги. Наскоро поговорив с братом и, не дождавшись, мамы и сестры, я стал собираться обратно в свой уцелевший отрядик, так как командир сказал, чтобы я быстро возвращался. Я оставил дома все свои документы и фотографии, которые таскал с собой, взял только паспорт и свидетельство об отсрочке от призыва, а за остальными документами думал зайти в другой раз. Крепко обнялся с братом, мы прощались с ним долго, словно предчувствовали, что видимся в последний раз...

Я попросил у Яши папиросы, он отдал мне свою пачку папирос "Крым", коробочку от которых я потом хранил как память и пронес с собой по всем фронтовым дорогам...

Мы постояли еще немного, и я, нехотя, стал отходить. Яков стоял на крыльце и смотрел мне вслед. Я еще несколько раз оглянулся, потом завернул за угол..., и с этого дня началась наша общая трагедия.. Ночью остатки нашего истребительного отряда куда-то направляли, где-то останавливали, и даже я, коренной витебчанин, не смог сориентироваться и понять, в каком же районе города мы находимся.

От отступающих красноармейцев я узнал, что Витебск сдан, мой район и все прилегающие к нему улицы уже находятся в немецких руках... А сколько людей не успели уйти из города... Ведь радиопропаганда ежедневно вещала, что все, кто самовольно покидает город, являются дезертирами и паникерами, и с ними надо вести беспощадную борьбу..., и так далее, в таком же духе. Находились и такие, которые убеждали соседей, что немцы самый культурный народ в Европе и, поэтому, с ними тоже можно жить, да и немецкие рабочие и крестьяне никогда не допустят издевательств над нашим народом, ведь они "наши братья в борьбе с мировым капитализмом".

Особенно преуспел в такого рода "пропаганде" наш сосед, директор книжного магазина Свинкин, который все время сыпал именами: Гете, Гейне, Бетховен, называл и других, выдающихся немцев, мол, не верьте советской агитации, немцы нам плохого ничего не сделают. Этот Свинкин половину улицы сагитировал остаться в оккупации...

В итоге сам погиб и других погубил...

А по Смоленской дороге шли и ехали отступающие войска, и вперемешку с ними шли несчастные беженцы с нехитрым скарбом. Тщетно я искал среди них своих родных или хотя бы знакомых, от которых я мог бы хоть что-нибудь узнать о судьбе своей семьи.

Я был в каком-то страшном состоянии... Те, кто шел на восток рядом со мной, находились на грани срыва. Непрерывные бомбежки... Немецкие самолеты буквально "утюжили" дорогу, после очередной порции сброшенных на наши головы бомб, самолеты косили людей пулеметным огнем, не разбирая, где гражданские беженцы, а где красноармейская колонна. Люди разбегались по сторонам и ложились, кто в канаву, кто просто в поле, убитые оставались там, где их настигла смерть, раненых никто не опекал, уцелевшие были в шоке... Вслух говорили: "Как же так? До войны шумели: наша авиация летает быстрее, выше и дальше всех, а где она сейчас? Почему ее не видно?"...

Не могу забыть до сих пор эпизод, который стоит перед глазами - после одной из бомбежек я увидел на дороге армейскую повозку, рядом с которой лежала убитая лошадь, а другая лошадь, без одной ноги, стояла на трех ногах, и совершенно натурально плакала. Впервые в жизни, я увидел, как плачет лошадь, с ее больших глаз текли слезы. На повозке, перевалившись через ее борт, висел окровавленный труп красноармейца. Немного поодаль лежала убитая женщина с мертвым ребенком и еще несколько убитых гражданских. Я стоял в оцепенении и не мог сдвинуться с места, даже услышав очередной отчаянный крик "Воздух!!!". Вдруг я увидел своего одноклассника и однокурсника, близкого друга Семена Розеблюма, мы кинулись друг другу навстречу и так обрадовались, что нашли один другого, что даже не знали, с чего начать разговор, хотя виделись с ним всего пару недель тому назад. Семен подтвердил, что Витебск полностью в немецких руках, об этом говорили и командиры отходящих частей.

Но я все же надеялся, что мои родные успели уйти от немцев, уехали на эшелонах, стоявших на станции. Беженцы из Прибалтики, идущие с нами в одной колонне, говорили, что когда они уходили со своих родных мест, то в них стреляли местные жители, казавшиеся до войны порядочными гражданами, а на самом деле оказавшиеся "оборотнями" - фашистскими прихвостнями. Мне не хотелось думать, что среди витебчан могут найтись такие предатели, да как оказалось - нашлось, и немало...

Пошли с Семеном вдвоем дальше на Смоленск, миновали станцию Лиозно, забитую беженцами и эшелонами с каким-то заводским оборудованием. Станцию беспрерывно бомбили. Крупных армейских заслонов на дорогах, как таковых, мы нигде не видели, хотя нас несколько раз останавливали милицейские и армейские патрули, видимо, молодые парни в гражданской одежде с нелепыми "старорежимными" винтовками за спиной и с противогазными сумками набитыми патронами вызывали у патрулей недоумение, не дезертиры ли?, но наши свидетельства об отсрочке от призыва выручали, нас сразу пропускали. Мы искали возможность присоединиться к какой-нибудь воинской части, но в первые дни у нас ничего не получалось, от нас просто отмахивались.

Неожиданно, по пути, к нам подошли два летчика, лейтенанты, одетые в новую форму. Мы обрадовались таким попутчикам, хотя парадная форма ВВС в смоленском лесу нас немного смутила. Один из них попросил у меня винтовку, мол, интересно посмотреть.

Он повертел ее в руках, щелкнул затвором, и перед тем, как возвратить ее мне, сказал, что эти винтовки очень давно стояли на вооружении английской армии.

 

 

И действительно, винтовка была не похожа на "трехлинейку", она был длиннее, тяжелее, с длинным штыком и большего калибра. Затем наши дороги разошлись, лейтенанты почему-то пошли на запад, в сторону Витебска, а мы с Розенблюмом на Смоленск.

Тогда, по неопытности, мы не могли заподозрить в этих в двух странных здоровых молодых парнях в новом командирском обмундировании ВВС тех людей, кого немцы забрасывали в наш тыл, чтобы сеять панику и совершать диверсии, но позже, когда пришлось не раз оказаться в подобной ситуации, мы уже стали бдительнее и разбочивее, тем более нам уже многое объяснили кадровые красноармейцы. Страх перед немецкими диверсантами, перед окружением, прочно засел у многих, кто шел на восток.

Всех, и беженцев, и красноармейцев, интересовали только две проблемы: безопасный проход на восток и где чего-нибудь поесть? В Рудне нам удалось раздобыть батон голландского сыра, и только тут мы вспомнили, что голодные, как волки.

Немецкие летчики, понимая, что им ничего не угрожает, буквально "ходили по головам" на бреющем полете, поливали огнем дорогу. От отчаяния некоторые красноармейцы и командиры пытались стрелять по самолетам из винтовок и пистолетов. На обочинах и прямо на дороге оставались тела убитых, но уцелевшие, не останавливаясь, продолжали движение... Только один раз мы увидели, как три наших истребителя вступили в воздушную схватку с десятком немецких "мессершмитов", один из наших самолетов загорелся, летчик выбросился с парашютом, но немецкий летчик стал добивать его в воздухе, поджег его парашют и наш пилот камнем полетел к земле. Вдруг, началась паника, неизвестно откуда поползли слухи, что мы уже окружены, впереди нас - то ли немецкие парашютисты, то ли мотоциклисты. Истинной обстановки не знал никто.

Страх оказаться в окружении был настолько силен, что даже парализовал здравый смысл. Некоторые командиры, особенно "энкэвэдешники", просили, чтобы их подстригли под "нулевку", как стригли простых красноармейцев, снимали с себя форму и переодевались в гражданскую одежду, которую можно было подобрать. Случайно мы оказались в расположении 85-го стрелкового полка. 100-й стрелковой дивизии, где нас накормили и приютили. Мог ли я тогда предположить, что через пять лет снова окажусь в этом полку, но уже не в качестве "приблудившегося штатского", а в должности начальника медицинской службы этого полка, называвшегося уже 1-м гвардейским Венским Краснознаменным ордена Суворова механизированным полком.

Но это случилось много позже, а тогда, в июле 1941 года, мы оказались в полку на положении "нахлебников", не то рядовые, не то "вольноопределяющиеся".

Под Ярцевым, на рассвете, мне пришлось принимать участие в уничтожении парашютистов. Стрелял я еще до войны неплохо, а тут старался особенно вести точный огонь, тщательно целился. Парашютисты, еще не приземлившись, с воздуха били по земле автоматными очередями... После этого боя командир сказал нам, чтобы мы мелкими группами уходили самостоятельно и не подвергали себя опасности. Целые сутки мы кружили по большому лесу, измученные и голодные, оказались на какой-то опушке.

Уже засыпая, в полудреме, мы услышали гул голосов, как будто сразу говорили много людей. Очнувшись, явственно услышали немецкую речь. По просеке шла большая группа немцев, они громко разговаривали, смеялись. Стоило кому-нибудь из них сделать пару шагов в сторону... и мы были бы обнаружены. Я шепнул Семену, а тот соседу, что если на нас наткнутся, будем отстреливаться, в темноте немцы не разберутся, сколько нас здесь, может, и отобьемся. На этот раз пронесло. Мы решили идти в том же направлении, куда ушли немцы. Прошли километров пять-шесть, увидели впереди большое зарево пожара и решили, что в этом направлении идти бессмысленно, там точно немцы. Лесная тропинка вывела нас к небольшой деревушке, но сразу заходить мы туда не решились, а вдруг там немцы? Утром увидели, как в нашу сторону мальчишка лет 10-12 гонит теленка, и когда он поравнялся с нами, мы его окликнули, спросили, есть ли немцы в деревне. Мальчишка ответил, что пока нет, показал нам дорогу на Смоленск, и сказал, что пожар, который мы наблюдали, случился в Красном Бору, там горят какие-то склады.

В Смоленск мы прошли по указанной дороге...

Г.К. - Вы вышли из окружения в Смоленск. Как выглядел город?

Что происходило с Вами дальше?

Г.Л. - Смоленск был еще в наших руках, в самом городе находилось немало частей, располагались многочисленные госпиталя и тыловые подразделения. На улицах была какая-то предгрозовая обстановка. Мы решили пойти в военкомат, но здание военкомата просто было осаждено народом. Пробиться к какому-нибудь начальнику стоило больших трудов, нам удалось попасть к заместителю горвоенкома, который, повертев в руках наши "свидетельства об отсрочке", предложил нам подождать, позвонил кому-то и сказал, что у него есть медики. Через несколько минут к нам подошел военврач 2-го ранга и представился: " Военврач Магидсон, я из 432-го Окружного военного госпиталя, отходим из Минска, стоим здесь неподалеку. Мне нужны люди. Предлагаю вам пойти со мной". Так мы познакомились с начальником одного из отделений госпиталя, который приехал в военкомат за пополнением.

Когда мы прибыли с ним в расположение госпиталя, то увидели перед собой "цыганский табор", в беспорядке стояли автомашины, на земле валялось медицинское имущество, но было развернуто несколько санитарных палаток, и, главное, для нас, голодных, под "полными парами" стояли две полевые кухни, откуда шли вкусные запахи. Магидсон представил нас начальнику госпиталя, военврачу 1-го ранга Рутковскому. Зачислили нас на должности "медсестер". Мы обрадовались такому назначению - наступила хоть какая-то определенность в нашей судьбе. Наконец мы "прибились к берегу". Шел 20-й день войны... Госпиталь начал передислокацию в Вязьму. На нашем пути оказалась, ставшая впоследствии знаменитой, "Соловьёвская переправа". Кто на ней побывал, тот уже никогда не забудет, что там происходило. Территория, прилегающая к переправе, была под завязку забита людьми и техникой. Все в напряжении ждали, пока саперы восстановят настил моста. На рассвете несколько эскадрилий "Юнкерсов" и "Хенкелей" одна за другой начали бомбить этот район и мост. Переправа не имела зенитного прикрытия, а о нашей авиации тогда и речи не было. Весь этот кошмар, с небольшими перерывами, длился несколько часов подряд. Трудно сказать, сколько здесь было потерь.

В этом месте, где казалось "яблоку негде упасть", образовалась одна сплошная гигантская мишень, промахнуться невозможно было, но, как ни странно, в личном составе госпиталя потери были небольшие. Уходя от этого кошмара, я, Семен и еще несколько госпитальных работников, вместе с толпой кинулись врассыпную от переправы, и выше по течению реки мы обнаружили захудалый мостик, и где по нему, а где и по горло в воде, перебрались на противоположный берег...

Основная группа госпиталя, в итоге, все же смогла переправиться через реку, и, подобрав разбредшихся сотрудников, направилась к Дорогобужу. Затем продолжили путь на Вязьму, в которой уже были размещены несколько работавших ППГ (полевых передвижных госпиталей) и ЭГ (эвакогоспиталей).

Наш госпиталь сразу включился в работу и через короткое время был заполнен.

Часть раненых было решено отправить автоколонной в Можайск, и меня, и еще несколько человек, отправили сопровождать эту колонну с ранеными. Но в Можайске раненых у нас не приняли, я как старший колонны, просто устал препираться с местными "эвакуаторами", и нам приказали следовать дальше в Москву, в Лефортово, гда находился ГВГ КА (Главный военный госпиталь). Мы поменяли раненым повязки, всех напоили и накормили и "взяли курс на Москву", по дороге нас несколько раз останавливали на КПП, и только ночью мы добрались до столицы. Это было 20 июля 1941 года мы стали свидетелями первого ночного налета на Москву... По возвращению, начальник госпиталя Рутковский объявил о полученном приказе на передислокацию госпиталя в Красноуфимск. Мы с Семеном пошли к начальнику и к комиссару госпиталя, и попросили направить нас в какую-либо часть, на передовую, на что военврач 1-го ранга Рутковский резонно заметил: " На вашу долю войны еще хватит, она не завтра кончится, еще навоюетесь". Как в воду смотрел... Госпиталь погрузился в эшелон, и мы поехали вглубь страны. Прибыли на место дней через десять и стали разгружаться.

 

 

Для госпиталя было отведено здание, то ли школы, то ли какого-то учреждения.

Но нам не довелось здесь работать. Где-то в середине августа нас вызвал начальник и сказал, что мы, как студенты мединститута должны быть откомандированы в Свердловский медицинский институт для завершения своего образования, и добавил, что это постановление правительства, и отменить его никто не может. Жаль было расставаться, но приказ есть приказ. Мы попрощались с товарищами по госпиталю и отправились в Свердловск, навстречу нашей "новой-старой" студенческой жизни.

В Свердловске, после долгих распросов, нашли главный корпус мединститута, и увидели толпу парней и девушек, среди которых выделялись некоторые в военной форме.

Мы с Семеном тоже были в военной форме, в петлицах по "три кубика" - звание старшего военфельдшера (но кто, когда и каким номерным приказом присвоил нам это звание? - мы так и не знали, просто в 432-м госпитале при зачислении нас в состав Рутковский приказал, чтобы мы теперь носили по "три кубика"). В ректорате института рассмотрели наши документы и зачислили нас студентами 4-го курса.

Г.К. - Приказ или, вернее сказать, "Постановление правительства" об отзыве студентов-медиков из армии для завершения учебы в институтах, как-то обсуждался в Вашей среде?

Г.Л. - Это постановление было целесообразным и рассчитано на перспективу.

С фронта отзывали только тех студентов, которым до окончания учебы оставалось два года. Сколько таких было по стране? Тысячи три, не больше, и вряд-ли такое количество рядовых красноармейцев на фронте могло решить судьбу войны в те дни, а вот нехватка врачей в передовых частях могла решительно повлиять на боеспособность армии. Видимо, взвесив все "за" и "против", в правительстве пришли к такому решению, по моему мнению - вполне разумному. В сентябре мы начали учиться на 4-м курсе, за восемь месяцев прошли 2 курса обучения и уже в мае 1942 получили звания военврачей и нас распределили по частям. Например, пятикурсников, выпустили из института в армию уже в декабре 1941 года, все сроки обучения были сокращены до возможного минимума.

Наше поколение - "ускоренный курс мединститута" - имело свое название - "зауряд-врачи", и во время войны именно молодые военврачи оказались в передовых частях и каждый из нас в меру своих сил и возможностей внес свой посильный вклад .

Г.К. - Понятно. А как решались бытовые проблемы в голодающем тылу?

Прибывает молодой парень в летнем обмундировании в холодный Свердловск, как морозную зиму то пережили? Чем питались?

Г.Л. - Крыша над головой была - место в общежитие. В комнатки предназначеные на 2-3 человека заселяли по 5-6. Студентам полагался хлеб по карточке - 600 грамм в сутки, в институте работала столовая, в которой всегда было многолюдно, где было первое и второе блюдо и неизменный кисель или компот. Стоило это недорого. Все студенты как-то "крутились", чтобы не оголодать, и как-то облегчить свое материальное положение. Вскоре меня и моего друга Семена, по нашей просьбе направили на работу в один из многочисленных свердловских эвакогоспиталей, на должность "медсестер". Дежурить нужно было в вечернее и ночное время - это нас устраивало. Дежурства были беспокойными, спать не удавалось, всю ночь приходилось курсировать из палаты в палату. Раненые звали нас на помощь беспрерывно - для того чтобы поменять повязку на ране, остановить кровотечение, дать обезболивающее и так далее, а утром нужно было бежать на занятия в институт. Вскоре нас хорошо знали раненые и персонал. Повара в госпитале немного нас подкармливали, раненые делились со мной папиросами или махоркой. В ту осень холода в Свердловске наступили рано, а в ноябре уже стояли лютые морозы, а я, как был в летней гимнастерке, так в ней меня морозы и "прихватили". Заведующий госпитальным вещевым складом, Иван Павлович, пожилой, добрый человек, выдал мне тонкую курсантскую шинель "на рыбьем меху", сапоги "б/у" и буденовку, все это осталось от умерших в госпитале. Но это было спасение. Другой одежды достать я не мог. Но все равно, когда ударили морозы под сорок градусов, в таком "обмундировании" можно было передвигаться только "поэтапно", по дороге в институт или на работу в госпиталь, двигался перебежками, от магазина до магазина, или до какого-нибудь учреждения, где можно было немного отогреться, а потом бежал дальше, преодолевая очередной участок пути. В самом Свердловске было тогда еще не очень голодно, до конца января 1942 года в городе были открыты блинные, а в магазинах свободно, не по карточкам, по "определенному весу в одни руки" продавали муку или готовое тесто, из которых студенты готовили себе затируху. Очереди за мукой стояли длинющие, но тех, кто был в красноармейской форме, старались пропускать вне очереди. Иногда удавалось достать картошку. Одним словом - "крутились". У нас в общежитии был один студент-младшекурсник, одессит, для которого не существовало никаких препятствий, он где-то умудрился раздобыть пропуск в ресторан гостиницы "Урал" и как-то мне предложил с этим пропуском сходить в ресторан пообедать. Тогда это было равносильно попаданию в рай. В этом ресторане питались "избранные" - местная номенклатура и весь "бомонд", эвакуированный из других городов, там можно было увидеть популярных артистов театра, кино, известных музыкантов, ведь в Свердловск эвакуировались театры, киностудии, филармонии и так далее. Обед состоял из трех полноценных блюд (не чета студенческой столовой). Когда с этим пропуском я пришел в ресторан, то на меня присутствующие смотрели с изумлением, мол, как здесь солдатик оказался, к какой "элите" относится? Но даже видавшие виды церберы - швейцары, глядя на этот пропуск, не смели препятствовать на входе. Сходил я в ресторан, посмотрел, как "голодают" сильные мира сего, и дальше пропуск перекочевал к следующему студенту.

В Свердловске было холодно, но не очень голодно. Работали театры, местные и эвакуированные, особенной популярностью пользовался театр оперетты, так в антракте в буфетах можно было купить бутерброды с колбасой, сыром, икрой и даже выпить пива...

Г.К. - С бытовыми вопросами разобрались. Но чему можно было обучить студентов за восемь месяцев, если за этот период они были обязаны пройти два курса обучения?

Ведь готовили врачей для фронта, так как за такой короткий период студенты успевали освоить, скажем, основные "постулаты" военно- полевой хирургии, "набить руку" на операциях?

Г.Л. - Мне представляется, что на Ваш вопрос вразумительного ответа, наверное, не дали бы в то время, ни ректоры, ни профессора. "Работали наощупь". Сокращали теоретические лекции, больше внимания уделяли чисто практическим вопросам и оставляли в стороне педиатрию, часть дерматологии и тому подобное.

Лекции мы посещали нерегулярно, да и никто от нас этого не требовал, важно было отработать именно практические занятия. Лекции нам читали известные корифеи медицины, профессора Богданов, Лидский, Кушелевский, Пунин, Шефер, Чаклин и другие. Военно-полевую хирургию нам читал профессор Богданов.

Мы "штрихами" изучили основы этапного первичного и хирургического лечения с эвакуацией раненых по назначению, благо, были хорошие учебники Еланского и различные инструкции и наставления по этим вопросам, составленные в ГВМУ.

Мне, например, было легче, чем другим. Во время работы в госпитале ведущий хирург, молодая женщина, до войны работавшая гинекологом, часто брала меня в операционную, и я ассистировал на операциях. Она плохо выносила запах гнойных ран, и в гнойную перевязочную посылала меня, так что хирургическую обработку ран в более-менее приличном объеме я освоил, работая в госпитале.

Врачей выпускали из института без воинских званий, их присваивали через некоторое время. Первое звание было - военврач 3-го ранга.

 

 

Г.К. - Когда состоялся выпуск военврачей из Свердловского мединститута?

Г.Л. - Наш выпуск состоялся в конце мая 1942 года. Перед завершением учебы, согласно какому-то существующему в то время положению, нужно было уплатить за учебу, но сделать это почти никто из нас не мог. Исключения из правил не было, и "неплательщикам" стали угрожать задержкой в выдачи дипломов, но эта угроза помогала мало. Тогда мне и Семену помогла одна добрая душа, декан лечебного факультета профессор Зетель-Коган, не знаю за какие "заслуги", но она уплатила за нас требуемую сумму (по-моему, 300 рублей), и мы ей были очень благодарны. С Семеном договорились, что как только получим первое денежное содержание, вернем ей долг, что мы и сделали, когда уже были на фронте, но получила профессор эти деньги или нет, я так и не узнал, потом говорили, что профессор Зетель-Коган умерла во время войны...

Выпускной вечер был устроен по старым традициям, был алгоколь, в студенческой столовой напекли блинов, а местные уральцы приготовили и принесли пельмени.

После торжественной части был праздничный ужин и танцы, а на следующее утро, попрощавшись с товарищами (которых, я, кстати, кроме Семена Розенблюма, ни разу больше не встретил, ни во время войны, ни после нее), я отправился в военкомат.

Получил назначение на должность командира 30-й ОДР, впервые надел настоящую комсоставскую форму, мне выдали документы на звание военврача 3-го ранга (с гордостью прикрепил по одной "шпале" в петлицы), и я направился в свою роту.

Но когда я понял, в какую часть меня назначили, то воспринял это, как минимум, как личное оскорбление.

Г.К. - Почему?

Г.Л. - Я был уверен, что получу назначение в какую-нибудь боевую часть, а тут меня отправляют в тыл, в окрестности Свердловска, во вновь формируемую 30-ую ОДР (эта аббревиатура ОДР расшифровывалась так - "обмывочно-дезинфекционная рота".)

Прибыл на место, во дворе стоят несколько автодушевых и автодезкамер, вокруг которых суетились солдаты пожилого возраста и несколько женщин в военной форме. Писарь роты, который по возрасту годился мне чуть ли не в дедушки, открыл рот от удивления, когда увидел, что командиром к ним прислали "почти мальчишку".

До моего появления в ОДР командовал ею политрук Данилов добрый человек, лет 45 от роду. В роте служили хорошие люди, почти все пожилого возраста, отношения между Даниловым и подчиненными были не строго уставные. Служба в этой роте была мне не по душе, я хотел на фронт. Прошли всего недели две, как в один прекрасный день в расположение роты прибыл незнакомый мне военврач 2-го ранга и без лишней дипломатии объявил мне, что на должность командира этой роты назначен он, а мне следует явиться в Военно-санитарное управление Уральского ВО, что я и сделал.

После соблюдения положенных формальностей, в ВМО мне вручили предписание: прибыть на должность командира медицинского взвода медицинской роты 4-й Истребительной дивизии (если сравнивать эту должность с гражданской, то она соответствовала заведующему хирургическим отделением) .

Я обрадовался, понимая, что теперь буду заниматься непосредственно практической хирургией на ее передовом этапе, это было очень почетно. Дивизия формировалась в Тюмени, и когда вечером я сел в Свердловске на поезд, то со мной в одном купе оказался мой непосредственный начальник, военврач 2-го ранга Алексей Николаевич Солдатенко. (С ним меня судьба сводила на фронте и много раз после войны)...

Прибыли в Тюмень, части дивизии формировались в разных районах и мне приходилось мотаться по отдаленным местам, при этом еще выкраивать время, для того чтобы в местной больнице и в прозекторской, отрабатывать методику оперативного вмешательства. Через некоторое время в хирургический взвод прибыл еще один, более опытный врач, и мне стало легче.

Г.К. - А что эта была за дивизия? Первый раз сталкиваюсь с таким названием - "Истребительная", когда речь идет о стрелковой части.

Г.Л. - Это были первые стрелковые "противотанковые дивизии" в Красной Армии.

Наша 4-я дивизия состояла из трех стрелковых бригад, каждая из которых имела в составе в составе три батальона "истребителей танков" и несколько других подразделений. После недолгого формирования дивизию погрузили в эшелоны и "по зеленой улице", фактически без остановок, беспрепятственно, отправили на запад, за считанные дни дивизия добралась до Москвы и выгрузилась в Алабино.

Затем, в связи с тяжелой обстановкой на фронтах, наши бригады ушли по различным фронтам, а штаб и управление дивизии через некоторое время погрузили в эшелоны и направили в южном направлении. Мы думали, что нас отправляют под Сталинград.

На станции Владимировка, совсем близко от Сталинграда, наш эшелон, и составы, стоящие на соседних путях, сильно бомбили. Во время бомбежек мы уходили в степь, и однажды, когда вернулись к поезду после очередного налета, увидели, что на соседним пути лежал на боку горящий вагон, а вокруг него валялись пачки денег в крупных купюрах. Никто не посмел наклониться и взять хоть одну банкноту.

После короткой остановки эшелоны последовали дальше на юг, Сталинград остался в стороне и позади, мы стали недоумевать, куда везут? Зачем?

Прибыли в Астрахань - погрузка на пароход "Валерий Чкалов". Здесь нас тоже пыталась бомбить авиация противника, но ни одна из бомб не достигла целей, а вот рыбы после бомбежки у нас появилось много. В следующий налет немцы нанесли удар по нефтехранилищу, стали взрываться баки, и горящая нефть или бензин, стекали в Волгу прямо к месту стоянки нашего "Чкалова". Мы оказались в западне, в огненом кольце, это было жутким зрелищем - "горящая река", и только когда нефть выгорела, наш "Валерий Чкалов" в сопровождении двух эсминцев " Зюйд" и "Меридиан" вышел из устья Волги в Каспийское море и взял курс на Махачкалу, в которую не заходили. Там в 58-й армии среди личного состава были зарегистрированы заболевания холерой.

Шли в шторм, многие страдали морской болезнью. Наконец мы прибыли в Баку.

Никто не мог вразумительно объяснить, почему личный состав штаба и управления дивизии был переброшен из Подмосковья на Юг, без своих боевых частей.

Г.К. - Когда стало ясно, в чем была причина подобной переброски?

Г.Л. - Нас разместили в Баку в Сальянских казармах, где ранее дислоцировалось Бакинское пехотное училище. Здесь объявили, что штаб дивизии будет обращен на формирование двух стрелковых курсантских бригад: 163-й и 164-й.

Личный состав бригад состоял, в основном, из курсантов бакинских военных училищ, которым оставалось "пять минут до выпуска". Командный состав был укомплектован кадровыми офицерами из училищ, бывшими командирами учебных курсов, рот и взводов. Поэтому, на сколачивание подразделений ушло мало времени, примерно полтора месяца. Нашим, 1-м батальоном, командовал строевой командир, бывший преподаватель тактики, майор Захарьян. Он знал назубок весь свой личный состав. В подготовительном периоде проводились полевые учения, стрелковая подготовка. Я был назначен командиром медсанвзвода 1-го батальона 164-й стрелковой бригады.

 

 

Наступил день, когда нас подняли "по тревоге" и после недолгих сборов, погрузили в эшелоны. Бои уже шли в районе Нальчика, положение на Кавказе становилось критическим. Выгрузились на станции Беслан и, почти с ходу, ночью были выдвинуты на боевые позиции в районе Чиколы. Никто не успел осмотреться или изучить район, куда мы прибыли, еще не начали окапываться и готовить оборонительные рубежи, как батальоны бригады подверглись жестокой бомбежке. По дороге и по полю через наши боевые порядки откатывались отступающие подразделения и разрозненные группы из разбитых частей 37-й Армии... Такая же участь ожидала и наши курсантские бригады...

Г.К. - Что происходило в эти дни?

Г.Л. - Немцы не стали лезть на рожон на курсантские бригады, и просто пять дней подряд, непрерывно, с раннего утра и до позднего вечера наносили по нашим позициям бомбовые удары, штурмовали и "утюжили" нас как хотели и сколько хотели.

Ни нашей авиации в воздухе, ни зенитчиков - ничего не было.

Я развернул медицинский пункт в 700- 800 метрах от переднего края, и вскоре он был забит ранеными. Работать пришлось много, закончился перевязочный материал и средства иммобилизации, пришлось запрашивать помощь у начсанбрига Солдатенко. Чтобы укрыть раненых от бомбежек, на берегу маленькой речушки в небольшой лощине мы построили шалаши из кукурузных стеблей, благо, вокруг росла высокая кукуруза, и, наверное, эта маскировка нас спасала от ударов авиации, а немецкие бомбежки с каждым днем становились все интенсивней. В одну из ночей, когда наступила передышка, я пошел на КП батальона, чтобы попросить у комбата пару повозок для эвакуации в тыл скопившихся раненых и узнать обстоятельства гибели нескольких наших командиров на НП, в который было прямое попадание падание авиабомбы. Поговорил с комбатом, который предложил мне вместе с ним пойти на позиции 1-й роты. Ротный командир доложил майору, что со стороны противника вечером наблюдали большое скопление танков, а разведчики засекли концентрацию пехоты. Был слышен гул танковых моторов, и по всему стало ясно, что немцы вот- вот перейдут в наступление.

Мы не успели вернуться к штабу батальона, как на наши позиции обрушился шквал артиллерийского огня, и вслед за артподготовкой, вперед, по ровному полю, устремились на большой скорости немецкие танки, завязался неравный бой...

Вдруг подбегает к комбату какой-то младший лейтенант и докладывает: "Рота Новаковского погибла, а часть роты сдалась в плен! Правый фланг оголен!".

На левом фланге оборонялась рота Ганжи, но ее моментально смяли немецкие танки. Этот страшный бой скоро закончился, и тем, кто уцелел, пришлось отходить по ходам сообщения в сторону кукурузного поля и горного массива. Боевые порядки батальона и всей бригады были смяты. Уцелевшие в бою, разрозненными группками, неорганизованно отходили. Я добежал до места где располагался батальонный медпункт, приказал собрать все имущество и медикаменты в одну большую кучу, облить ее бензином и поджечь, а личному составу взвода отходить вместе со мной.

Раненых на медпункте уже не было, их отправили в тыл еще до атаки, а легкораненые сами ушли, так что мы быстро управились, и, маскируясь в кукурузе, стали отходить.

Непрерывно действовали самолеты противника. Почти рядом, я услышал одиночный винтовочный выстрел. Вначале я не понял в чем дело, но через минуту ко мне подошел один из моих санитаров и показал простреленную ладонь, мол, с самолета очередью задело. Я понял, что передо мной "самострел", но вида не подал, аккуратно перевязал ему руку и приказал находиться неотлучно рядом. Когда закончилось кукурузное поле, по которому мы шли, я в одной лощинке неподалеку увидел длинный сарай. Направились туда. Там оказались несколько раненых бойцов и еще человек 20-25 красноармейцев и командиров. Я в этом сарае оказался со своими капитанскими "шпалами" старшим по званию, и мне волей-неволей пришлось взять командование этим "гарнизоном" на себя.

Расставил солдат, имевших оружие, к щелям между досок сарая, выставил наружное охранение, чтобы нас не застали врасплох. Сарай, видимо, как магнит, притягивал к себе всех, у кого он оказался на пути, и вскоре личный состав "гарнизона" заметно пополнился. Среди этого пополнения оказался Миша Кокиелов, начальник топографической службы бригады, который сказал, что остатки бригады должны следовать в Ардон. Эти данные позволили нам сообща принять правильное решение: дождаться темноты и рассредоточено, небольшими группами, отходить на Ардон, где раньше находился штаб бригады. Я повел основную группу, в которую взял всех раненых, а Миша Кокиелов, прекрасно ориентировавшийся по карте, вывел нас в Ардон. Штаба бригады уже здесь не было, но нам повезло в другом - на окраине задержался чей-то ПМП, туда я передал всех раненых, находившихся в моей группе. Рано утром на Ардон был нанесен сильный бомбовый удар... Из Ардона мы пошли на Алагир, куда направлялась основная масса отступающих. По слухам там должен был быть штаб 164-й стрелковой бригады. Я шел впереди своей "команды". Рядом с небольшим курортным местечком Тамиск на пригорке стояла большая группа командиров, среди которых был один генерал-майор. Жестом он подозвал меня к себе, и, не дав мне возможности представиться, приказал организовать на развилке дорог КПП ( контрольно-пропускной пункт), задерживать всех, кто отходит разрозненно, и направлять их по ущелью в сторону Мизура, одним словом, прекратить "драп-марш". Мне ничего не оставалось, как отчеканить: "Есть!" и приступить к выполнению приказа.

Только потом я понял, почему среди большой толпы людей, генерал обратил внимание в этой ситуации именно на меня - он просто принял меня за общевойскового командира. Я отобрал из своей группы человек двадцать, среди них был командир санвзвода лейтенант Згардин, и мы быстро соорудили КПП. Вскоре к нам прибился какой-то интендантский майор, взявший на себя все вопросы снабжения. С каждым часом у нас становилось все больше людей и техники, мимо нас гнали табуны лошадей, стада коров и отары овец. Вся эта масса оседала в районе КПП и затем направлялась по назначению в Мизур (где находился штаб 351-й СД) и в Орджоникидзе.

По ночам из района КПП самовольно уходили, дезертировали командиры и красноармейцы, жители Закавказья, хорошо знавшие местность.

Через десять дней на КПП прибыл представитель штаба дивизии, и им оказался майор, которого я знал еще по 164-й сбр. Уехав, он доложил командиру дивизии, что КПП командует врач, и вскоре меня вызвал к себе комдив, генерал-майор Василий Фадеевич Сергацков. Поблагодарил за службу, как это водится, и спросил, почему там, у Тамиска, получая приказ, я не сказал ему, что являюсь военным медиком, а не строевым командиром, и я ответил ему, что время и обстановка не позволили, что-либо объяснить. Генерал перешел к делу. На базе дивизии, сказал он, сформирована группа войск Мамиссонского направления, и начальнику медслужбы этой группы требуется помощник, и если я согласен, то прямо сейчас могу приступить к выполнению этих обязанностей. Я согласился, генерал вызвал начальника медслужбы, военврача 2-го ранга Шаркова, которому я был представлен, после чего мы отправились в медсанбат.

В штабе дивизии, который размещался в штольне, я познакомился с обстановкой и командирами, с которыми мне предстояло вместе служить и работать.

Части дивизии занимали оборону на рубеже Алагир-Орджоникидзе, некоторые поддразделения располагались в Унале, Тамиске, на Залахарском и Мамиссонском перевалах и в других районах. В Садоне была сконцентрирована группа из 8-10 эвакогоспиталей. Шарков, учитывая мою молодость, возложил на меня всю инспекционную работу, благодаря чему я практически не бывал в штабе, а все время находился в частях на передовой, и вскоре "облазил весь передок", хорошо узнал всю систему нашей обороны на различных участках и мог на равных участвовать в докладах командиру дивизии, свободно ориентируясь также в численности личного состава, потерях, наличии эвакотранспортных средств, эпидемиологической обстановке и во многом другом. И поэтому, когда через месяц Шарков "ушел на повышение", генерал-майор Сергацков лично предложил мне должность начальника медико-санитарной службы дивизии. (Группы войск Мамиссонского направления).

Я согласился и служил в этой должности до весны 1943 года, пока после лечения в госпитале не был назначен на другую должность.

 

 

Г.К. - В возрасте 22-х лет Вы стали начальником медслужбы дивизии. Случай уникальный. Как молодому военврачу удавалось справляться с ответственностью на таком высоком уровне?

Г.Л. - Действительно, это был исключительный случай. В моем возрасте было рановато занимать такую должность. Дивизионные врачи соседних дивизий, да и старшие врачи полков моей дивизии были намного старше меня по возрасту.

Много из того что мне полагалось делать в этой сложной, многопрофильной службе, откровенно говоря, я тогда не знал, но учился на ходу, прислушивался к советам старших штабных офицеров и моих коллег. Командиром медсанбата Терменецкий, был, наверное, в два раза старше меня, и его советы всегда были дельными , я к ним прислушивался.

Г.К. - Многие бывшие защитники Кавказа в своих интервью утверждают, что немцы дошли до Орджоникидзе не по вине или в результате ошибок нашего командования, а по причине того, что на передовой поставили в оборону национальные кавказские дивизии, не отличавшиеся стойкостью в боях. Насколько подобное заявление правдиво?

Г.Л. - На Ваш вопрос я однозначно ответить не могу, так как не располагаю достоверной информацией. Мои начальники, подчиненные и товарищи-офицеры по штабу и управлению: грузины, армяне, азербайджанцы, осетины и другие кавказцы - ничем не отличались от остальных командиров, а иногда и превосходили их. Правда, среди части строевых офицеров циркулировали такие мнения, но, по моему мнению, - совершенно бездоказательные. Но в 70-х годах, работая над диссертацией по истории медицинского обеспечения Закавказского фронта в годы войны, я из документов узнал, что 414-ю национальную грузинскую дивизию сняли с передовой и вывели в тыл для наведения порядка в ее рядах, после перехода на сторону немцев двух батальонов.

В 392-й грузинской дивизии к немцам перебежало свыше полутора тысяч человек, и эту дивизию пришлось убирать с передовой, как "ненадежную часть".

Но одновременно, известный факт, что с ней рядом отлично сражалась с немцами другая стрелковая дивизия, также сформированная в Грузии.

Так что, на ваш вопрос односложно ответить невозможно...

У нас в октябре-ноябре 1942 года в 351-й СД также наблюдалось весьма серьезное в своих масштабах дезертирство "местных" красноармейцев, призванных из закавказских республик, но другие кавказцы честно воевали на передовой, как и все остальные...

Большинство "самострелов", которых мне пришлось видеть в те дни, были у выходцев Кавказа и из Средней Азии, и даже показательные расстрелы членовредителей не помогали.

Г.К. - Бои на Кубани в начале 1943 года. Что можно рассказать об этом периоде?

Г.Л. - 24/12/1942 части дивизии освободили Алагир, а еще через восемь дней началось общее наступление. 4-го января мы вошли в Нальчик, на обочине дороги стояли несколько местных жителей и держали в руках горшочки с горячей картошкой, квашеной капустой и бутыли самогона, от души предлагая нам все это отведать.

В это время по шоссе двигалась артиллерийская часть, орудия которой вместо лошадей тянули верблюды. Одна из местных старушек, увидев верблюдов, запричитала: "Как же вы сыночки догоните супостата германского, они ведь на машинах, а вы на энтих то верблюдах?!"... С 10-го января до начала февраля, до самого Краснодара, дивизия с боями прошла 700 километров Темп наступления был таким высоким и стремительным, что мы даже не успевали полностью развернуть медсанбат, помощь раненым оказывалась на полковых, медицинских пунктах, часто на ходу, и оттуда напрямую шла эвакуация в тыловые госпиталя. Среднесуточные потери дивизии составляли 1,5- 2% личного состава в сутки. Небольшая задержка была под Пятигорском, где противник оказал серьезное сопротивление. На реке Малка оборонительный рубеж удерживал немецкий штрафной батальон. Помню, как в одном из наших полков, на ПМП, в районе Нижнего Куркужмана скопилась группа раненых, требующих срочной эвакуации. Я взял с собой две автомашины и лично поехал в полк. ПМП размещался в 2-х домиках, возле одного из них стояла повозка. Старший врач полка и два врача сидели за столом, на подоконнике лежали мешки с семечками, на которых спала девушка-санинструктор,

Во второй половине дома лежало человек 10-12 раненых, обработанных и готовых к эвакуации. Где-то часа в 3-4 ночи, перед самым отъездом, мы решили поесть, сели за стол. Вдруг услышали в тишине характерный вой немецкого шестиствольного миномета. Рядом с этими домиками разорвалось несколько мин, одна из которых в клочья разорвала лошадей, впряженных в повозку, тяжело ранило ездового и девушку, спавшую на мешках с семечками. Осколочные ранения получили старший врач полка и еще один врач, а мне достался только маленький осколок в стопу. Несмотря на это быстро закончили погрузку и отправились в Баксан, где был частично развернут наш медсанбат...

Бойцы потом рассказывали, что немцы приковывали своих штрафников цепями к шпалам, врытым в землю, и немецкие штрафники просто не могли покинуть свои огневые позиции... Интересуетесь, кем пополняли дивизию на Кубани?

Пополнение в дивизию в этот период было обычным, в основном из запасного полка.

Но было и частичное пополнение на месте. Не знаю, по чьему распоряжению, но были организованы полевые военкоматы, которые призывали в освобожденных станицах и хуторах мужское население, соответствующих возрастов. Часто это были бывшие военнопленные, "окруженцы" или оставшиеся в оккупации молодые люди. Их, как правило, зачисляли в части без каких-либо проверок, забирали "под гребенку".

Не знаю почему, наверное, потому, что большинство из них были в черных рубашках или ватниках, эту категорию людей в частях (даже в официальных документах) называли "чернорубашечниками". В армейское обмундирование их переодевали при первой же возможности, но этот "термин" - "чернорубашечники" закрепился в армии.

Двигаясь по дороге на Черкесск, мы попали в сильную метель, из-за которой на дороге образовалась "пробка" из машин и другой техники. Глубокой ночью метель особенно разыгралась, и в кромешной снежной крутоверти, навстречу нашей небольшой автоколонне, вышла другая автоколонна, машин десять. Как оказалось, это была немецкая тыловая часть, которая в этой суматохе в поисках дороги на Невиномысск-Ставрополь, сбилась с пути и оказалась в наших порядках. Ребята не растерялись, среагировали первыми и захватили эту колонну. Пленных под конвоем отправили в штаб дивизии, а трофеи достались нам, кстати, медсанбату были переданы две автомашины и различное другое имущество, которое нам было очень кстати.

Наш путь лежал по многим кубанским городам и станицам: Невиномысск, Армавир, Тихорецк, и другие населенные пункты были освобождены и нашей 351-й дивизией. Местное население встречало нас по-разному, не все нам были рады, но в большинстве станиц местные жители встречали нас самогонкой , хорошей закуской и "кубанским шоколадом" - семечками. Однажды, в станице Александровской, на железнодорожных путях были захвачены несколько железнодорожных вагонов, один из которых был пассажирским. Этот вагон был полон пьяными немецкими офицерами и женщинами, которые так и не могли сообразить, как они очутились в наших руках. Такого стремительного наступления немцы, вероятно, не ожидали.

В вагоне мы набрали шоколад, настоящее французское шампанское, коньяк...

 

 

Темп наступления дивизии замедилился, когда мы начали боевые действия в приазовских плавнях. Это сплошные болота и бездорожье, даже по так называемым грейдерам движение автомашин было ограниченным, только "студебеккеры" (их называли "старшинами дорог") и " виллисы" были способны преодолеть сплошное месиво из грязи. Подвоз боеприпасов и продовольствия был нарушен, стало исключительно трудно разворачивать полевые медицинские подразделения, а эвакуация раненых превратилась в труднейшую задачу. Доходило до того, что местное население, из одной станицы в другую, тащило на себе по грязи мины и снаряды, помогая войскам. Мы зашли в станицу Бринковскую, в ней разместился штаб дивизии и вспомогательные подразделения. Утром я с несколькими офицерами поехал на окраину станицы, где по тонкому льду пытались проехать через ерик машины медсанбата. Решили снять с машин часть груза и на руках доставить его через ерик, на окраине развернуть только приемно-сортировочное отделение и занять несколько домов под временный стационар для раненых. Саперы наспех сделали настил через ерик. Около восьми часов утра стали отчетливо слышны артиллерийские выстрелы и пулеметная стрельба, затем в этом грохоте отчетливо послышался зг гусениц. По главной улице станицы на большой скорости мчались танки. Все подумали, что это наши танки, ведь немцы отступили на добрый десяток километров, но, пригляделись, и поняли, во что мы влипли, танки были немецкими. Что такое танковая атака простыми словами описать невозможно, тем более у нас не было средств для ее отражения. На помощь подоспел наш истребительный противотанковый дивизион, артиллеристы с ходу развернули 76-мм орудия, смогли подбить несколько танков, но и их немцы здорово потрепали. Беспорядочный отход тыловых подразделений из Бринковской в Гривенскую был стремительным.

В оставленной нами станице осталось несколько офицеров штаба дивизии и небольшая часть медсанбата, те, кто успел утром переправиться через ерик. Через день немцев выбили из Бринковской и мы с удивлением обнаружили, что и штабные офицеры, и часть санбата, остались невредимыми и почти не понесли потерь. Оказывается, станицу атаковало несколько танков, пытавшихся прорваться к своим из окружения, и танкистам было не до поисков людей, попрятавшихся в подвалах и на чердаках,

Оперативно - тактическая обстановка менялась быстро, распутица и погодные условия не позволяли произвести быструю эвакуацию раненых.

В плавнях, где мы не могли полностью развернуть ПМП и медсанбат, передовые полковые медицинские пункты были перегружены ранеными и теряли мобильность.

Один из наших ПМП был оставлен на месте во время внезапного отхода одного из стрелковых полков из одной станицы (не помню ее названия), раненых вывезти не успели, и когда полк вновь овладел этим населенным пунктом, в сарае, в котором размещался ПМП, нашли трупы раненых, добитых озверевшими немцами, а к стене штыками был прибит замученный до смерти полковой врач...

Уже когда шли бои за Приморско-Ахтарск и Ейск, в один из дней у меня поднялась высокая температура, но я продолжал работать, пока стало не вмоготу. Около месяца лечился в ТППГ. После выписки из госпиталя в свою дивизию я уже не вернулся.

Меня направили в отдел кадров Военно-медицинского управления фронта, в Краснодар, за новым назначением. Еще в очереди на прием к начальнику отдела кадров, я услышал в разговорах офицеров медслужбы, обсуждавших проблему" выбора "хорошей должности", название "Малая Земля", на которую никто особо не хотел попадать. Начальник отдела кадров предложил мне должность начальника медицинской службы бригады, на которую я согласился. После чего он вместе со мной пошел к начальнику ВМУ фронта генерал-лейтенанту медицинской службы Николаю Ивановичу Завалишину, который мне сказал, что моя стрелковая дивизия может пока обойтись и без начальника медсанслужбы, а я иду на равноценную, но очень почетную должность - начальника медслужбы 83-й отдельной бригады морской пехоты, которая в настоящее время воюет на Малой Земле. Я подтвердил свое согласие.

Генерал пожелал мне успехов на новом месте службы и попрощался.

Только теперь я понял, почему только меня приводили к начальнику ВМУ фронта.

После долгих поисков в Фальшивом Геленджике нашел штаб 18-й Армии и Военно-медицинский отдел армии. На горизонте, в стороне моря, был слышен сплошной гул, от которого даже здесь, за много километров, земля ходила ходуном - это немцы бомбили и обстреливали маленький клочок земли, называемой "Малой". Поглядывая в ту сторону штабные армейские офицеры многозначительно вздыхали, покачивали головами и молчали. Уже потом мне стали понятны эти многозначительные вздохи.

Начальник медотдела 18-й Армии полковник медслужбы Костев дал мне несколько дельных советов, касающихся будущей службы, и подчеркнул, что моя бригада выполняет боевые задачи на "Малой Земле". Я отправилися в Геленджик, комендант порта сказал, что ночью на "Малую Землю" уйдет "караван" судов.

Той же ночью я сел на один из мотоботов, идущих на плацдарм. "Шлепала" наша "эскадра" разномастных мелких суденышек медленно. Моряки не зря окрестили эту флотилию "тюлькиным флотом", но это была единственная ниточка, связываящая защитников плацдарма с Большой землей. На море была сплошная темнота, нигде не было видно огонька, кроме редких сигналов шедших в караване судов, берега мы тоже не видели. Во время перехода корабли отряда охранения, находившиеся мористее, временами, открывали отсечный огонь по катерам противника, пытавшимся прорваться к каравану. Наконец, после казалось бы бесконечного пути, вдали на горизонте стали видны висящие в воздухе осветительные ракеты и частые разрывы в воде и на берегу. Бывалые моряки говорили, что такой "концерт" бывает каждый раз на подходе судов к плацдарму. Один из офицеров, подполковник из штаба 20-го стрелкового корпуса (СК), находившийся вместе со мной на мотоботе, объяснил мне, как новичку, как нужно между разрывами преодолеть прибрежную полосу и начать карабкаться по почти отвесной скале, чтобы быстрее добраться до укрытий. Причаливание и разгрузка происходили под непрерывным огнём... Весь берег был освещен немецкими сигнальными ракетами. Добравшись до капониров, где размещались штабы группы войск и 20-го СК, я представился начальнику медслужбы группы войск и, после нескольких формальных вопросов, он позвонил в штабт 83-й Краснознаменной Отдельной бригады морской пехоты, чтобы за мной прислали проводника. На Малой Земле так было принято, так как все передвигались по ходам сообщения и по траншеям, ведущим к своим подразделениям, и без сопровождающего, новый человек просто бы заплутал.

Вскоре за мной пришел моряк-проводник, санинструктор медсанроты бригады Кузнецов, с которым, где ползком, где перебежками, где по ходам сообщения, мы добрались до штаба бригады, расположенного у подножья небольшой высотки. Кузнецов привел меня в землянку комбрига, Командовал тогда бригадой известный на флоте человек, бывший флагманский начальник физподготовки ЧФ, подполковник Дмитрий Васильевич Красников, но первым, кого я там встретил, был начштаба бригады подполковник Буряченко. Как раз в эту ночь, комбриг проводил совещание с командирами, которым я был представлен. Когда все стали расходиться, то присутствующий в штабе командир 144-го батальона морской пехоты подполковник Евсей Иосифович Тхор предложил мне идти вместе, так как санрота находилась рядом с позициями его батальона. С ним (ставшим впоследствии заместителем командира бригады) и с начальником связи бригады майором Алесандром Серобабой (погиб на Керченском плацдарме) у меня с первого сложились настоящие дружеские отношения.

Медсанрота бригады, куда я затем пришел, размещалась в подвале полуразрушенного здания. Немного в стороне сиротливо стояли два сарая, у которых были снесены крыши, а рядом, не то силосная, не то водонапорная разбитая башня.

Впереди меня ожидала жизнь и работа на Малоземельском плацдарме под Новороссийском.

 

 

Г.К. - Как выглядел плацдарм на "Малой Земле"? Какие части на нем сражались?

Г.Л. - Это был маленький клочок земли, который хорошо просматривался и, естественно, простреливался противником. На плацдарме находились Управление Малоземельской группы войск и части 20-го стрелкового корпуса. 176-я стрелковая дивизия, 83-я и 255-я бригады морской пехоты, 8-я гвардейская и 107-я стрелковая бригады, другие войсковые части и подразделения.. В последнее время, стали появлятся публикации и устные заявления о нецелесообразности плацдарма на "Малой Земле", утверждения, что в нем не было никакой практической пользы и т.д.

Я могу ответить так: нужно рассматривать этот плацдарм в контексте с той обстановкой, которая сложилась к тому времени на этом направлении весной сорок третьего года, кроме того, надо спросить или пройтись по мемуарам противника - и как им жилось в районе Новороссийска по соседству с Малой Землей? Думаю, что тогда таких разговоров не будет. Малоземельцы помнят, как хотелось немецкому командованию в апреле 1943 года ликвидировать эту "кость в глотке", были предприняты безуспешные попытки стереть плацдарм с лица земли, скинуть его в море. Поняв, что этот номер не прошел, немцы увеличили налеты авиации и усилили артиллерийские и минометные обстрелы.

Г.К. - Какие силы имела медико-санитарная рота 83-й ОБМП?

Г.Л. - В составе медсанроты на малоземельском плацдарме находился весь личный состав, согласно по штатному расписанию. Командиром роты был ветеран бригады, капитан медслужбы Иван Михайлович Писаренко. Командиром медвзвода был майор медслужбы Золотарев, ординатором военврач 2-го ранга Пестряков (оба хирурги), терапевтом была военврач 3-го ранга Бриллиантова. Командиром санвзвода был тоже врач, но его фамилию я позабыл. Золотарева сменил опытный военный хирург майор Константин Викторович Макаревич, выбывший из строя по ранению, во время высадки бригады на косе Бугаз осенью 1943 года. Там же на Бугазе погиб наш хирург, смелый и энергичный человек, военврач 2-го ранга Алексей Николаевич Пестряков, подорвавшийся на мине вместе с двумя санитарами при высадке передового отряда бригады в районе озера Соленое. Кроме медсанроты в каждом батальоне бригады был свой медико-санитарный взвод, которым командовал военврач. В составе медсанроты было немало опытных военфельдшеров, санитаров и санинструкторов из кадровых моряков, с большим боевым опытом, таких как Кузнецов или одессит Мишка Файницкий, которого я взял к себе в ординарцы.

Г.К. - Какими были фронтовые будни "Малоземельского плацдарма"?

Г.Л. - Почти вся территория плацдарма (примерно 27-30 квадратных километров) была у немцев как на ладони и постоянно подвергалась налетам авиации, артиллерийским и минометным обстрелам. На участке обороны нашей морской бригады "полегче" было только на позициях 144-го батальона морской пехоты в Станичке, "нейтралка" там составляла 20-30 метров, и немцы, опасаясь попасть по своим, в сравнении с другими подразделениями, реже бомбили позиции этого батальона. Вся территория "Малоземельского плацдарма" была перепахана бомбами, минами, снарядами, днем весь личный состав находился в укрытиях: в вырытых землянках, подвалах разрушенных строений или в "лисьих норах", отрытых в подбрустверной стенке окопов. В светлое время суток передвигаться по поверхности было опасно. Люди настолько привыкли к непрерывным обстрелам, бомбежкам и ежедневным потерям, что ни на что не обращали внимания. Мне по долгу службы довелось "облазить" весь передний край, я хорошо узнал подходы к командным пунктам батальонов и отдельных рот, не говоря уже о детальном расположении медицинских пунктов и складов, и, поэтому, я прекрасно знал, как живут и воюют на плацдарме моряки бригады и бойцы из других частей.

Постоянная нехватка боеприпасов, на орудие приходилось четверть боекомплекта, поэтому, в целях экономии боеприпасов, специальным приказом разрешалось стрелять только на поражение, требовалось беречь каждый патрон.

На весь плацдарм был единственный водоисточник, от которого ночью воду в термосах и других емкостях носили на передний край. Но за ночь, от передовой и обратно, ротные "водоносы" успевали от силы сделать два рейса. У источника скапливались "делегаты" со всего плацдарма. Противник это хорошо видел и в "горячее время" накрывали место водоисточника плотным огнем. Позже саперы стали копать колодцы прямо на передовой и, иногда, находили питьевую воду. Кормили личный состав хлебом, сухарями, мясными, рыбными и овощными консервами, и нередко, такой дрянью, как мясо дельфинов, кто это хотя бы раз попробовал, тот со мной согласится, но голод - не тетка. В мае-июне на плацдарме появились случаи дизентерия и участились авитаминозы, особенно автоминоз "С", но к середине лета медики плацдарма справились с этими проблемами. С Большой земли нам прислали витаминизированную горькую дегтеобразную "ореховую" пасту, в которую добавляли сухари, виноградные листья, и из нее делали "малоземельский квас", который пили на передовой вместо воды.

В августе случаи авитаминоза не регистрировались

Ночная эвакуация раненых с плацдарма морем почти всегда проводилась под обстрелом, и нередко раненые получали вторичные ранения или погибали уже при посадке на суда...

Г.К. - По Вашему мнению, немцы имели шансы уничтожить Малоземельский плацдарм?

Г.Л. - В апреле 1943 года немцы предприняли массированное наступление на плацдарм, на отдельных участках продвинулись на 500-800 метров, но отчаянный штурм с целью сбросить десант в море не удался, поскольку защитники плацдарма вскоре контратакой восстанавливали положение. Люди понимали серьезность и опасность даже самой минимальной уступки территории плацдарма, поэтому, дрались отчаянно за каждый метр земли, назад хода нет, все осознавали - позади только море, и в случае потери плацдарма, никого спасти не смогут.

И тем не менее, как мне лично кажется, если бы противник подтянул еще пару дивизий и танки, полностью перекрыл бы снабжение плацдарма по морю, то, скорее всего, у немцев появился бы хороший шанс покончить с плацдармом, как, например, они сделали в Эльтигене и в Керчи.

Г.К. - Флотские традиции соблюдались в 83-й бригаде морской пехоты?

Г.Л. - Традиции соблюдались свято, благодаря наличию кадрового личного состава, еще до войны служившего на кораблях флота. Эти традиции моментально улавливало приходящее в бригаду пополнение, Проявлялись они от лихо одетой бескозырки или пилотки, до поведения и словарного запаса. Но основной состав был обмундирован в общеармейскую форму, которая украшалась флотской атрибутикой. (Нарукавные якоря, "крабы" на фуражках и пилотках и др.). У рядовых бойцов особым почетом пользовались тельняшки. Вообще, все новые люди в бригаде быстро "оморячивались".

Боевые традиции 83-й бригады: в плен не сдаваться, раненых на поле боя не оставлять, делиться с товарищами едой, водой, табачком (святое дело) - были общими для всех частей морской пехоты.

 

 

Г.К. - Но ведь не каждый боец мог стать настоящим морпехом.

Г.Л. - Согласен с вами. Но костяк боевых подразделений бригады составляли кадровые моряки, сошедшие с кораблей на сушу в первый год войны, прошедшие Одессу, Севастополь, бои на Кавказе, люди особой закалки и мужества, не умевшие жалеть себя и всегда первыми поднимавшиеся в атаку. На них равнялось пополнение, смотришь, прибыл паренек в бригаду, выглядит, как "лапоть деревенский", а через месяц-другой встречаешь его на позициях, - он уже "заматерел", обвешан оружием, гарнатами, патронами, видна тельняшка, словом, - настоящий морской пехотинец, надежный, рисковый, готовый пожертвовать жизнью ради товарищей.

Попытка создать батальон без опытного костяка закончилась неудачей.

В декабре 1943 года 305-й батальон морской пехоты нашей бригады, имея в своем составе значительное число бойцов из недавнего пополнения, был разбит в Керчи, и часть личного состава этого батальона попала в плен. Моряки-"кадровики" в плен в 1943 году ни при каких обстоятельствах уже бы не сдались...

Зимой 1943-1944 на Керченском плацдарме в бригаду прибыло пополнение, в основном из жителей Кавказа, в возрасте старше тридцати лет. Из них морпехов не вышло, наоборот, с ними пришлось командирам сильно помаяться, это были не бойцы, а ...

Г.К. - Вы говорите, что на плацдарме был кромешный ад и каждый метр там был под прицелом, а вот "наш дорогой" Леонид Ильич Брежнев, в написанных за него мемуарах "Малая земля" упоминает, как на плацдарме давал концерты ансамбль песни и пляски Черноморского Флота. Как-то не вяжется.

Г.Л. - Точно ответить Вам я не могу. Знаю, что в нашей бригаде были люди из флотского ансамбля, которые давали непродолжительные мини- концерты.

Первый концерт состоялся на моих глазах. В небольшой лощине, рядом со штабом бригады, ребята начали исполнять песни под баян, а слышимость на таком маленьком клочке земли отменная, и даже немцы сразу притихли. Через несколько минут не выдержали и стали бить из минометов по району КП бригады, мины рвались совсем рядом, но комбриг Красников даже вида не подал, продолжал сидеть на месте и слушать песню. Все остальные тоже не шелохнулись, и вскоре обстрел прекратился, наверное, "фрицам" тоже захотелось услышать музыку... А жизнь на плацдарме действительно было адской, обычный человек, наверное, и недели так не выдержит, постоянно ходить "в обнимку со смертью", и считать минуты, в которых "пронесло, Бог миловал".

Г.К. - Полковника Брежнева, будущего "Генсека", Вам лично приходилось видеть на "Малой Земле"?

Г.Л. - Я не мог точно сказать, кто был тот незнакомый полковник, который в нашей бригаде вручал партийные билеты и которого я просил передать начальнику медслужбы 18-й армии полковнику Костеву заявку на различное медицинское имущество.

Но при встрече ветеранов Малой Земли в Новороссийске, в 1975 году я его узнал, это действительно был Брежнев. Что же касается содержания одноименной брежневской книги, то могу только сказать одно: слабее и антихудожественее написать просто нужно было уметь. Видно, что писали ее люди не знакомые с реалиями войны, и нашего плацдарма в частности.

Г.К. - Когда стало ясно, что готовится наступление с Малоземельского плацдарма?

Г.Л. - В августе из состава десанта вывели 255-ю бригаду морской пехоты и перебросили ее на "Большую землю". Наша бригада сместилась и заняла ее позиции по фронту.

Наша медсанрота сменила дислокацию и расположилась в 800 метрах от передовой, которая проходила тогда по пригороду Новороссийска Станичке, но уже тогда Станичку стали называть Куниковкой, в память о погибшем командире десантного отряда морской пехоты Цезаре Львовиче Куникове. Кроме того батальоны бригады выдвинулись на исходные позиции почти вплотную к позициям противника. Проводилась более целенаправленная разведка и подготовительные различные организационные меры. Медслужба хорошо подготовилась к наступлению, все медпункты были готовы к приему раненых и к возможной передислокации во вермя наступления. Я знал, что будет высажен десант в самом порту, и выдвинул один свой БМП (батальонный медицинский пункт) во главе со старшим лейтенантом Павловым поближе к порту, где мы нашли хорошее укрытие в бетоной трубе большого диаметра под железнодорожным полотном. В ночь на 9-е сентября, когда начался штурм города и в бухте высадился десант, этот наш медпункт, развернутый в трубе, принял основной поток раненых из десанта.

В начале боя я сам находился на этом пункте, пришлось работать, не покладая рук. Мы хорошо видели, как идет бой за элеватор и клуб моряков, бой в порту длился почти всю ночь, а затем переместился в городские кварталы и в район цементных заводов.

Наша бригада натолкнулась на упорное сопротивление в районе 22-й городской школы и возле так называемого "дома с орлом". Потери передового отряда составили 12 убитых и 55 раненых. 16-го сентября Новороссийск был взят, и за всю неделю боев мне почти не пришлось поспать. Когда боевые действия закончились, и напряжение стало спадать, я уснул прямо на БМП в "трубе". Но вскоре проснулся и увидел "чудо", как со стороны Малой Земли к Новороссийску едет грузовая машина-"полуторка".

Откуда она взялась, мы не понимали, но сам факт ее появления был для нас неординарным, ведь за все время существования плацдарма нельзя была позволить себе днем даже каску поднять над бруствером, а тут едет машина и по ней не стреляют.

Так закончился для нас "подземный период существования". Наш 144-й батальон морской пехоты входил в город со стороны Станички, я присоединился к ним, и мне и начарту подполковнику Долгинскому довелось быть первыми офицерами штаба бригады, вошедшими в Новороссийск вместе с морпехами.

По дороге тут и там валялись трупы убитых немцев, около 22-й школы, где шли особо упорные уличные бои, у полуразбитого забора из камня, лежало несколько наших убитых ребят, погибших в бою за школу. Дальше увидели - наш убитый молодой морячок, повиснув наполовину на школьной ограде, не выпускал из своих, уже давно холодных рук ручной пулемет, и как бы еще все продолжал стрелять.

Все проходившие мимо этого "живого монумента" солдаты и офицеры снимали с голов фуражки, бескозырки, пилотки, и кланялись погибшему герою. Затем тело моряка бережно сняли с ограды, буквально оторвав руки от пулемета, и похоронили его прямо во дворе школы, под салют из пистолетов и автоматов...

В городе наша бригада почти не задержалась, батальоны продолжали выполнять поставленную задачу, в тот же день был взят Гайдук. Люди отвыкли от того, что можно днем ходить в полный рост, что не надо ждать кораблей с Большой земли.

Через несколько дней бригаде приказали прибыть в Геленджик, но речь не шла об отдыхе, нас стали сразу готовить к выполнению новой боевой задачи, к высадке на песчаную косу у озера Соленое, это в районе Благовещенской.

 

 

Г.К. - Десант на косу Бугаз?

Г.Л. - Да. 23-го сентября 1943 года, темной ночью перед посадкой на корабли, на пирсе нас провожал адмирал флота Николай Герасимович Кузнецов. Все офицеры штаба, в том числе и я, были представлены адмиралу. Посадка на корабли прошла с задержкой.

Море штормило, но мы вышли из порта. Вскоре нас возвратили, так как шторм усиливался. На вторую ночь выход в море был повторен, я находился на катере-"охотнике" вместе с начальником штаба бригады майором Василием Николаевичем Михайлиным, с нами было еще несколько офицеров. Несмотря на небольшой шторм наша "эскадра" шла дружно, но неожиданно нас "завернули" на анапский рейд.

Во время захода в бухту, на мине подорвался мотобот, на котором находился медсанвзвод 305-го батальона нашей бригады и его командир, военврач 3-го рага Валентина Новосельцева. Никто не спасся... На рейде мы простояли до ночи 25-го сентября, и когда море стало успокаиваться - вся флотилия вышла в море, на переходе нас пытались атаковать быстроходные катера противника, так что до места высадки мы добирались с "огоньком", часть людей укрылась от пуль в машинном отсеке, часть за рубкой. При подходе берег усиленно освещался прожекторами и обстреливался из пушек и минометов, поэтому, как только командир катера выбрал место высадки, я, как и все, прыгнул в воду и почувствовал дно под ногами. Песчаный берег, который при ослепительном освещении прожекторов и благодаря сильнейшему отсечному огню, казался адом. Ноги в мокрой обуви и одежда быстро покрылась песком.

Песок был везде; во рту, в глазах, в носу и ушах. Когда световой луч прожектора на мгновение задерживался на тебе, хотелось провалиться под землю, зарыться в нее поглубже - это ощущение трудно передать. Короткими перебежками каждый стремился отбежать подальше от уреза воды. Ориентируясь на ведущийся по нам огонь, а главное, на место, откуда светили прожектора, я понял, где находятся противник.

У меня был автомат ППШ, пистолет "парабеллум", в санитарной сумке через плечо запасной диск и перевязочный материал. В темноте я и мои спутники заметили, как напротив нас, появилась группа людей, которая короткими перебежками двигалась прямо на нас. Мы уже приготовились открыть огонь, как при свете разрыва я узнал в одном из "атакующих" своего хорошего товарища, заместителя командира бригадной разведроты. Он мне рассказал, где высажены основные силы бригады, а мы, оказывается, находимся возле мыса Железный Рог, видно, командир катера перепутал ориентиры и высадил нас далеко от предназначенного места высадки. Добрались до своих.

От командира бригады Козлова я узнал, что ночью, во время высадки, наш медвзвод из медсанроты напоролся на минное поле, погибли врач Пестряков и санинструктор. Тяжело ранен хирург Макаревич и еще несколько медиков. Развернуть работы медроты мы не могли. Медицинскую помощь оказывали на месте не в полном объеме, на импровизированном медпункте, в сарайчике у самого уреза воды (в мирное время в нем рыбаки хранили свои сети). Раненых скопилось уже человек двадцать. Рано утром налетела авиация, началась сильнейшая бомбежка. На узкой косе, длинной всего около 800 метров, находилось свыше полутора тысяч человек, укрыться совершенно негде.

Но самым большим бедствием для раненых было отсутствие питьевой воды, как в поговорке "кругом вода, а напиться нечем". Многие, в том числе и я, от безвыходности пробовали пить морскую воду, но она вызывала только еще большую жажду.

Противник продолжал обстрел десанта, и число раненых увеличивалось с каждым часом. У нас кончился запас перевязочного материала, иммобилизационных средств и медикаментов, на исходе был запас сухарей и консервов. После того как из строя выбыл Макаревич и погиб Пестряков, оперировать раненых, кроме меня, было некому, и я трое суток подряд не отходил от операционного стола. Сейчас вспоминаю эти дни и сам поражаюсь, как смог такое выдержать. На нашу удачу по немцам был нанесен удар с тыла, и они вынуждены были отступить. Бригада продвинулась вперед, и соединилась с нашими другими частями. Всех раненых эвакуировали в Благовещенскую. Бригадные разведчики доложили начальнику штаба бригады майору Михайлину, что дорога на Тамань очищена от противника, и город уже наш. Михайлин предложил мне ехать с ним в Тамань. Сели в "виллис" и, как говорится, "на радостях" устремились к Тамани, еще по дороге нам какой-то офицер объяснил, как туда лучше проехать. Въехали в город со стороны порта и "остолбенели", в тридцати метрах от нас на стоящие катера торопясь грузились немцы. Они сразу нас заметили и тоже были ошеломлены внезапным появлением "русских". Первым опомнился от шока наш водитель, который быстро развернул юркий "виллис" и на большой скорости устремился в близлежащую улицу, и когда мы уже скрылись за первыми домами, нам вдогонку раздались автоматные очереди. Через несколько часов немцев в Тамани уже не было. Мы частично развернули медсанроту для приема раненых, и, здесь, во время обстрела из дальнобойных орудий погиб еще один наш врач, командир БМП 16-го батальона Гуменюк...

Так за считанные дни мы потеряли четверых врачей. Командиром операционно-перевязочного взвода медсанроты, после ранения Макаревича, был назначен опытный хирург, бывший ассистент кафедры хирургии Ростовского мединститута майор медслужбы Василий Максимович Гориенко. В прошлом он был боксером и даже каким-то чемпионом, был физически очень крепок и мог сутками, если этого требовала обстановка, не отходить от операционного стола,

Вскоре одна усиленная рота бригады была высажена на песчаную косу Тузла в Керченском проливе, но основные силы бригады остались в Тамани, где подразделения приводили себя в порядок и принимали пополнение. Я съездил в медотдел армии и попросил дать мне врачей, фельдшеров и санинструкторов, взамен тех, кого мы потеряли в сентябрьских боях. Проводились тренировки с личным составом по посадке на суда и высадке с кораблей, по эвакуации раненых с поля боя на импровизированных средствах. В один из дней с проверкой в бригаду внезапно приехал начальник Военно-санитарного управления фронта генерал Завалишин и главный хирург фронта профессор Сельцовский, с которым у меня произошел спор . Сельцовскому не понравилось , что во время высадки мы рассредотачиваем наших хирургов, а также операционные и перевязочные наборы, по разным судам и батальонам, вместо того чтобы держать все медицинские силы и средства "в кулаке". Я возразил и объяснил, что горький опыт, полученный при десантировании на косу Бугаз у Витязевского лимана и случай на анапском рейде, диктуют нам другой подход к тактическому маневрированию силами и средствами в зависимости от боевой обстановки. Вступая в спор с Сельцовским, я не предполагал, что в эту минуту в его лице я заимел "злостного доброжелателя", Сельцовский оказался злопамятным, и с "подачи профессора" мои наградные листы на ордена Красного Знамени и Красной Звезды, к которым я был представлен, так и остались нереализованными (о чем я узнал несколько позже).

3-го ноября 1943 года наша бригада в полном составе, вторым эшелоном, с косы Чушка, высадилась на плацдарм Керченского полуострова. Бригаде было приказано занять рубеж от побережья Азовского моря, высоты 164,5 до разграничительной линии с позициями 2-й гвардейской дивизии, находившейся у нас на левом фланге. Медсанрота расположилась в Баксы, в бывшей школе, почти в центре этого поселка. Неподалеку ординарец занял для меня пустой дом, в котором мне ни разу не пришлось заночевать, и это в который раз мне спасло жизнь. Утром вызвали меня на КП бригады, находившийся на обратных скатах высот, примерно в двух километрах от переднего края. Там я задержался до следующего утра, так как было много работы, и когда на рассвете вернулся с КП в "свой дом", расчитывая отдохнуть, то увидел вместо дома большую воронку... Прямое попадание полутонной бомбы... В ночное время над нашими позициями и по всему полуострову летали одиночные бомбардировщики противника и через определенные промежутки времени, то тут, то там, сбрасывали бомбы, не давали нам покоя ни днем, ни ночью.

(Это была тактика психологического давления.). Здание школы также было повреждено взрывом бомбы, но потерь среди личного состава медсанроты не было.

И ординарец уцелел, он был со мной на КП бригады.

 

 

Г.К. - Я хочу обратиться сейчас к книге полковника Ф.В.Монастырского, посвященной боевому пути 83-й Отдельной Краснознаменной бригады морской пехоты.

На нескольких страницах этой книги рассказывается о том, как морпехи бригады, силами 305-го и 144-го батальонов, высадились в Керчи, придя на помощь прорвавшимся с плацдарма под Эльтигеном в район горы Митридат бойцам 318-й СД полковника Гладкова, и вели тяжелые бои с пртивником в течении с 8 по 12 декабря 1943 года.

Бригада понесла серьезные потери. Просто, зачитаю строки из книги о боевом пути бригады: "...Среди погибших командиров взводов из 305-го и 144 -го батальонов морской пехоты были лейтенанты: Мулин, Архангельский, Панчишин, Андрюшко, Исаченко, Коренфельд, Левинский, Закарецкий, Гроховский, Данильян, Гарикин, Камнев, Белинский, Валеев, Дорман, Камнев, Баев, Тихий, Парфирьев, Азорян, Коваль, Бондаренко, Лебедев, Павлов, Кондрашов, Васильчук...

Среди особо отличившихся и вышедших живыми из этого тяжелого боя были разведчики Дорофеев, Щербина, Левин, командир пулеметной роты Пахилов, начальник медсанслужбы бригады подполковник Лесин, инструктор полиотдела Полянский, начальник боепитания батальона старший лейтенант Горелик, артразведчики Малахов и Власенко, командир орудия Халиков...

Третий батальон бригады (16-й) был приведен в полную боевую готовность, прибыл в Опасное, но в Керчь десантирован не был, видимо, из-за недостатка высадочных средств у командования Азовской флотилии."...

Расскажите об этих событиях.

Г.Л. - В первых числах декабря новый командир бригады полковник Мурашов, с которым у меня сложились дружеские отношения, получил приказание подготовить усиленный отряд для десантирвоания в Керчь, в район горы Митридат, куда с боями, неся большие потери, пробивался десант, ранее высаженный в район Эльтигена, получивший в наших частях название "Огненная земля".

В ночь на 8-е декабря наши 144-й и 305-й батальоны морской пехоты, разведрота бригады и немного артиллеристов и минометчиков, на 10 сейнерах и 2-х бронекатерах вышли из поселка Опасное в штормовое море. Из медсанроты в этот десант был выделен один взвод, под командованием Николаева. Противник, видимо, посчитал, что в такой шторм, да еще в сильно заминированную керченскую бухту десантирование с моря просто невозможно, но вопреки их расчетам десант удачно высадился, морские пехотинцы соединились с частью прорвавшихся к Керчи бойцов 318-й СД.

Обратным рейсом корабли взяли на борт около 70 раненых, которых мы приняли на берегу в районе Опасной и Еникале. На следующую ночь для усиления керченского десанта удалось перебросить часть артдивизиона бригады, и туда отправился комбриг и замполит бригады (полковник Мурашов и подполковник Александров).

Я попросил Мурашова взять меня с собой, но он сказал, что мне там делать нечего, и что я должен продолжить свою работу по приему и обработке раненых на нашем берегу. Через некоторое время пошел слух, что ранены комбриг Мурашов и его заместитель по политчасти и еще несколько офицеров, среди них командир 305-го батальона капитан Мартынов (будущий Герой Советского Союза). Я доложил об этом заместителю командира бригады подполковнику Тхору, и попросил, его разрешения отбыть в Керчь, но Тхор разрешения не дал, сказал, что я нужен здесь. И тут на одном из бронекатеров прибыли мокрые, полуобмороженные тяжелораненые моряки и повторили то, о чем уже говорили другие. Тогда я просто шагнул на катер, уходящий снова к Керчи, за мной на палубу прыгнул мой ординарец Мишка Файницкий. Катер подошел к керченскому берегу, причалил. На него, в обратный путь, должны были садиться остатки штаба 318-й СД и среди них комдив полковник Гладков, который стоял без головного убора.

Я снял с себя свою шапку-ушанку и отдал Гладкову. Начал выяснять обстановку, которая была просто критической. На нескольких пирсах, почти в открытую, скопилось множество раненых, особенно много их было в районе пакгауза и маленькой часовенки. Один из санинструкторов, работавший на берегу, сказал, что КП находится на одной из митридатских улочек и показал, куда идти.

Шли уличные бои, немцы, стремясь утопить десант в море, использовали танки и самоходные орудия, а их авиация наносила непрерывные бомбовые удары, для них никогда не существовало такого понятия - "нелетная погода".

Обстановка становилась угрожающей с каждым часом, на КП я не нашел комбрига, увидел только раненого Мартынова, по-прежнему, остававшегося в строю, поговорили с ним накоротке, он сказал, что комбриг в районе пристани, куда прорываются танки противника... Раненых было много, в основном из "эльтигенцев", всех разместили в мало-мальски уцелевших строениях, постройках, сараях, чтобы в первую очередь укрыть от непогоды, обогреть, накормить, напоить, и затем хотя бы перевязать, остановить кровотечение, сделать иммобилизацию и так далее. На второй день закончился весь наш запас перевязочных средств и медикаментов, надо было искать выход из положения. Через санитаров, сопровождающих раненых морем, я передал просьбу доставить в Керчь средства медпомощи, но ее мы не дождались. Уже после возвращения из десанта я узнал, что начмед армии направил нам кое-какие средства, но катер, который их доставлял, затонул, подорвавшись на мине. Для перевязок уже использовали полосы ткани из нижнего белья. Ночью мне один из фельдшеров сказал, что бригадные разведчики знают один дом, в котором видели много бинтов и ваты.

Взял с собой несколько человек, разведчик пошел проводником, под сильнейшим обстрелом мы добрались до нужного места и обнаружили склад с перевязочными материалами. Мы из этих трофеев взяли самое необходимое, сколько могли унести, и вернулись на один из медпунктов, на котором за время нашего "поиска" добавилось много раненых. За остальным трофейным имуществом на склад послали вторую группу, но она вернулась лишь на следующий день, так как из-за сильного обстрела не могла покинуть укрытие. В эту ночь, к берегу подошли наши катера и сейнеры, и нам удалось эвакуировать большое количество раненых...

А еще через сутки наступил критический момент, началась агония "митридатской" группы керченского плацдарма. Натиск противника усиливался и стал неудержимым.

Нас прижали к урезу воды и на небольшом участке суши в районе порта, остатки Эльтигенского десанта и частей нашей бригады продолжали оказывать сопротивление, хотя все понимали, отход неизбежен. Комбриг находился рядом, это придавало уверенности морякам, что еще можно продержаться, но противник усилил натиск, вокруг не оставалось живого места, со всех сторон "стена" из разывов мин и снарядов.

В предутренней дымке мы увидели совсем близко, перебегающих от дома к дому немецких солдат, а танки и самоходки, находясь чуть выше нас, "гвоздили" из своих орудий по причалам, к которым пытались подойти одиночные бронекатера.

Несколько орудий дивизиона нашей бригады были разбиты или остались без боекомплекта. Один танк противника остановился прямо возле пакгауза, из которого санитары не успели вынести к причалу раненых...

Наша линия дрогнула, живые самостоятельно отходили к пирсу...

Под непрерывным обстрелом со всех сторон, и наша группа, короткими перебежками, не дожидаясь паузы между разрывами, спотыкаясь о многочисленные трупы, достигла берега. У причала стоял одиночный бронекатер и его командир охрипшим голосом, стараясь перекричать ветер и грохот разрывов, ругаясь матом, торопил погрузку. Первыми погрузили раненых. Многие, не дожидаясь посадки, стали искать все, что можно было использовать под плавстредства: автомобильные покрышки, камеры, бревна и даже столы, из которых получались неплохие плоты, но вот куда отнесет их волной, никто не думал, лишь бы в море. Последним к причалу пробился какой-то катер с отчаяным экипажем, на него посадили командира бригады, раненого замполита и еще нескольких офицеров. Среди них я не увидел начальника артиллерии бригады подполковника Долгинского, кто-то сказал, что он уже погиб, попал в окружение и вызвал огонь на себя. Около меня остался Файницкий и еще несколько матросов, мы соорудили что-то похожее на плот, столкнули его в море и тут увидели, что недалеко от берега стоит наш катерок. Добрались до него и под огнем отошли от керченского берега, пристали в Опасной, где нас ждали. Подполковник Тхор увидев меня, сильно отругал, и эта ругань стояла у меня долгое время в ушах. Мне нечего было ему ответить...

 

 

А немцы, как мы потом узнали, даром время не теряли, БДБ (быстроходные десантные баржи) вылавливали наших моряков из воды и брали в плен.

К берегу на "мелкосидящих посудинах" пристало еще несколько спасшихся, один стал утверждать, что лично видел, как комбриг был убит, а другой заявлял, что видел, как немцы сняли комбрига и замполита с разбитого катера. Одним словом, каждый показывал свою "осведомленность". А немцы действительно выпустили в море кроме боевых кораблей, несколько мелких судов, выглядевших как рыбацкие сейнеры, на которые вместе со своими солдатами посадили "власовцев" или полицаев, и с борта этих судов они кричали по-русски в темноту: "Братки, плыви сюда, тут свои! Ребята, быстрей!", и уцелевшие, болтающиеся на волнах и шатких самодельных плотах, измученные люди шли на эти голоса, не подозревая, что это - плен......

Всех, вернувшихся из керченского ада, мокрых, голодных, измученных, продрогших (декабрь!) - отправляли на обогревательный медицинский пункт, где раненым оказывалась медпомощь, людям меняли обмундирование и белье на сухое, укладывали на нары и давали возможность отдохнуть....

За время этого злополучного десанта, всего за несколько дней, мне и моим подчиненным, медикам 83-й бригады, пришлось принять, обработать и эвакуировать около 350-400 раненых, не считая тех, кого отправляли без регистрации и даже без обработки.

В событиях тех декабрьских дней, в этом маленьком отрезке большой, долгой и кровопролитной войны, отразилась вся глубина великой трагедии в сочетании с беспримерным героизмом и самопожертвованием наших пехотинцев и моряков...

На керченском берегу бригада потеряла своих самых лучших и смелых бойцов.

Среди них был мой товарищ, командир разведроты Кондратович. В десанте у озера Соленое, он шел со своими разведчиками в первом эшелоне, был ранен, но выполнил поставленную задачу - подавил огневые точки немцев, дав возможность высадиться основным силам. В темноте "на нейтральной полосе" остался наш раненый матрос-разведчик, вынести его не смогли, как ни пытались, и уже когда стало совсем светло, Кондратович встал в полный рост и пошел на нейтральную полосу, стал сам вытаскивать раненого. Ошеломленные таким героическим поступком немцы не стали по нему стрелять. Когда бригада стала готовиться к высадке в Керчь, Кондратович, узнав об этом, с рукой на перевяз, сбежал из госпиталя, высадился со своими бойцами на Митридат и там геройски погиб...

Г.К. - Сколько времени взяло привести бригаду в боевую готовность после декабрьских событий?

Г.Л. - Бригада почти не имела передышки. Батальоны заняли отведенный им рубеж обороны на Керченском плацдарме и продолжали выполнять свою боевую задачу. Пополнение, которое прибывало к нам, было неоднородным. Вместо моряков или "пролетарской молодежи", к нам прислали людей среднего и пожилого возраста, которые ранее не имели боевого опыта, и среди которых было много уроженцев Закавказья, в основном из Азербайджана. Оборонительный рубеж одной из рот был на высоте 164,5, правым флангом упирался в урез воды Азовского моря.

Единственным подходом к этой роте была очень узкая, сильно пересеченная полоска берега вдоль уреза воды, который находился под постоянным огневым контролем немцев, и доставка на высоту боеприпасов, воды и продовольствия, а так же эвакуация раненых проводилась только ночью. Передовой пункт приема раненых был выдвинут на максимально близкое расстояние от передовой, в рыбачий поселок Юраков Кут. Жителей в этом поселке почти не было, и в опустевших домах и постройках расположились, хорошо замаскировавшись, тыловые подразделения бригады.

Дома в поселке располагались в два ряда и хорошо просматривались противником с господствующих высот, не говоря уже о воздухе и море.

Почти все время я находился в поселке, организовывая по ночам эвакуцию раненых из Юракова Кута. А немецкие артиллеристы постоянно били по поселку, тренировались в меткости стрельбы по неподвижным целям, "развлекались". Иногда стреляли прицельно только из одного или двух орудий, что легко было определить по темпу стрельбы и характеру попаданий. После 2-3-х выстрелов получалась "вилка", и следующий снаряд обязательно точно попадал в очередной дом, стоящий на улице. Так, последовательно, немцы "шерстили" ряды домов. Очередная серия выстрелов была перенесена в ряд, на котором стояли дома, в которых лежали раненые. Мы с ужасом ждали, когда прилетит "наш" снаряд. А нетранспортабельных раненых ведь не вытащишь днем в вырытые щели и окопы, любое движение на улице сразу заметят немецкие артнаблюдатели, и будет еще хуже. Вокруг все горит, и такие мысли в голове..., не о себе думаешь, а как спасти раненых... Иногда спасало какое-то чудо. Пара снарядов разрывается во дворе дома, в котором я нахожусь, следующий снаряд поджигает стоящий вплотную сарай, и ждем очередной выстрел, которым нас обязательно накроет прямым попаданием..., но тут стрельба внезапно прекращается... Немцы натешились...

В начале февраля 1944 года меня вызвал к себе начальник Военно-медицинского отдела заново сформированной Приморской Армии, генерал-лейтенант медслужбы, Николай Иванович Завалишин, с которым я уже были неплохо знаком, он предложил мне новую должность - начальника госпиталя. Я ответил, как принято в таких ситуациях - что готов выполнить любой приказ, хотя уходить из бригады не хотел. Неожиданно я услышал знакомый голос главного хирурга армии профессора Сельцовского: "А вы, вообще, член партии? Нет. Так как же вы будете руководить коллективом, где есть парторганизация и проводятся партийные собрания, на которых вы даже не сможете бывать!?".

Мне хотелось спросить у Сельцовского, с каких пор, его, известного хирурга и автора применяемой в армии противошоковой жидкости, интересует партийность военврачей, и какое ему до этого дело?, но, сдержался. Вернулся в бригаду, которая вела позиционные бои на правом, фланге Приморской Армии. На нашем участке были очень трудные условия, и тут возникла следующая ситуация. Потери бригады пополнялись в основном, как я уже сказал, солдатами, призванными из южных республик, которые плохо переносили холода, отсутствие воды и пищи по несколько суток, и другие фронтовые невзгоды. Многие из этого пополнения, для того чтобы попасть с передовой в госпиталь, занимались самоповреждениями, и если с "самострелами" мы быстро расправлялись, то с искусственно вызванными заболеваниями и другими хитроумными приемами справиться было несколько труднее. Поток истинно больных дизентерией (в зимнее время!) нарастал за счет тех, кто вызывал поносы всякими ухищрениями.

Я докладывал об этом командиру бригады и начальнику медслужбы армии, однако помощь начальства ограничилась только "советами". Заместителем командира бригады по тылу на тот момент был один "непроходимый дуб", которому на все было наплевать, он даже не пытался организовать обеспечение бойцов на передовой водой и горячим питанием, а усилий одной медслужбы оказалось недостаточно. Но что можно было сделать, когда на передовой бойцы жили, ели и оправлялись в одном окопе или воронке, а воду для питья добывали там же, из талого снега... Приехала комиссия из штаба армии, и, выяснив все и разобрав все промахи, сделала свои организационные выводы, наказав командный состав бригады. Комбригу был объявлен строгий выговор, мне - тоже, а заместитель командира бригады по тылу был понижен в звании и в должности.

 

 

Как раз в это время я получил тяжелую контузию, снаряд разорвался прямо на входе в мою землянку, и все, кто находился внутри, были ранены или контужены.

Я потерял слух, появились неутихащие сильнейшие головные боли, говорил с трудом, но я не покидал бригаду, ставшую мне родной. Состояние ухудшалось, и когда комбриг, видя все это, отдал приказ отправить меня в госпиталь, то сил сопротивляться этому приказу у меня уже не оставалось. Через сортировочный эвакогоспиталь (СЭГ ) меня отправили в эвакогоспиталь, который находился в станице Варениковской, где я пролечился более месяца, понемногу приходил в себя и должен был продолжать лечение далее, но вдруг меня вызвали к замначальника госпиталя, который передал мне приказ :- явиться к начальнику медотдела армии. Это было в первых числах апреля 1944 года.

В Керчь, с полевого аэродрома летел ПО-2 из звена санитарной авиации, и девушка-летчица по имени Надя "подбросила" меня до Керченского полуострова, в штаб Приморской Армии. Явился к генералу Завалишину, доложил о прибытии.

Генерал спросил меня про мое здоровье, и о том, знаю ли я, что мне объявлено взыскание, и что я должен, хотя бы на короткое время, быть направлен на другую должность. Я ответил, что приказ с выводами комиссии я читал, уже находясь на лечении в госпитале, но там нет ни слова о переводе меня на другую должность.

Генерал сказал, что я назначаюсь на должность старшего врача 244-го Отдельного танкового полка, и пообещал, что как только "спадет горячка" (как он выразился), я получу назначение на должность, равноценную той, которую занимал ранее. Свое слово Завалишин сдержал, через пять месяцев я был назначен на должность начальника медицинской службы 78-го Укрепленного Района (УР).

Г.К. - Как приняли в новой части? Что представлял собой 224-й ОТП, какими танками был оснащен? Какие медико-санитарные подразделения были в этом полку?

Г.Л. - Полк находился в пригороде Керчи, в Колонке, и я быстро его нашел.

Командовал полком молодой, невысокий подполковник Михаил Георгиевич Малышев, ему было в то время всего 28 лет. Встретил он меня приветливо, и с первого дня в полку у меня с ним были добрые отношения. Сразу подружился с заместителем комполка по МТО майором Павлом Васильевичем Малаховым, который на первых порах опекал меня на новом месте. Замполитом полка был Капустин, замом по строевой Осипов, начальником штаба - Пронин, из ротных командиров запомнилась фамилия - Бердников.

Полк был вооружен "лэнд-лизовскими" танками: рота танков "Шерман", рота танков "Валлентайн", рота танков " Генерал Грант" Штат полка - 35 танков.

Танкисты неплохо относились к танкам "Шерман" с "мягкой" броней, а остальные машины презирали, и фраза "Сгорел на Валентине" (в смысле на танке "Валлентайн") слышалась часто, полк все время нес серьезные потери.

Медслужба полка состояла из одного малочисленного медицинского взвода: один врач, старший фельдшер, несколько санинструкторов и санитаров во взводе и по одному санинструктору в каждой танковой роте. Какие фамилии мне запомнились из состава взвода? - фельдшер Белоусов, санинструктор Насонова.

Здесь я оказался в положении, как в пословице: "Сам жнец, сам кузнец, сам и на дуде игрец", быть одновременно и начальником и подчиненным, самому себе все задумывать и делать (именно так), было совсем не одно и тоже, чем мне приходилось заниматься раньше... После того как познакомился с дислокацией танковых рот и других подразделений полка, узнал всю структуру и функциональные способности каждого из них, то следующим делом облазил все танки вдоль и поперек, чтобы понять наилучший путь эвакуации раненых танкистов из подбитых и горящих машин. И даже попробовал сам водить танк. В моем распоряжении была санитарная машина: самодельная деревянная будка на шасси совершенно разбитой ГАЗ-АА. Но в первом же наступательном бою, когда 11-го апреля полк принял участие в штурме Керчи, и на поле боя остались подбитыми несколько наших танков М3-С и М4-А2, выяснилось, что на нашей санмашине во время боя невозможно подобраться к этим танкам по изрытому воронками полю, да и машина сразу бы стала прекрасной мишенью для немцев.

Я поговорил с Малышевым, объяснил ситуацию, и он выделил медсанвзводу американский бронетранспортер, который после небольшой переделки сразу стал неплохой санитарной машиной.

Г.К. - Когда полк вступил в боевые действия во время апрельского наступления 1944 года? Как развивалось для 224-го танкового полка дальнейшее наступление в Крыму?

Г.Л. - Немцы, видимо, знали точную дату нашего наступления, назначенного в ночь с 9-го на 10-е апреля, и еще за сутки до этого стали яростно весь наш передний край из орудий всех калибров и из минометов. Били по площадям. Чувствовали, что им придется отступать, и, чтобы было легче драпать, немцы расходовали весь свой боезапас.

11-го апреля полк почти без потерь вошел в Керчь и без задержки двинулся вперед, но у Багерово наткнулся на серьезное сопротивление. Я находился вместе с командиром на КП полка, откуда хорошо было видно все поле боя, как маневрируют наши танки и по каким целям ведут огонь. Малышев через авианаводчика запросил помощь авиации, тот по рации передал соответствующие координаты для нанесения штурмового авиаудара.

Не прошло и двадцати минут, как в небе появились наши ИЛ-2 и, еще на подлете... стали обстреливать наши позиции, приняв их за место расположения противника, было несколько раненых, которым мы с фельдшером сразу оказали помощь.

Авианаводчик не растерялся, успел выстрелить из ракетницы, подать сигнал - "Свои", и штурмовики отвернули в сторону, так и не сбросили на нас свой бомбовой груз.

Но находиться под огнем своих еще страшнее, чем под огнем протиника.

Следующая небольшая "заминка", сбившая темп нашего наступления, случилась перед Феодосией, на Ак-Монайских высотах, но опрокинув противника на позициях, танки полка устремились к Феодосии. По дорогам в наш тыл, в сопровождении одного-двух наших солдат, а, иногда и вообще, без конвоя, потянулись колонны немецких и румынских военнопленных, офицеры ехали на повозках, а наши бойцы "интересовались у пленных" на предмет наличия часов, ведь часы мало у кого из нас были, и даже я, будучи майором, как потерял свои часы на Малой Земле, так до сих пор ходил без них.

К ночи подошли к Феодосии, и здесь случился один эпизод, который мог для меня кончиться плохо. Мы ехали по дороге, как в стороне я заметил силуэт танка, но в темноте не разберешь, чей танк, наш или немецкий. Приказал водителю подъехать поближе, вдруг там наш экипаж, но это оказался танк противника. Подъехали вплотную, постучали по бортовой броне ломиком, в ответ ни звука. Я взобрался на танк, заглянул внутрь, увидел внизу мигающую сигнальную лампочку рации и услышал слабое попискивание. Окликнул по-немецки, вдруг там кто-то есть, и нагнулся к полуоткрытому люку. Внезапно я был ослеплен яркой вспышкой. Отскочив от люка, я понял, что это была сигнальная ракета, которая обдала меня яркими осколками. Мне обожгло лицо, но ожоги, к счастью, оказались неглубокими. Спрыгнул с танка, водитель мне оказал первую помощь, потом вдвоем мы снова залезли на танк, и, только я приблизился к люку, как оттуда последовала автоматная очередь. Протянув руку с "парабеллумом" к люку, я выпустил несколько патронов, - в ответ еще одна очередь из люка, я опять выстрелил внутрь и вдруг все стихло. Не глядя в люк, мой водитель дал длинную автоматную очередь (мы не знали, весь ли там экипаж?), потом он спустился внутрь: на месте стрелка-радиста лежал уже мертвый немецкий танкист. На память из этого танка мы взяли кожаную куртку и два ручных фонарика. Недалеко находилось какое-то строение, напоминающее коровник, решили зайти и туда. На одной из половин в углу штабелями лежали какие-то мешки. Мы подумали, а вдруг там все заминировано, в темноте можно мины и не заметить. Осветили фонариками, в сердцах полоснули ножом по первому мешку, и из него вывалились железные немецкие кресты, но награждать ими уже было некого. Из другого мешка посыпались румынские леи в банковских пачках. В другом углу мы обнаружили в футляре красивый аккордеон, который потом отдали одному из наших офицеров, играющему на этом инструменте. Задерживаться дольше было нельзя, и мы поехали догонять свой передовой отряд.

 

 

Из Феодосии наш полк почти в полном составе последовал по дороге на Судак... Я оказал помощь раненым танкистам и оставил их в одном из домов вместе с санинструктором, дожидаться подхода основных сил и эвакуации в тыл, Утром мы узнали, что приказом Верховного Главнокомандующего, наш полк, вместе с некоторыми другими частями, получил наименование Феодосийского. Путь от Судака в Алушту проходил по горной дороге, мы шли, почти не встречая сопротивления противника. На серпантинах дороги противник использовал тактику завалов и быстро отходил. По пути нас радушно встречали местные жители, старались помочь во всем, во многих местах они выкатывали большие бочки с добротным крымским вином, выкладывали виноград (каким-то образом сохранившийся совсем свежим еще с осеннего урожая), копченую рыбу и другие деликатесы. Приглашали нас к себе в гости, угощали самым лучшим вином. Вдоль дороги, в глубоких оврагах и расщелинах мы постоянно сталкивались с одной и той же картиной, которая тянулась почти до Байдарских ворот: тут и там лежали застреленные немцами крупные здоровые лошади, наверное "тяжеловозы-першероны", и над ними "трудились" местные татары, сдирали с лошадей шкуры и рубили туши на мясо. В Алуште полк сделал кратковременную остановку, так как горючее оказалось на исходе, а многие танки по техническим причинам, в результате поломок, отстали по дороге. Надо было ждать автоцистерны с горючим, но Малышев не мог себе этого позволить, он имел приказ преследовать противника. Комполка собрал несколько экипажей танков, посадил на них десантников и поставил боевую задачу - идти на Ялту, и сам возглавил этот небольшой отряд. Но дойти до Ялты подполковнику Малышеву было не суждено.

Ночью в штаб полка по рации сообщили, что в районе Никитского Ботанического Сада танк командира полка наскочил на мину, есть раненые, и нужна срочная помощь.

В мою машину срочно слили весь оставшийся бензин с других машин, и я, взяв все необходимое, направился в район, где подорвался танк комполка. Нашел дом у дороги, в одной из комнат лежали наши погибшие, в другой раненые танкисты и танкодесантники. По рассказам раненых, отряд вышел на дорогу, которая была перегорожена завалом из бревен и камней, и между ними был оставлен единственный створ, под который немцы заложили фугас большой мощности. Вместе с комполка погибло еще несколько человек. Позже сюда прибыл весь штаб полка, начштаба и замполит связались с командованием корпуса и получили указание, похоронить всех погибших со всеми воинскими почестями в Ялте. За всю войну на моих глазах это были первые похороны с полным воинским ритуалом... Раненых в ту ночь, после обработки, мы отправили в Алушту, где уже развернулся какой-то ППГ. В Ялту мы зашли 15-го апреля, задержались в ней на два дня, которые я прожил в доме-музее А.П.Чехова, сам того не зная, а потом мы продолжили движение к Байдарским воротам, и вскоре оказались на подступах к Севастополю. Первый штурм Сапун-горы был предпринят в самом конце апреля, наш полк в нем не участвовал, в атаку пошли только штрафники без танковой поддержки.

Во время второго, майского штурма Сапун-горы, в битве за эту гору участвовала одна или две (не помню) роты из нашего полка. Третья рота в этот день вела наступательный бой в районе колхоза "Большевик". Мне пришлось оказывать помощь прямо на поле боя, на своем бронетранспортере (а иногда и на танковом тягаче), используя естественные складки рельефа, мы подъезжали как можно ближе к подбитым танкам, останавливали свой санитарный БТР вплотную к ним, прикрываясь танками, как щитом.

Также мне довелось оказывать медицинскую хирургическую помощь в районе сосредоточения раненых, которых чаще всего собирали возле РТО (Рота технического обеспечения). Что происходило на самой Сапун-горе рассказать невозможно, да и Севастопольская диорама дает только частичное представление о том, что творилось в этот день. Это была жесточайшая схватка, резня . 9 мая 1944 года многострадальный Севастополь был взят. Когда наш полк вышел к Херсонесу, то в строю оставалась только треть танков. Повсюду валялась разбитая авиацией немецкая техника, горы трупов и брошенной амуниции. Было очень много пленных, но для нас это уже стало привычной картиной, и каких-то новых эмоций она не вызывала.

Военврач Лесин Григорий Исаакович, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотец

Мария - супруга Г.И. Лесина

Г.К. - Что ожидало 224-й ОТП после штурма Севастополя?

Г.Л. - Наш полк после штурма города сосредоточился в Нижнем Чоргуне и, после короткого отдыха и ремонта техники, был направлен в населенный пункт Эски-Орда, теперь он кажется называется Мирное, это рядом с Симферополем..

Марш из Нижнего Чоргуна полк совершал своим ходом, мы увидели степную часть Крыма, совершенно отличавшуюся от крымского Южного Берега. Прошли через Бахчисарай. В ханском дворце разместился один из эвакогоспиталей, и что смешно, женское венерическое отделение было развернуто в помещении, где когда-то находился ханский гарем. В Эски-Орда офицеры жили в домах у местного населения.

Однажды, новый командир полка, подполковник Эберзинь, собрал всех офицеров на совещание и строго секретно сообщил, что в следующую ночь будет произведено массовое выселение крымских татар со всего полуострова, в наказание за сотрудничество с немецкими оккупантами. Нашему полку приказано собрать все колесные машины, подготовить их и сосредоточить на одной из окраин, и сделать все это так, чтобы не вызвать никаких подозрений у местных жителей. Кроме того, комполка приказал офицерам ни в коем случае не вмешиваться в происходящее. Личный состав полка в акции не участвовал. Вслух никто не проронил ни слова, но когда мы вышли из штаба полка, то многие офицеры в очень доверительной форме, между своими друзьями, делились недоумением - как можно по национальному признаку применять санкции к целому народу... Выселение было проведено за одну ночь, и описать, как оно происходило, простыми словами очень трудно... Утром я на машине проехал по Эски-Орда и по нескольким ближним селам. Картина была жуткой, населенные пункты были почти пустыми, по улицам бегали обезумевшие собаки, которые за ночь устали лаять и сейчас только жалобно скулили и выли. В хлевах стояли брошенные коровы и лошади, в пустых домах на полу были разбросаны домашняя утварь и вещи, все это валялось в беспорядке. Как будто Мамай прошел... В селах оставались редкие жители, которые не принадлежали к национальным группам, предназначенным к выселению. Было грустно и тяжело все это видеть... Полк продолжал дислоцироваться под Симферополем, ожидая приказа на отправку на фронт. Работы в те дни у меня было немного, больных отправлял в симферопольский госпиталь № 376, в котором я сам лежал в марте сорок четвертого и знал там многих врачей. Иногда, я, по старой памяти, заходил к начальнику отделения госпиталя майору Лиманскому, у которого лечился.

Здесь я встретил свою любовь, свою будущую жену, с которой мы вместе и по сей день. Я увидел молоденькую медсестру Машеньку Друзьяк, влюбился в нее с первого взгляда, и уже на втором свидании, 22-го июля 1944 года, я взял ее за руку и пригласил в симферопольский ЗАГС, где мы и расписались. На следующий день вернулся в полк и рассказал своим друзьям, что женился и скоро привезу жену сюда.

Через несколько дней сыграли настоящую свадьбу, на которой присутствовали все мои друзья из 224- го ОТП, и с того дня мы с Марией Степановной идем по жизни рука об руку, для меня она была и есть - самый прекрасный и замечательный человек на свете.

В армию она пошла добровольно, будучи студенткой Черновицкого университета Была медсестрой в боевых частях, вынесла с поля боя десятки раненых, и, еще в 1941 году, в ту пору, когда орденами награждали крайне скупо, была награждена почетным знаком "Отличник санитарной службы РККА" (нынче этот знак - мечта нумизмата). За личное мужество награждена орденом и медялями. С ней вместе мы вырастили двух замечательных дочек, и сейчас у нас уже есть три правнучки.

 

 

Г.К. - А когда Вас перевели служить в УР?

Г.Л. - В августе 1944 года вызвали в медотдел армии и предложили должность начальника медслужбы 78-го Укрепленного Района, которая была равноцена моему прежнему служебному положению в 83-й Отдельной Краснознаменной БрМП.

Я понял, что мое начальство, таким образом компенсирует незаслужено нанесенную мне обиду ранее наложенным взысканием. Распрощался с полком и прибыл в штаб УРа, который дислоцировался в городе Саки. Представился коменданту УРа полковнику Сорокину, после краткой беседы с ним направился к заместителю по тылу, которому я напрямую подчинялся. Позже я узнал, что он и еще два офицера тыловых подразделений укрепрайона были за какие-то "грехи" уволены из НКВД и переведены в линенйную часть с понижением в должности. Заместитель ввел меня в курс дела, рассказал, что укрепрайон ранее воевал на Миус-фронте, далее, находясь в составе 51-й Армии, занимал оборону на Сиваше, и что личный состав 78-го УРа насчитывает свыше 6000 человек (такой же численности по полному штату была и 83-я бригада морской пехоты).

В этот момент 78-й УР выполнял задачу по охране западного побережья Крыма, от Севастополя до Евпатории, и его пулеметно-артиллерийские батальоны и другие подразделения были разбросаны по побережью, так что мне приходилось часто разъежать по "точкам". На мою радость в это время ко мне в УР приехала моя жена Машенька, и это были для нас самые счастливые дни. Спокойно и без особых волнений время пролетело до октября, когда УР получил приказ на передислокацию. Куда? - никто пока не знал, в штабе ходили разные разговоры: то мы едем на 4-й Украинский фронт, то на 1-й Белорусский, другие, вообще, заявляли, что нас отправляют на Дальний Восток, воевать с японцами. Комендант УРа полковник Сорокин только хитровато улыбался и не реагировал на наши вопросы - куда едем? Батальоны грузились в эшелоны, но погрузка была сложной, УР имел много лошадей, которые требовали особых условий размещения и транспортировки. Проехали Джанкой, покинули благодатный крымский край, и поезд по "зеленой улице" проследовал по югу Украины на Восток, тут-то все были убеждены, что нас перебрасывают в Забайкалье, но после Ростова не осталось сомнений - мы следуем на юг. Но, зачем? Воевать с Турцией вроде никто не собирался, да и в таком случае зачем там нужен УР, это подразделение не наступает, а выполняет оборонительные задачи.

Было много вопросов и столько же возможных ответов на них. Это был у меня первый случай, чтобы я не знал точно, куда едем. Конечную точку маршрута движения начальство держало в секрете. Проехали Сочи, Сухуми, дальше пошли и вовсе незнакомые и труднопроизносимые названия станций и полустанков, наконец: Хашури, Боржоми, Черная речка, где нас выгрузили и откуда мы совершили марш в "Грузинскую Сибирь", в город Ахалкалаки, название которого переводится на русский язык как "новый город", но ничем новым там и не пахло, это был страшно запущенный захолустный городок, со старыми домами и кривыми улочками. Укрепрайон разместился в полевых условиях, и пережить холодную зиму в горах было непросто. Впереди нас находились пограничники, сзади нас 406-я Грузинская стрелковая дивизия, но зачем нас сюда перебросили - никто так и не понял. На все Закавказье было 2 УРа, наш и второй, в районе Батуми. Здесь пришлось столкнуться с такими медицинскими проблемами среди местного населения, как тиф и сибирская язва и прочая "экзотика". Прослужил я в этой "Грузинской Сибири" до марта 1945 года, пока меня не перевели служить на должность старшего помощника начальника лечебного отдела Военно-медицинского управления Закавказского фронта.

Г.К. - Где довелось служить в последующие годы?

Г.Л. - Служил с 1946 года по 1950 год старшим врачом 1-го гвардейского Венского дважды орденоносного механизированного полка 1-й гвардейской орденов Ленина и Кутузова Венской механизированной дивизии, в 1950 году, как "фронтовой зауряд-врач", был направлен в Военно-медицинскую академию, и после окончания годичного курса обучения вернулся в ЗакВО. Последовательно занимал различные должности в лечебных учреждениях округа и в аппарате штаба ЗакВО.

Закончил свою службу в звании полковника в 1976 году.

Интервью и лит.обработка:Г. Койфман


Читайте также

А утром – ещё раненых полно: наши стали бомбить, думая, что мы – это немцы, а мы же уже отступили. То есть, были свои. Под свою авиацию попали, и очень много было раненых. Война – это никогда не под линеечку. Наступай, потом отступай, потом бей там… потом, значит, отдыхай. У нас отдыха этого – не было. Отдыха… мы работали столько,...
Читать дальше

Уходя немцы согнали жителей города в сарай, закрыли и подожгли. Но сарай успели потушить, оставшихся в живых расстреливали тут же. В воротах сарая лежал замученный старик. Ему через горло и рот просунули толстую веревку... Так он и лежал, запрокинув голову вверх с открытым ртом... Эта страшная картина меня и бойцов потрясла....
Читать дальше

Перевозка раненых - очень тяжелое занятие для девушки. В специально переоборудованных и утепленных грузовиках-полуторках на кронштейнах в три яруса устанавливали шесть носилок с тяжелоранеными бойцами, еще пятеро легкораненых размещались на складной скамейке. Тяжелораненых заворачивали в специальные меховые или стеганые...
Читать дальше

На нарах и на холодном земляном полу вповалку лежали тяжелораненые и погибшие от тяжелых ран бойцы. У погибших взяла документы; тяжело раненых, перевязала наощупь поскольку светом пользоваться нельзя. Делала попытки кого-нибудь из числа тяжелораненых вытащить, но физически не было сил, все были обречены на мученическую...
Читать дальше

Вы знаете, все старались сделать как можно лучше и быстрее, чтобы победить. Чтобы победить. Делали все, для того чтобы быстрее раненого вылечить. Как ходили за ними! Ведь, придешь, и «сынок». Вот семнадцатилетний лежал мальчик. А тут рядом лежал полковник, не знаю, сколько ему лет. А холодно было, окна замерзли все. А кровати стояли...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты