Руденко (Биндикова) Раиса Александровна

Опубликовано 26 января 2013 года

4076 0

– Я родилась в Полтаве 9 января 1921 года. Мои родители были провизорами, их звали Александр Исаакович и Полина Марковна. В семье я была единственным ребенком. О детских и юношеских годах рассказывать, собственно, нечего – у меня все было обычным для того времени. Мы были детьми, во-первых, воспитанными, а во-вторых, очень преданными советской власти – как это и было положено советской молодежи. Детство проходило нескучно, у меня всегда было много друзей.

В 1938 году я поступила в 1-й Харьковский медицинский институт на лечебное отделение, жила в общежитии. В то время стремление к высшему образованию у молодежи было поголовным. При этом руководствовались даже не столько тем, как заработать на жизнь, сколько тем, чтобы приобрести какое-то положение в обществе.

Когда я закончила 3-й курс, по радио сообщили, что без всякого предупреждения на нас напали войска Германии, началась война. Для всех нас это было полной неожиданностью, и я была вынуждена поскорее вернуться домой. До Полтавы добиралась, как придется – и пешком, и на перекладных. Пришла домой, а там никого нет – отец и мать были призваны в армию, потом они всю войну прослужили фармацевтами в аптечных отделах госпиталей. Через военкомат я выяснила, что мама работает в эвакогоспитале №1951 в Ромнах. И я нашла маму, потому что делать мне было нечего, да и никакой родни у нас в жизни никогда не было. Пошла работать в этот эвакогоспиталь вольнонаемной, при приеме на работу у меня даже не спросили справки из института – не до того было. Так как я еще не была ни фельдшером, ни врачом, то стала работать в операционном блоке санитаркой – встречала санитарные поезда с ранеными, тягала носилки. Учитывая то, что я уже имела отношение к медицине, мне разрешали делать перевязки и производить другие простые манипуляции. Раненых было много – как правило, молодые люди. Мы их и развлекали, и утешали – старались как-то облегчить им жизнь. Обстановка на фронте была тяжелая, но мы все старались не падать духом.

– Какие условия работы были в эвакогоспитале?

– Я считаю, что мы оказывали хорошую помощь раненым. У нас хватало и перевязочных материалов, и медикаментов, было нормальное питание. Но дело в том, что я не могу в полной мере ответить на Ваш вопрос. Я была слишком маленьким звеном, простой санитаркой, поэтому многого не знала и не видела.

– Раненых как-то разделяли?

– Я помню, что у нас было много тяжелораненых с повреждениями позвоночника и конечностей. По-моему, раненых разделяли по типам ранений – с повреждениями конечностей, головы, ожогами и так далее. Но этим ведали медики старшего ранга, а меня это не касалось.

– В госпиталь поступали немецкие пленные?

– Нет, с немцами я ни разу не сталкивалась.

– Какая была смертность среди раненых?

– Я не могу это оценить в количественном плане. Умершие, конечно, были, но поскольку те раненые, которые доехали до нас, уже вытерпели всю долгую дорогу, то смертность среди них была небольшая.

В эвакогоспитале я проработала около двух лет, за это время мы перемещались чуть ли не по всему Советскому Союзу – в сентябре-октябре 1941 года были в Старобельске, потом находились под Алма-Атой, потом в Тамбовской и Рязанской областях. Все это время в госпиталь поступало много раненых, поэтому я буквально каждую минуту была занята работой.

Пока я работала в госпитале, мой институт был эвакуирован на Урал, а в конце 1943 года мне стало известно, что он вернулся обратно в Харьков. В институт начали созывать студентов, чтобы они продолжили обучение. Я вернулась в Харьков и доучилась в более-менее нормальных условиях до государственных выпускных экзаменов. В августе 1945 года, после сдачи последнего экзамена, военкомат мобилизовал меня в армию, без всякого предупреждения и долгих процедур. Я получила звание старшего лейтенанта медслужбы. Всех мобилизованных посадили в теплушки и отправили на восток, потому что как раз была объявлена война с Японией.

Приехали в Советскую Гавань, и оттуда нас переправили на остров Сахалин. Южный Сахалин находился в руках японцев, советских войск там еще не было. Сразу же после нашего прибытия на Сахалине начались бои, и советские войска стали наступать на юг острова. Не могу сказать, что эти бои были очень ожесточенными, потому что японские войска очень быстро отступали. Но все равно, война есть война – иногда даже наши медики попадали под огонь. В одной из перестрелок с японцами я была ранена в руку, хорошо еще, что кость не задело. Рану зашивал попавший к нам в плен профессор-японец. В госпитале я не лежала, а сразу же вернулась к своей работе. За участие в боях на Сахалине меня наградили медалью «За отвагу».

Бои продолжались недолго, меньше месяца, часть японского населения эвакуировалась с острова вместе с войсками, но многие просто ушли из городов в леса и горы. Я была назначена врачом гарнизона советских войск в городе Маока, потом его переименовали в Холмск. Непосредственно лечебной деятельностью я не занималась – мне не приходилось самой мерить температуру или делать перевязки, но у меня в подчинении было двенадцать лечебных учреждений. Это были японские больницы, и персонал состоял исключительно из японцев. Когда японское население увидело, что советские войска не занимаются особыми грабежами и насилием, то стали постепенно возвращаться в города. Начали опять открываться магазины, и даже рестораны. В Маоке на открытие центрального городского ресторана был приглашен командир гарнизона, который взял с собой меня. И я побывала на этом открытии, там была японская кухня, танцевали гейши. Мы были там высокопоставленными гостями, сидели и наблюдали за всем этим. Одна гейша – раз, и садится на колени к моему начальнику! Он вытаращил глаза, абсолютно не знал, что делать! Она посидела, пощебетала с ним немного – так, ради приветствия.

На должности врача гарнизона я, прежде всего, занималась организационными вопросами. Основной моей задачей было организовать режим лечения в японских больницах по типу советских лечебных учреждений – та же система должностей, специализированные врачи, бесплатное лечение и так далее. И вдруг оказалось, что японские врачи по-прежнему берут деньги за лечение. Я созвала совет главных врачей и задала им вопрос: «Почему вы нарушаете установленный новый порядок?» Они ответили мне, что действительно берут деньги с больных, но не себе, и стали рассказывать и доказывать, что они сделали для больниц за эти деньги. И оказалось, что они действительно брали деньги не для себя, но я все равно приказала это прекратить, потому что нужно было соблюдать новый режим. Собственно, моя роль и заключалась в том, чтобы этот новый режим поддерживать – и в отношении снабжения медикаментами, и в отношении лечения.

В качестве жилья мне выделили отдельный домик, а дома у японцев были очень интересные – небольшие деревянные строения, в которых мебели нет, а есть только раздвижные стены и шкафы, бумажные перегородки и циновки. Город Маока был в основном застроен этими маленькими деревянными домиками, которые моментально сгорали в случае поджога. Я была в гостях не только у простых японцев, но даже у владельца шахт – и у него в доме было то же самое. Ни у кого я не видела ни шкафов, ни пианино, ни какой-либо роскоши. Все японцы, независимо от их положения в обществе, жили очень скромно.

– Город сильно пострадал от войны?

– Конечно. Вечером было страшно ложиться спать, потому что пожары бушевали по всему городу. Перед сном я всегда складывала свою одежду так, чтобы ее можно было сразу схватить в случае пожара. А сначала, когда мы только зашли в Маоку, часто случались поджоги домов. Не знаю, кто их совершал – какие-то диверсанты или местные жители. И постреливали в городе тоже – видимо, еще оставались вооруженные японцы, которые не эвакуировались с Сахалина в Японию. Но наши военные быстро навели порядок, и перестрелки прекратились. Еще я заметила, что японцы начали привинчивать на окна шпингалеты, а до этого у них не было ни замков на дверях, ни шпингалетов на окнах, потому что не было никакого воровства. Раньше японцы оставляли велосипеды и обувь на улице, а тут смотрю – стали прятать в домах. С приходом наших появилось воровство.

 

Мне дали девушку-японку в услужение, ее звали Пасио. Она жила у меня года полтора и сопровождала меня в бесконечных командировках по Сахалину. У нас с ней было полное взаимопонимание, единственной проблемой была еда. Она не могла воспринимать моей пищи – у нее болел живот от жареной картошки, а я не любила японскую еду. Японцы ели очень много морепродуктов, к чему я абсолютно не была приучена. Но это не портило наших отношений с Пасио. Когда я приходила домой, то, как правило, в квартире находилось человек десять японцев, знакомых Пасио. Как только они видели меня, то немедленно все уходили. После их прихода в доме не только ничего не пропадало, но и ни одна вещь не была сдвинута с места!

Через некоторое время мы с Пасио в быту могли обходиться без переводчика. Все, что я говорила, она тут же записывала. Она русский язык усваивала скорее, чем я японский, но и я кое-что выучила. Когда я вернулась с Сахалина в Харьков – смотрю, пленные японцы ремонтируют рельсовый путь. Я могла сказать по-японски самые простые вещи. Подошла, стала говорить с ними, и когда они услышали меня, у них потекли слезы. На меня стал обращать внимание конвойный, и пришлось уйти.

Могу отметить просто фанатическую дисциплинированность японцев, их техническую образованность. На Сахалине я впервые увидела лампы дневного света. В ту пору, когда у нас стоматологи крутили бормашины вручную, у японцев для бормашин уже были электротурбины.

Мне там было интересно во всех отношениях. И в смысле моей специальности, и японская нация мне показалась очень интересной. За все время у меня был только один неприятный случай. Кто-то из них попросил у меня спирт для машины. Я дала метиловый спирт и объяснила, что это ядовитое вещество и пить его нельзя, потому что наступает атрофия зрительного нерва или даже смерть. И что Вы думаете? То ли они не поняли меня, то ли еще что-то, но один мужчина-японец заболел. Его лечили, не знаю, что было потом, но этот случай я запомнила.

В сферу моих обязанностей входила и судебно-медицинская экспертиза при изнасилованиях. В случаях изнасилования японок я должна была их обследовать, и если вина нашего солдата будет доказана, то наказание было предусмотрено очень серьезное, чуть ли не расстрел. У меня было несколько случаев, когда факт изнасилования требовал доказательства, следствия, но в целом было тихо. Я думаю, что наши войска вели себя в целом неплохо, потому что японцы массами стали возвращаться домой. А о таких вещах как убийства и грабежи я даже не слышала.

По-моему, я пользовалась уважением среди японцев, потому что, когда заходила в любую больницу, то весь персонал склонялся передо мной в традиционном японском поклоне. Мне это было непривычно. Характер у меня был крепкий, я ни с кем не заигрывала, строила нормальные деловые отношения. Когда я прощалась с японцами, они подарили мне на память черно-бурую лису и очень красивое расшитое кимоно.

В 1946 году подошел срок, когда все японское население Сахалина одномоментно вывезли в Японию. Подошли корабли, японцев вместе со всем скарбом погрузили на них и увезли. Вскоре после этого кораблями стали перевозить русское население с севера на юг Сахалина. Причем это происходило торжественно, под звуки духового оркестра, наши военные тут же находили себе невест. А с материка переселенцы стали прибывать уже намного позднее.

Когда стали формировать гарнизоны на Курилах, мне предложили выбор: либо дальше служить в армии и ехать туда, либо демобилизоваться и остаться на Сахалине при условии, что я отработаю еще года три для установления советских порядков. Я решила, что не стоит ехать на Курилы, тем более, что война уже закончилась. И я согласилась остаться на Сахалине, но при условии, что мне разрешат слетать на материк и наладить связь с семьей, потому что родители ничего обо мне не знали, и как потом оказалось, считали меня без вести пропавшей.

Поехала я на Украину, летела тридцать один час, с двумя пересадками. И вот представьте себе, на пересадке в Харькове на затемненном перроне случайно встретила Сергея Руденко – парня, который вернулся с фронта и который раньше за мной ухаживал. Он сел со мной в поезд, и мы вместе поехали к моим родителям. Мои родители уже демобилизовались и после войны жили в Белополье Сумской области, там же жили и родители Сергея. Вскоре мы оформили с ним брак. Прожили вместе тридцать шесть лет, но, к сожалению, мой муж внезапно умер в 1982 году.

Меня перевели в Южно-Сахалинск, дали комнату и назначили на работу в лечебное управление облздравотдела. Но мой муж из-за службы не мог поехать вместе со мной, поэтому я написала в Москву в высшие армейские инстанции, и через некоторое время мне разрешили уехать с Сахалина. В конце 1946 года я вернулась в Харьков, где мы с мужем и проживали. Потом пришлось пожить в Горьком, а потом уже мужа перевели в Киев, и мы переехали сюда.

Вначале я работала в Харькове в областном бюро судмедэкспертизы, туда меня пригласил профессор Николай Николаевич Бокариус, заведующий кафедрой криминалистики и судебной экспертизы Харьковского мединститута. Потом мы переехали в Горький, и там я проработала судмедэкспертом в течение пятнадцати лет. После переезда в Киев я стала работать в Главном бюро судмедэкспертизы УССР заведующей отделом исследования вещественных доказательств. Кроме того, я занималась контролем работы органов здравоохранения для предотвращения ошибочных действий медиков. Как-то у меня была встреча с известным профессором Шалимовым, он пытался защитить группу одесских врачей, которые были виноваты в ошибочных действиях, и попали под следствие. Я сказала ему: «Мое заключение основано на цифровых показателях лабораторных исследований. Поэтому извините, но даже при всем уважении к Вам я ничего сделать не могу и не буду». От женщины он такого не ожидал, подошел и поцеловал мне руку.

Минздрав присвоил мне высшую категорию судмедэксперта. Все самые сложные дела республики проходили через меня. Даже когда в 2001 году было совершено убийство журналиста Георгия Гонгадзе, а я уже была на пенсии, мои ученики звонили мне и консультировались, как лучше написать заключение по этому делу. И я ездила к ним, смотрела документы, помогала писать заключение. Киевскую лабораторию по исследованию вещественных доказательств я создавала практически сама, ведь когда я приехала сюда, то ее не было. Лаборатория почти сразу же стала незаменимой во многих случаях. Когда требовалось доказать, кто отец ребенка – обращались к нам, поменяли местами детей в роддоме – тоже к нам. Проводили эксгумации останков и многое другое.

Когда я приехала в Киев, мне поручили провести проверку качества работы Киевского областного бюро судмедэкспертизы. Там сидели доктора и кандидаты наук, все очень важные люди. Я им написала «разгонный» акт проверки, поскольку увидела грубые ошибки в работе. Они немедленно послали на меня жалобу главному судмедэксперту СССР. От него долго не было ответа, а потом пришло: «Замечания тов. Руденко правильные, со своей стороны предлагаю весь врачебный персонал лаборатории на 6 месяцев отправить на повышение квалификации». После этого больше никто не смел пикнуть. Я всегда говорила: если можешь доказать свою правоту, то я готова убрать замечание из акта, но если не можешь – будь добр согласиться и выполнять предписания.

Расскажу вам об одном случае из моей практики. У второго секретаря ЦК Компартии Украины пропал сын. Его искали всеми возможными силами, привлекалась и милиция, и войска, но никак не могли найти. Мне нужно было установить его группу крови без него, чтобы потом можно было идентифицировать найденный труп. И представляете, мы смогли определить групповую принадлежность крови этого человека по остаткам пота на одной из пар его обуви! Брали кровь у его родителей, сопоставляли – в общем, работа была очень кропотливая. Очень долго искали тело, перекопали все пруды в том районе, где он жил, но так и не нашли. Чем это закончилось, я не знаю. И таких случаев у меня было множество – каждый день идешь на работу, и сердце замирает, потому что не знаешь, что тебе уготовано. Сейчас работа судмедэксперта стала очень сильно зависеть от исследований ДНК, а в нашу пору это был еще чисто теоретический вопрос, поэтому мы должны были определить не только группу крови, но эритроцитарные, лейкоцитарные системы крови – чтобы комар носа не подточил! Приходилось много работать с трупами, но я к этому так привыкла, что никакого страха они уже не вызывали. К тому же у меня был постоянный интерес узнать истину. Меня никогда не интересовала фабула преступления – кто убил, за что и так далее. Это дело следствия. Я же должна была получить неоспоримые, абсолютно надежные данные для следствия. Это была напряженная, ответственная, но очень интересная работа, и если бы я начала свою жизнь сначала, то снова посвятила бы ее судмедэкспертизе. Сейчас практически все специалисты Главного бюро судмедэкспертизы Украины – мои ученики. Поэтому я думаю, что моя жизнь не прошла даром.

Заведующей отделом я работала до 1993 года, и могла бы продолжать дальше, но дочка начала уговаривать меня уйти с такой ответственной должности, и я поддалась ей, о чем жалею – можно было поработать еще. До ухода на отдых успела еще четыре года поработать ассистентом кафедры судебной медицины Национальной академии последипломного образования.

Моя еврейская национальность никогда не мешала мне работать. Да и характер у меня такой, что даже когда я замечала чье-то недовольство по этому поводу, то не обращала на это никакого внимания. Больше того, я никогда особо и не чувствовала себя еврейкой, не знала и не знаю еврейского языка. Несколько лет назад пробовала изучать иврит, научилась даже немного читать, но говорить на иврите мне не с кем, а без практики язык быстро забывается.

– Вы всю жизнь служили и работали преимущественно с мужчинами. Не испытывали затруднений?

– Скажу вам откровенно и честно – я привыкла работать в мужской среде. Вокруг меня всегда были в основном мужчины, причем мужчины полнокровные, сильные, знающие. И я настолько привыкла к мужскому обществу, что настоящими друзьями считаю только мужчин. Только мужчины могут искренне, без лицемерия уважать другого человека. Сколько раз в своей жизни я убеждалась в этом!

Интервью и лит.обработка:А. Ивашин


Читайте также

Был лозунг: «Всё для фронта и всё для войны», но – видите, у нас какое правительство? В войне все участвовали. Не будь в тылу женщин и стариков – победы бы нам не видать. И не будь на фронте нас – это ведь мы… наверное, миллионы девушек было! Победы бы без нас тоже не видать. Зачем же нас призвали? Конечно, такие силы были потеряны...
Читать дальше

Мне особенно запомнилось, когда наш главный врач из операционной выгнала. Это первый раз пригласили: Иринку, ещё старшую сестру, меня. И Берта Владимировна – ведущий хирург. Она ампутировала ногу, при этом объясняла, рассказывала. Уже закончила всё, а я как раз стояла с той стороны стола: «Закончила, Муся. Возьми и сзади тебя...
Читать дальше

И тут командарм набрал по телефону нашего комдива: полковника Владимира Евсеевича Сорокина. Тот рапортует, что танки давят, мы не можем их остановить. Шумилов ответил, что надо держаться, чтобы прикрыть отступление всей армии. Мы оборонялись до последнего. Почти все наши солдаты и командиры погибло в окопах. Мы не убежали....
Читать дальше

22-го июня у нас был экзамен. Ну, и когда услышала, что начилась война, я подумала: "Как хорошо, может мне хотя бы тройку поставят!"


Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты