Смирнов Михаил Андреевич

Опубликовано 16 июля 2014 года

3262 0

Медалей у меня три: «За оборону Севастополя», «За взятие Берлина» и «За освобождение Праги». А орденами я награжден за то, что оказывал помощь раненым на передовой, за вынос раненых с поля боя.

В 40-м году я поступил в Ленинградское военно-медицинское училище имени Щорса, напротив Витебского вокзала, где сейчас музей.

А через год нас выпустили. Я любил делать альбомы с фотографиями. Вот эти сделаны во время учебы в училище. Вот мы учимся накладывать повязки... А это на встрече Нового 41-го года. А вот мои родители, мои брат и сестра… Правда, интересно?

Дальше война начинается.

Обратите внимание, среди фотографий есть билет в театр Музыкальной комедии. 10 рублей заплатил за бельэтаж. На дату посмотрите. 17 августа 41-го года, а 18-го я уехал на войну….

По окончанию училища присвоили нам звания и послали формироваться на Кавказ. Сформировали и под новый 42-й год привезли на корабле в Севастополь. Был я там до последних дней обороны командиром санитарного взвода, и контуженым попал в плен.

– Командиром флотского или армейского санитарного взвода были?

Армейского.

Однажды я 207-ми раненым помощь оказал. Трое суток без сна. Это в Севастополе было. Сначала я сам бегал и оказывал помощь раненым, а потом их стали ко мне приносить. Писарь записывал фамилии. И, наконец, говорит:

- Товарищ командир, раненых больше нет. Итого 207 раненых…

Как он это сказал, я упал, и заснул, но цифру «207» запомнил.

Мы воевать тогда не умели. Я всего лишь фельдшером был, но, по моему мнению, это идиотство - в лоб брать высоту, где немцы сидят уже несколько месяцев, и за это время укрепились… Две пушки 45 мм - «пух-пух» – это называлось артиллерийской подготовкой. И батальон - 650 человек, полез наверх. И, конечно, сразу появились раненые, убитые, а командир полка все орет:

- Ты еще не взял? Расстреляю…

И бегали до тех пор, пока почти весь батальон не потеряли. А высотку так и не взяли…

– Пережившие оборону Севастополя вспоминают нехватку пресной воды, и еще то, что в Севастополе был завод-склад шампанских вин, и что на шампанском даже кашу детям варили. И эти люди всю жизнь шампанское не могли пить…

Ну, вы знаете что, на фронте давали сто грамм водки. И мои санитары их получали. Но однажды нам вместо водки дали шампанское.

- Товарищ командир, шо це таке?

Украинцы у меня были.

Бутылки без этикетки – их из штольни брали. Выдавали по 200 грамм.

Все на меня смотрят. Никто из них понятия не имел о шампанском, их глухих деревень набрали. Но и я сам его тоже не пил никогда.

- Знаете, какое это вино? Его буржуазия пила.

Первую бутылку начинают открывать. Хлоп и все содержимое выскочило. Ездовый, ему уже почти что под 50 лет, говорит:

- Следующую бутылку не открывайте. Подождите.

Ушел. Принес ведро, из которого он свою лошадь поил.

Говорит:

- Бутылку открывайте в ведро, чтобы не пропала ни одна капля.

Так и сделали. Когда пена улеглась, принесли кружки солдатские. И никто не возражал, что из ведра, из которого лошадь пила.

Подают мне первую

- Командир сказал, что буржуазия пила, вот пусть и пьет первый - и смотрят на меня.

Я думал, что шампанское – это сладенькое, приятное вино, мне где-то когда-то кто-то говорил. «Елки-палки – думаю - что это такое?» Совершенно невкусное. Кислое. Наверное, это был «брют».

Увидели мою рожу:

- Что же Вы нас обманываете? Сами не пьете, а говорите, что это буржуазийное….

Допили или нет, я не помню. А мы еще и на раненых получали. Куда они его девали, я не знаю.

Потом-то я научился шампанское пить. А к водке так и не привык…

Вот две странички из дневника. Я вел дневники. Вот одна из страниц случайно сохранилась. 29 июня 1942 года.

«Вновь в окружении. Точная обстановка не известна. В нашей группе мало людей». Я в этот день - 29-го попал в плен. А утром сделал эту запись.

Я попал в плен, потому что был контужен. Плохо помню, как немцы вытащили меня из полуразрушенной землянки. Поставили в общий строй, и погнали нас пешком по лагерям Крыма. Потом на товарняке привезли в Днепропетровск. Там немцы приказали:

- Врачи, фельдшера - выйти из строя.

Мы вышли. Оказывается, вот в чем было дело: привезли эшелон - 1200 раненых из Севастополя, уже два месяца им не оказывалась помощь. Выдали нам немцы только марганцовку и шелковые бинты. И с таким набором мы стали оказывать нашим раненным помощь. Потом их отправили дальше.

Это был пересыльный лагерь. Всех переправляли, а меня все держат и держат. И вот формируют очередной эшелон для отправки в Германию, и отправляют всех пленных, которые были. Пришли ко мне. А у меня там в тюрьме, в камере, был лазарет. Обер-ефрейтор Шульц, я запомнил его фамилию, пришел и забрал у меня двух санитаров в общий строй.

Интересный сюжет: немцы поставили в общий строй всех полицаев, которые там работали с начала войны. А это уже был где-то октябрь 42-го года. Полицаи буквально ползали перед немцами на коленях, просили, чтобы их не отправили. Они понимали, что за то как они относились к пленным, они не доедут до Германии. Полицаи над нами издевались, Боже, что творили… Рассказывать долго…

– Этих полицаев из пленных набирали?

Наверно перебежчики были полицаями в лагере. А немцы только руководили.

Мои санитары и я договорились, что под Новый год мы удерем из концлагеря. Я, как фельдшер, имел возможность тифозных больных отправлять в лазарет, который был на территории лагеря. Там охраны почти никакой не было. А немец, который стоял, он знал, что я веду больных и отворачивался. И я своих санитаров повел бы, как будто они больные, а потом мы удрали бы. И, к сожалению, в этот раз это не получилось — я сам заболел сыпным тифом. Но и повезло – меня отправили в городскую инфекционную больницу. Я был без сознания, и как это произошло, не помню. Уже потом по документам узнал – я заболел – 27 декабря 42-го года.

Я хочу показать вам две фотографии. Это доктор – Евгения Георгиевна Попкова. Она меня спасла. Я был без сознания, она сидела около меня и говорила:

- Теперь Миша будет жив-здоров.

Я очнулся под ее влиянием.

Судьба у нее очень интересная. Я написал о ней заметочку. – «Она вернула нам жизнь».

Это я сфотографировал уже после войны - это она, профессор Попкова, работала в институте усовершенствования врачей в Запорожье. Она мне спасла жизнь, мы с ней часто встречались.

Вернемся в тяжелое время - в 43-й год. Инфекционная больница. Я числюсь выздоравливающим. И вот ребята – Леночка Суратова, Чубис стали приносить мне покушать. Я начал понемножку поправляться, ходить начал. Ребята, когда узнали, что я готовлюсь уйти из плена, стали доставать для меня одежду, справки.

Это моя фотография 43-го года, когда я уже бежал из плена, успел сделать. Вот видите, какой вид у меня, вполне приличный. Это ребята снимали.

– А эту инфекционную больницу охраняли как-нибудь?

Нет. Вы знаете, это интересно. Там было около 150-ти наших пленных, которые болели сыпным тифом в тяжелой форме. Немцы сначала пытались всех госпитализировать – боялись распространения заболевания. Потом они перестали это делать. Наши врачи старались помочь пленным, и не спешили выписывать выздоровевших обратно в концлагерь. Говорили немцам:

- Это тяжелый, а этот умер, и этот умер.

Я хорошо помню, когда врач немецкий в форме приходил проверять, чтобы выздоравливающих обратно в лагерь отправить, меня предупреждали:

- Мишка, ложись.

А немцы в палаты не заходили - тифа боялись. Смотрят в стеклянную дверь, а врач ему показывает:

- Этот лежит.

А потом сообщили немцам, что я умер. Евгения Георгиевна мне сказала:

- Миша, теперь ты можешь быть свободным.

А ребята уже подготовили не только одежду, но и справочку, что я мальчик, эвакуированный из Сталинграда.

И сейчас мне никто не дает моего возраста, и тогда никто не давал. Мне было 20 лет. А справочку мне дали, что я 26-го года рождения. Но маленькая деталь: справочка была без печати. А мне вроде как 16 лет исполнилось и уже паспорт нужен. Я пошел в полицию за паспортом. Как-то артистически получилось. Прихожу к их конторе. Полицай ходит с ружьем. Я стою, в носу поковыряю. В буквальном смысле. А он на меня никакого внимания не обращает, ходит и ходит.

- Дяденька, а дяденька, где тут паспорт-то дают. Мне шешнадцать лет ишполнилось.

Так говорю. В ответ:

- Иди туда.

Я туда и шел. Там полицай сидит, что-то пишет. Не тороплюсь, куда мне торопиться-то. Наконец, он меня заметил:

- А тебе чего, пацан.

Я говорю:

- Я за паспортом, дяденька, пришел.

- А ну, давай метрики.

- А метриков у меня нет. Мама у меня умерла по дороге, я остался один. У меня ничего нет, только справочка, что я эвакуирован из-под Сталинграда.

- Ладно, говорит, а где же ты живешь?

Я говорю:

- Вот, тетенька приютила.

- Ладно, пусть придет, подтвердит.

Я пришел, говорю:

- Наталья Ильинична, вы знаете, я был в полиции, за паспортом ходил. Сказали, чтобы вы пришли, сказали, что вы меня приютили.

Дали мне временный паспорт – картонку со штампом и печатью со свастикой. Запись:

- Смирнов Михаил, 1926-го года рождения…

С ним я уже более-менее спокойно ходил, но шестнадцатилетних ловили и отправляли в Германию на работу. Я этого боялся.

– А какова была ситуация с продовольствием на оккупированных территориях?

Жили люди плохо. Если у кого были какие-нибудь вещи, то меняли их на базаре на еду.

В семье, в которую меня взяли вместо сына, погибшего на фронте, отец делал зажигалки, а его жена продавала их на базаре. Они меня кормили. Надо было и мне зарабатывать. Устроился по знакомству в тыловую немецкую часть уборщиком в столярной мастерской.

Я приезжал после войны к ним.

А вот еще одна записочка сохранилась. «27 марта 44-го года. 7 часов 20 минут. Вышли из подземелья. Увидели первых красноармейцев. Как радостно забилось сердце: неужели пришел конец долгим мучениям». Мне удалось перейти линию фронта.

– А где это произошло?

Это - под Винницей. Когда фронт стал продвигаться к Днепропетровску, мы с ребятами решили, что нам до прихода наших тут не удержаться, потому что повально всех хватали.

Один из ребят предложил:

- У меня недалеко от Винницы родственники есть, поехали к ним.

И мы туда уехали. Но когда фронт стал подходить к Виннице, я сказал:

- Я дальше не поеду. Я должен перейти линию фронта, вернуться к своим. А как это сделать, надо подумать.

Фронт опять подходит, и опять полицаи ловят мужчин и в Германию отправляют. Думаю: «Куда же мне деться-то?» Недалеко были казармы, в них теперь располагалась какая-то немецкая тыловая часть. А для того, чтобы какой-то хлеб заработать я там устроился уборщиком. Немцы стали готовиться к эвакуации и нам говорят:

- Получите паек и поедете с нами.

Паек-то я получил, но с ними не поехал. Ловля наших прекратилась. Полицаи наши, украинские, с испугу все удрали. А немцы собираются.

Я двух студентов взял мне в помощники, Они не хотели ехать в Германию. И мы в кочегарке стали топить. Никого нет, а мы топим, дым идет. Мы понимали, что вот-вот придут фронтовые части. И вот они явились. Шум-гам, машины ездят. Естественно, немцы заинтересовались, что дым, кто там топит. Явился к нам один с автоматом. Я его встречаю, и по-немецки говорю:

- Нас специально оставили здесь, чтобы мы топили, чтобы Вам обогреться.

- О, гут, гут.

- Ну, конечно, гут, только - я говорю, - мы уже три дня как не ели.

Ушел. Потом опять идет:

- Пусть кто-то один из вас берет котелки, пойдемте.

Я взял котелки, пошел, принес еду, поели. И ждем, когда теперь эти уберутся. Уже слышна артиллерийская канонада.

- Как бы нам не прозевать, потому что дело такое, они могут просто нас застрелить, с нами возиться им некогда будет.

Мы спрятались, потом все стихло. Ну, вот и дождались. Пошли навстречу фронту по лесной дорожке. Я увидел офицеров, обрадовался, но думаю: «Что это такое? Откуда погоны взялись?»

Узнав, что я фельдшер они сразу предложили мне к ним в часть оформляться. Но в часть меня не взяли - пришел особист, стал меня опрашивать. И говорит:

- Надо пройти фильтрацию.

И попал я под общую гребенку в штрафбат. И было это в районе Карпат, 44-й год.

– А на сколько месяцев вас в штрафбат отправили?

У меня справка есть: «Решением такой-то комиссии - в штрафбат». «На сколько» не написано. Говорили – на три месяца. Да это и не важно, три месяца или десять месяцев. «Зачетное» задание выполняли одно и то же…

И вот после проверки мы получили направление в штрафбат, нас было человек семь или восемь.

- Ищите – говорят - «хозяйство Михайлова».

Тогда на указателях писали - не рота, не батальон, а «хозяйство такого-то».

Идет солдатик.

- Слушай, где тут хозяйство Михайлова?

- Вам школу баянистов, что ли?

- Какая баянистов? «Хозяйство Михайлова».

А «школа баянистов», оказывается, в переводе на обычный русский – «штрафбат». Но мы до этого не додумались. Морды наши, конечно, скисли. Вот так я попал в штрафбат, я даже и не думал об этом.

– Обучение было какое-то?

Немножко, чуть-чуть, подучили стрелять

– А кто еще попадал в штрафбат?

Самые разные. К примеру, был летчик, молодой парень. Когда нас вели на задание, я успел его спросить.

- А ты за что попал?

Он говорит:

- Я посадил девчонку в свой самолет покатать, и потерял ее. Она выпала, что ли….

В основном были интенданты, которые воровали продовольствие, водку.

Таких как я, побывавших в плену, немного было, но были.

– А какое задание было у вас?

Это было в предгорье Карпатах. Там куда нас привели, стоял какой-то вроде как гвардейский батальон. Они никак не могли взять передовую немцев.

Нам сказали:

- Если выбьете немцев, заберете три линии обороны, вас реабилитируют.

Мне дали винтовку 10-зарядку. И когда я выстрелил десять раз, как ее перезарядить я не знал.

В наступление пошли ночью. Немцев мы выбили и заняли их траншеи. Но оказалось, в этот момент у них происходила смена. И у немцев оказался двойной состав. Они быстро сориентировались и погнали нас обратно.

Все стихло, бой прекратился, и мы поняли, что дело наше плохо. Без команды, уйти не можем, мы же штрафники.

Нас четверо осталось. Один сказал:

- Пойду, узнаю, почему нас не меняют.

Ушел. Ждем… Вдруг он бежит чуть ли не во весь рост и кричит:

- Ребята, немцы!

И его сразу - раз – и нет его… Мы остались трое. Что делать? Гранат у нас было много. Я говорю:

- Я второй раз в плен попадать не буду. Давайте, сделаем так: как немцы приблизятся к нам, бросаем по одной гранате в них. А, в крайнем случае, кто-нибудь из нас троих-то под себя-то бросит.

Так и решили. Появились немцы, идут по траншее, разговаривают, думают, что тут уже никого нет. А мы в ячейке. Когда подошли совсем близко, мы бросили в них гранаты. Противотанковые. Вы представляете, что там было? Ничего не осталось. И когда бросили гранаты, я решил: «Дай-ка я выскочу». А там немецкое минное поле. Как я его прошел, я не знаю. За мной пошел второй, но попал на мину, погиб. А третий, наверное, там и остался. А я добрался до наших траншей.

После задания осталось всего 35 человек. Это из 250 человек. Остальные – ранены и убиты. Вывели нас в тыл дивизии. Мы помылись, поменяли одежду.

- Ребята, ждите, когда придет приказ о вашей реабилитации.

Сидим, ждем. Приходит наш командир и говорит:

- Товарищи, вам не засчитали выполнение задания. Дадут новое.

Представляете? Нас всего-то 35 человек, и добить нас надо? Так что ли получается? Ну что, пошли снова на передовую. Наш командир, старший лейтенант говорит:

- Ребята, ждите. Долго его не было, потом приходит:

- Ну, слава Богу, – говорит, – я дозвонился до начальника политотдела армии, рассказал ему про наши мытарства, он сказал: «Считайте, что они выполнили задание, ведите их обратно».

Оказалось, это был Брежнев – начальник политотдела армии. Это до него дозвонился наш старший лейтенант - командующего армией не было, и трубку взял Брежнев.

Вот так у нас было в штрафбате.

– Повезло, что называется.

А мне что-то все везет и везет, везет и везет.

– Скажите, а в штрафбате вас на передовую под конвоем вели?

Нет, в штрафбате - нет.

Штрафбат формируется в тылу. Из штрафников формируется рота - 250 человек. Есть кадровые офицеры. Я не помню, сколько, почти месяц, пешком шли до передовой. Фронт догоняли. Пешком, но догнали.

– А НКВД с пулеметами, заградотряды?

Нет, у нас этого не было.

– А вообще-то войска НКВД видели во время войны?

А как же, конечно.

Вот когда Винницу освободили. Мне с ребятами сказали:

- Идите в военкомат.

А военкомат сформировал группу таких как мы. Больше ста человек нас было. Отправили нас на контрольную проверку. Пешком мы шли. Смешно было - шли, а жратвы нет.

– Кстати, как была устроена, так сказать, бытовая сторона: баня, еда, снабжение?

Когда формировались, там все было нормально. А потом, на задании, ничего этого не было, но там мы и всего два или три дня были.

– А холодное оружие какое-нибудь у вас было?

Я им не пользовался. В Севастополе, как-то так получилось, что все офицеры получили оружие, а мне личного оружия не дали. То ли я проспал, то ли еще что…

Иду я однажды, а на встречу – комбат:

- А где, у тебя пистолет, оружие, где у тебя?

- Товарищ комбат, мне не хватило оружия.

- Ты на передовой без оружия ходишь? Надень штык от винтовки.

Я говорю:

- Товарищ комбат, если на меня нападут немцы, я же штыком все равно не справлюсь с ними.

От винтовки я отказался. Ну, куда мне винтовка? Я же помощь должен оказывать, а не винтовку таскать? И все же заставил меня штык носить, чтобы я был вроде как при оружии.

А потом мне от раненых достался пистолет. Но стрелять с него не довелось.

Сколько я немцев убил? Первого немца я вроде убил в Севастополе. Обстановка была спокойная, я решил сходить на передовую. Прихожу в окопы. Спрашиваю:

- Немцы-то где?

- Вот там. Спрятались, как и мы. Вот и не видно никого

Снайпер стоит. Я говорю:

- Ну, а ты как? Сколько убил?

- Кого я убил - не видно. А вы сами посмотрите в этот прицел. И как увидите, то и стрельните.

Я посмотрел, увидел стрельнул, немец исчез. Убил я его или нет, я не знаю, но снайпер сказал, что я личный счет открыл.

Когда в штрафбате был, там мы гранаты бросили. Их там человек семь – восемь шло. Потом пострелял еще. Так что на моей душе грех есть.

– Кстати, а вы в каком звании были в Севастополе?

Я тогда был военфельдшер. Мы носили два кубика. А потом во второй половине войны нам присвоили звание - лейтенант.

Я надел звездочки с удовольствием. Но деталь: таких как я - с освобожденной территории, в дивизии было много. И сначала мы носили просто погоны с просветом, но без звездочек. Командир дивизии увидел и возмутился:

- Кто у вас ходит без звезд? Что за студенты?

Приказа-то еще не было. И нацепили две звездочки. А когда приказ вышел о присвоении званий, какое-кто младшим лейтенантом оказался. И пришлось им лишнюю звездочку снимать.

А мне опять повезло. В самом конце войны вдруг мне присваивают звание старшего лейтенанта. А получилось так. В феврале месяце 45-го года командир, начальник медслужбы корпуса организовал конференцию - поделиться опытом, и на эту конференцию решили пригласить и фельдшеров. И выбрали меня и еще двух. Но потом двух отправили обратно, а меня оставили. И я один-единственный выступал на этой корпусной конференции с докладом о том, как военфельдшера оказывают помощь раненым на передовой. У меня были данные статистики, где, какие раны были и так далее. И мне старшего присвоили, слава Богу. Так что и тут мне повезло. Начальник медслужбы корпуса был тогда подполковник, а когда война уже закончилась, он стал генералом, начальником медслужбы Ленинградского военного округа. Я из Германии хотел попасть обратно в Ленинград, узнал, что он здесь, и пошел к нему.

- Товарищ генерал, вы помните фельдшера, который выступал у вас на конференции с докладом? Вот у меня сохранились шпаргалки, рисунки.

Он посмотрел:

- Конечно, помню.

И сразу все изменилось, Он здорово мне помог.

– Вы в Праге закончили войну?

Нет, я войну закончил 8 мая в Дрездене. Наш батальон шел на Дрезден, километров восемь – десять осталось. Утром еще были небольшие бои. У меня было два раненых, один из них тяжелый. Я оказал ему помощь, подождал, когда его отправят в тыл. Смотрю, елки-палки, я остался один, рядом никого наших нет. А тыловики еще не подошли. Куда же идти-то? Поселок - никого нет. Нашел велосипед, сел на него. Еду. Увидел пожилого немца. По-немецки спрашиваю:

- Тут наши проходили?

- Да, оттуда пошли.

Я опять на велосипеде еду. Гляжу: народу много на окраине. Оказывается, наши Дрезден уже взяли и освободили угнанных на работу в Германию. Там и французы, и болгары были, наши, много было народу.

Увидели офицерика с сумочкой санитарной, обрадовались, мне водки дали, вина. подарков мне надарили. Они склады тут уже успели посетить.

– А с немцами какие отношения были?

С гражданскими? Десять километров я ехал на велосипеде и только одного немца встретил, и одну свинью, в которую из пистолета стрельнул, чтобы прогнать, и она убежала. Вот и все. Больше никого не было.

– А до этого?

А до этого, когда мы дошли до Германии, сначала немцев не было вообще - население эвакуировали. А потом уж, куда им деваться-то…

И тут мои подчиненные опять вспомнили, что я девочек еще не знаю, говорят:

- Война еще не кончилась, Тебя могут убить, а ты так и не узнаешь как… Мы тебе сейчас немку найдем, ты давай, развернись.

Ну, понятно, о чем идет речь. Я говорю:

- Конечно, ребята, ну как же, то действительно убьют…

Они нашли немку. А я не мог ничего сделать.

Они меня спрашивают потом, вроде как переживают:

- Ну как?

Я им говорю:

- Все в порядке.

Еще когда война шла, попробовать девочку хотелось… И правда, убьют, и так и не узнаешь, что и как.

В Севастополе прислали мне медсестру-помощницу - пришла в туфельках на каблучке, гимнастерочка, юбочка короткая гражданская.

Оказывается ей лет-то 16, по-моему, было. В школе училась. Не помню, как ее звали. Когда начались бои, я говорю:

- Иди домой. Без тебя справимся.

И она ушла домой,

Потом, когда мы уже на Одере были, появилась у нас Тося:

- Младший сержант прибыла в ваше распоряжение.

Я своим санитарам говорю:

- Ну-ка приготовьте стол, чтобы и водка была, и все как полагается.

А ей говорю:

- Сходи к командиру батальона, доложись, что прибыла, а потом мы устроим ужин.

Ушла и не возвращается. Комбат звонит:

- Тосенька останется у нас дежурить. Сегодня разведка будет, могут быть раненые. Пришли санитарную сумку.

Пропал ужин… На следующий день ее тоже нет. Наконец звонит:

- Сегодня разведчики уйдут на поиск, я останусь на передовой.

И так далее. Потом комбат мне говорит:

- Давай-ка устроим медицинский пункт при штабе батальона, чтобы быстрее было, а то ты в 200 метрах от нас.

А куда мне деваться-то? И так они и приютили, мою Тосеньку.

Вы не догадываетесь, как дальше события развивались. Я этой Тосеньки почти не видел. Все надо мной смеются, издеваются.

- А твою подчиненную, там…

Ну и так далее. Между боями комбат мне говорит:

- Приди ко мне, посмотри, что-то у меня не в порядке с моим органом.

Пришел, посмотрел, говорю:

- У тебя воспалительный процесс.

- Это от Тоськи от твоей?

Я говорю:

- Я не знаю, от Тоськи или не от Тоськи. Прописываю тебе ванночки.

Тут бои вновь начались. А потом опять зовет:

- Мне все хуже и хуже, твои ванночки не помогают.

Я доктора позвал, он сказал:

-Ты правильно ему поставил диагноз, и пусть делает ванночки.

Ну, какие на передовой ванночки? Я написал ему направление в госпиталь. Он говорит:

- Посмотри, еще командира пулеметной роты. Может, и ему надо в госпиталь?

Пришел командир пулеметной роты - здоровый такой парень. Снял штаны. Думаю: «Вот это да!»

Я говорю:

- Так у тебя же сифилис. И от кого?

- От Тоськи. Тогда посмотри еще моих командиров взводов, у меня их три, я их обучал.

Но один погиб на фронте - не успел. Второго приводят ко мне - тоже сифилис. Третий, молоденький мальчишка, ленинградец, у него ничего нет. Я догадался потом почему. Его учили, но он так испугался, что у него чего-то не получалось. У него ничего нет, но он так стал грустить, что мне пришлось и его отправить в тыл - проверить.

Много я нашел этих больных сифилитических в батальоне. Многих, оказывается, она заразила. А я ничего не знал, хотя она формально была у меня в подчинении. Ко времени наступления на Сандомирском плацдарме, она попросилась к врачу-гинекологу:

- Товарищ лейтенант, пока не начались боевые действия разрешите мне пойти к доктору, а то я плохо себя чувствую.

И я ее отправил в тыл. Это было, когда ни комбат, никто не знал ничего, и мне на нее не жаловался.

История запутанная. Может и Тоську кто-то из наших же, пообщавшихся с немками заразил.

Когда после окончания войны, мы расквартировались в Германии, не только офицеры, но и солдатики стали бегать по немкам. А их как будто специально к нам поднабрали. И пошла у нас такая эпидемия... Я был тогда старшим фельдшером полка, и помню каждый день один – два свежих случая венерических заболеваний. Примерно на три случая один сифилис.

Как меня Бог спас. Так я и остался мальчиком еще некоторое время.

Вы через Польшу шли, а с поляками какие отношения?

Там только ходили наши солдаты менять у них водку, самогонку.

Что вам на эту тему еще сказать? Все, бывало. Война еще не закончилась...

А как вы узнали, что война закончилась?

Это в Дрездене. Бои утром прекратились. Комбат накрывает стол, водки полно. Мы ждем, сейчас будем выпивать, закусывать. Вдруг перестрелка. Мы думали, что какая-то немецкая группа прорвалась, командир:

- К бою приготовиться!

Мы выскакиваем на улицу. А оказывается, бегут:

- Победа, победа!

Это было в 6 часов вечера примерно 8-го мая. И мы тоже побежали. Вот так для нас закончилась война.

Скажите, как раненых оприходовали. То есть они поступали к вам сначала, потом их сортировали вы?

Я сортировал, когда я вам, помните, сказал, 207 раненых. Тут я, конечно, вертелся вовсю. Только к концу войны начали беречь наших солдат. И вот, допустим, командир батальона говорит:

- Надо вот сегодня эту деревню в Германии взять, во что бы то ни стало.

Начинают, разведчиков пошлют. Приходят:

- Там стреляют, товарищ командир, они хорошо укреплены.

- Ага, давайте подумаем, а как можно ее обойти.

Взяли, да обошли. И раненых было у меня обычно ну, два, три, четыре, пять человек, и не больше в течение боя. Конечно, в таких условиях я успевал сделать все, как полагается.

А если тяжелый, то повозка у меня все время была, на повозке отправлял его.

За несколько месяцев наступательных боев в конце войны, у меня было меньше раненых, чем за один бой, который я вам упоминал. Научились воевать, вот я что хочу сказать.

Это с конца 44-го, после штрафбата, когда я вновь фельшером работать стал. Научились воевать и стали беречь солдат. Пополнения-то нет.

Вы после войны во врачи пошли?

Я хотел стать врачом, и после войны в 46-м году поступил в 1-й Ленинградский медицинский институт имени академика Павлова. А в 52-м там открылся военно-морской факультет. А у меня брат был морячком, и мама мне рассказывала, как она влюбилась в морского офицера. Это было еще до революции. То есть к флоту семья какое-то отношение имела. Я подал заявление и окончил этот факультет.

– С поступлением не было проблем? Ведь биография вроде «подпорченная»?

Были. Собрали нас, студентов 5-го курса, пришел полковник:

- Товарищи студенты, предлагаем вам поступить на военно-морской факультет, который организуется при вашем институте. Какую вы стипендию получаете? 250 рублей. А я вам буду платить 1400.

Ничего себе - 1400! Вот как армию тогда любили. А ведь кое-кто колебался, всего-то один год осталось учиться. Но все вопросы отпали. Жизнь тогда была тяжелая, и все подали бы заявления.

- Но всех мы не возьмем. Набор - 120 человек. Будем брать только отличников, тех, кто общественной работой занимается, и дисциплинированных.

Тем, кто был на оккупированной территории заявления вернули. А у меня заявление приняли. Я тогда был председателем профсоюзного бюро курса. Когда мы проходили мандатную комиссию, нас там человек 80 было, но с такой сложной биографией как у меня больше никого не было. Дошла до меня очередь, сидят генералы с голубыми погонами, говорят мне.

- Подробней рассказывайте свою биографию.

Гляжу полковник, который решил меня взять, то одному что-то на ушко говорит, то к другому подходит. А я все на вопросы отвечаю. В общем, я говорил дольше, чем все остальные вместе взятые. И когда я вышел, надо мной подшучивали:

- А мы думали, что тебя через другие двери увезли...

Вот так я попал на военно-морской факультет. Относились там ко мне хорошо, и я очень был доволен.

Но, наверно, вы знаете, что в жизни не бывает все хорошо. Вот кажется, и ко мне отношение хорошее, и я никому плохого ничего не делал, оказывал помощь. Но вот что случилось.

Я стал капитаном и пошел на повышение - начальником медслужбы учебного отряда военно-морского флота в Сортавала. А там два моих сокурсника уже работали. Один из них мне не очень нравился. Он был старшиной у нас, и противно выслуживался.

Он мне:

- Миша, как хорошо, что ты пришел, как я рад.

Это он мне говорит, что он рад, что я пришел на должность выше его, и рад он в моем теперь подчинении находится.

- Миша, ты уж мне, пожалуйста, напиши представление, чтобы мне майора дали. А то я тут хожу и хожу капитаном.

Я ему говорю, его, кстати, тоже Михаилом звали, Сафронов его фамилия:

- Миша, конечно, напишу, но только подожди, я же только пришел, и не могу же сразу писать.

А он настаивает, к начальству сходил. Начальник вызывает меня и говорит:

- Напиши ты ему преставление.

- Товарищ командир, я по закону не имею права. Но если вы разрешаете, я напишу.

Я написал, он получил звание майора. И тут же удивил – меня на выпивку не пригласил. Вы представляете, ведь он получил майора, поскольку я ему написал. Да и по традиции пьянка сослуживцев обязательна.

Через некоторое время зачастили ко мне комиссии. Одна комиссия проверяет, вторая… И вдруг один из членов комиссии:

- Мне надо с вами поговорить, давайте выйдем.

Вышли, он говорит:

- Я хочу вас предупредить о том, что в вашем коллективе есть человек, который не желает вам ничего хорошего. Будьте внимательны и осторожны. Кто это, я сказать вам не могу, но имейте в виду.

А, думал, чего комиссия ходит. А ведь мы учились вместе, водку пили, когда студентами были. Так он из зависти, написал на меня по секретной почте донос, что я в плену завербован был немцами. Но немцев-то уже нету, и оказывается нас передали английской или американской разведке и так далее.

Он написал бумагу, как мне потом сказали, в ней около 30 пунктов-обвинений в мой адрес: к примеру - что я не убрал валяющуюся на территории дохлую собаку, специально разводил больных. Кстати, у него жена была врачом и работала в инфекционной больнице. Наш госпиталь был очень далеко и при подозрении на инфекционные болезни больные попадали к ней. И если у мальчишки-матроса было расстройство желудка, она его выписывает с диагнозом дизентерия. Я ее спрашивал:

- Почему ты пишешь «дизентерия»? Вы же источников не нашли.

Я тогда не понимал, что она специально завышала мне заболеваемость этой болезнью.

У нас в отряде добавляли аскорбиновую кислоту, витамин «С» в компот. Так он в свое дежурство отложил пробу этого порошка и предложил комиссии разобраться, что это за вещество, которое по моему приказу подсыпают в еду, якобы чтобы затушевать симптомы дизентерии.

Когда я понял, что к чему, поехал в медицинскую службу округа. Там мне объяснили:

- Михаил Андреевич, не беспокойся, мы все прекрасно понимаем.

Когда он написал донос по линии особого отдела, он попал на стол командующему Ленинградской военной морской базы. Начальник медслужбы показывает адмиралу и говорит:

- Товарищ адмирал, у нас, оказывается, еще служат враги народа. Вот, представьте себе, документы прислали. Никто в это не верит, но проверить надо.

И приехали меня проверять. Кстати, потом сказали, что мое счастье, что Сталина нет - в сталинские времена доносчики пользовались успехом. Он чуть-чуть, на год ошибся, зараза.

Так вот, когда они проверили, доложили командованию. Я помню, все офицеры собрались, интересно, чем все это кончится.

Разобрались. Увидели, что санитарное состояние нашего учебного отряда в Сортавала было плохое. Но это не от нас зависит: старые здания, в которых у финнов было 150 человек, а у нас тысяча с чем-то. И поэтому нас быстренько передислоцировали в Кронштадт. Моих врачей всех забрали, меня, конечно, перевели туда, а Мишку этого, не взяли. Ему сказали, что для майора должности нет, и штаты все укомплектованы. Он бегал, бегал, и жаловался, и просил, чтобы его куда-нибудь взяли, а его совсем из армии выгнали. Выслуживался, но перестарался. Сволочь какая, а?

Все знали, что я в плену побывал. И меня проверяли... Потом, когда я в Днепропетровске был, мне сказали:

- Хорошо, что ты фамилию и имя не менял. У тебя только год рождения был изменен с 22-го на 26-й.

Так что интересно, вот какие судьбы-то бывают. Зараза такая, слава Богу, я с ним ни разу больше не встречался.

– А где Вы работали после 54-го?

В 442-м окружном госпитале, это около Смольного. Меня поставили на полковничью должность, и я успел получить звание. Возраст, и выслуга у меня был предельные, и я сам попросил, чтобы меня уволили. Это было лет 30 тому назад. А потом меня пригласили в спецсанчасть Научно-производственного объединения «Уран». Сейчас это - «Гидроприбор». На Большой Сампсониевской улице, недалеко от Военно-Медицинской академии. Я проработал там 27 лет терапевтом. Мои больные до сих пор меня узнают. И мне там хорошо было

– Вы вообще часто встречаетесь с ветеранами?

Один раз в месяц на «Авроре». Из тех, с кем был знаком тогда, никого в живых не осталось. Никого… А теперь-то сослали моряков наших в Кронштадт. И мы теперь остались там сиротами. Адмиралы тоже перестали ходить на встречи... А теперь никто, ну что, осталось нас совсем уже немного. Вот последний раз по понедельникам, каждый последний понедельник месяца мы собираемся на Авроре. Я отпрашивался с работы, уходил к ним, посидели, поговорили. Грустим о том, что теряем престиж нашей страны, Вооруженные силы. Ничего не понимаю, что делается у нас сейчас.

Вооруженные-то силы нельзя же разрушать. Ну, нельзя же. А что делается у нас в Академии. Всех выгоняют офицеров. Так же тоже нельзя. Я могу только одно сослаться, правда, мы тоже немножко офицеров сделали больше, чем нам надо было. Но это же с учетом развертывания.

– А вы с ветеранскими организациями как-то работаете?

Нет. Я работаю со школами, колледжами, училищами. Этого мне достаточно.

Интервью и лит.обработка: И. Жидов, О. Корытов


Читайте также

Был лозунг: «Всё для фронта и всё для войны», но – видите, у нас какое правительство? В войне все участвовали. Не будь в тылу женщин и стариков – победы бы нам не видать. И не будь на фронте нас – это ведь мы… наверное, миллионы девушек было! Победы бы без нас тоже не видать. Зачем же нас призвали? Конечно, такие силы были потеряны...
Читать дальше

Война еще не кончилась. Весна, солнце. Пришла с ночного дежурства, занимаюсь стиркой халата, еще не отдыхала. Прибегает кто-то из медсестер:"Тоня, тебя вызывает начальник госпиталя !". Спешно бегу! Около санпропускника стоят автобусы "под парами", а на земле .... - носилки с ранеными. Оказывается - спешная эвакуация и...
Читать дальше

Нам, санитарам эвакотранспортного взвода, приходилось ежечасно выезжать на машинах за ранеными, чтобы доставлять их в медсанбат. Поток раненых был не просто велик - огромен. Раненых размещали посреди степи и укрывали их, где только было возможно: в оврагах, в воронках, под бугорками земли... Нередко раненые уже в эвакогоспитале...
Читать дальше

22-го июня у нас был экзамен. Ну, и когда услышала, что начилась война, я подумала: "Как хорошо, может мне хотя бы тройку поставят!"


Читать дальше

Схватка была ожесточенной и упорной чтобы правдиво описать се надо быть писателем - я никогда не видела столько раненых и убитых. В воздухе стоял непрерывный стон перебиваемый пронзительными криками.

Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты