Билет-Годлевская (Коваль) Анна Степановна

Опубликовано 12 декабря 2012 года

6428 0

Я родилась 15 января 1921-го года в с. Скочище Попельнянского района Житомирской области. Родители были простыми колхозниками, в семье у меня имелось две сестры: средняя Ольга, 1922-го года рождения, и младшая Тамара, 1939-го года рождения, а также брат Виталий, 1937-го года рождения. Мой отец Степан Артемович являлся старым красным партизаном еще со временем Гражданской войны. Какое-то время трудился начальником милиции. Он окончил четыре класса церковно-приходской школы, был мудрым мужчиной, его уважали в селе и хорошо знали в районе. За два года до начала войны он какое-то время работал инструктором в райисполкоме.

До войны я окончила девять классов. Вышла замуж в 1937-м году за нашего учителя Тадеуша Ивановича Годлевского. Мой муж жил в соседнем селе Ходорков, которое практически соединилось с нашим. Скочище заканчивается, и практически сразу же начинаются ходорковские дома, даже непонятно, где и чья улица идет. Как будто один населенный пункт. При этом у нас было около 350 домов, а у соседей почти полторы тысячи, одних улиц в Ходоркове насчитывалось семь штук. Улица Ленинская, на которой стояла хата моего мужа, тянулась на два километра. Он окончил семь классов местной школы, после чего в Киеве получил образование в педагогическом техникуме и по распределению попал в нашу школу. Его дом был самым крайним на улице, и при этом его так и не достроили, потому что Годлевский-старший рано умер, мать осталась одна с тремя маленькими детьми, которые подросли только к началу войны. И муж помогал маме за ними приглядывать. Сам же дом имел большую кухню и комнату, а задняя огромная комната не была достроена, зато имелся огромный подвал. После женитьбы жили мы у моих родителей, в 1938-м году родился сынишка.

И тут 22 июня 1941-го года началась Великая Отечественная война. Рано утром какой-то самолет пролетел над нашим домом, а в полдень по радио объявили о нападении Германии на Советский Союз, причем из выступления народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова все узнали о том, что враги бомбили Киев. В связи с военными событиями я с ребенком осталась у родителей, а муж пошел к себе, там же дом стоит, надо о маме заботиться, но к нам каждый день приходил.

Началась мобилизация мужчин в Красную Армию. Но не все успели отправиться на службу, потому что немцы пришли к нам в июле 1941-го года и, не сильно задерживаясь, пошли дальше на Киев. Старостой избрали своего человека, а полицаями, по настоянию моего отца, стали ребята из молодежи, чтобы они также могли контролировать ситуацию в селе. Кроме того, наши школьники, окончившие десять классов перед войной, учились в военных училищах на артиллеристов, и многие из них служили на западной границе Советского Союза, и в приграничных боях попали в окружение. В первых боях наши части были разбиты врагом наголову, куда ребятам было деваться?! Кто как мог, пробирался домой. К нам в село два парня вернулись, командиры, грязные и оборванные, ведь все время по лесам и болотам ползали. Голодные были, что ужас.

Вскоре мой муж собрал нескольких хорошо ему знакомых молодых ребят, в том числе тех двух командиров, пару мужчин около сорока лет, своего товарища – учителя химии, и еще одного педагога-химика, который пришел к родителям из Житомира в связи с началом оккупации. Всего собралось человек пятнадцать, потом еще несколько человек присоединилось. Решили мы создать подпольную группу, и первым встал вопрос о том, что же нужно делать, как действовать, ведь никто не имел опыта партизанской и подпольной работы. Тогда они пришли за советом к моему отцу Степану Артемовичу, который как опытный партизан мог им помочь советом.

Тот подумал, и говорит: «Знаете что, ребята, у вас в группе есть старший лейтенант, мужественный и быстрый парень. Его надо послать в Житомир, пусть устраивается в полицию и собирает для группы информацию. Но одному ему будет трудно». А по соседству с нами жил парнишка по имени Павлик, и мы решили его также отправить со старшим лейтенантом в полицию. Таковы были наши первые действия. Дальше мужа избрали руководителем подпольной группы, а второй вернувшийся командир, в звании лейтенанта, по совету моего отца стал Тадеушу помощником, ведь мы, гражданские ребята, мало что знали о войне.

Следующим встал вопрос о том, что нужно где-то брать оружие, ведь у нас ничего не было. Основная проблема заключалась в том, что в нашем районе никаких воинских частей не стояло, вот в Житомире и Фастове перед войной находились и стрелки, и артиллеристы, и даже танкисты какое-то время находились. Поэтому после отступления Красной Армии осталось много военных складов с оружием и боеприпасами. Военная техника была взорвана, но стрелкового вооружения имелось столько, что его просто-напросто невозможно было быстро уничтожить. Поэтому первым заданием для наших ребят, внедренных в полицию, стал поиск оружия. В итоге старший лейтенант каким-то образом связался с житомирской подпольной группой, державшей связь с партизанами, которая помогла нашим разведчикам попасть на один из военных складов, где осталось множество ящиков с винтовками и гранатами.

Прошла неделька, приезжают из Житомира наши разведчики вдвоем поздно вечером, ближе к ночи, и привозят к нам в дом пять пистолетов, к ним патроны в маленьких коробочках, и три винтовки. И что-то еще такое, я не знала, как это вещество называется, но Тадеуш моему отцу сказал, что из этого вещества можно сделать взрывчатку, ведь нас было два химика-учителя. Они действительно пошевелили мозгами, и совместно какую-то бомбу придумали. Впоследствии регулярно разведчики из Житомира нам что-нибудь привозили, снабжали нас необходимым вооружением.

Теперь, когда подпольную группу снабдили всем необходимым, встал вопрос о том, какие действия нужно предпринимать. Снова решили посоветоваться с моим отцом. Он ответил: «Взрывайте железную дорогу и проходящие по ней вражеские составы. Вот это ваша самая главная работа будет, чтобы немцы не могли возить подкрепления и боеприпасы на свою передовую». Дело в том, что через наше село как раз проходила железная дорога, примерно в полукилометре от моего дома, в Скочище даже имелась такая улица, на которой дома подходили к самому железнодорожному полотну, проложенному на возвышенности, точнее, на искусственных высоких насыпях. Уже за селом имелся мост для прохода составов. До станции Скочище от нас было три километра, и здесь находилась цистерна с водой, с помощью которой практически все проходящие составы наполняли резервуары паровозов. Так что вражеские поезда, груженные живой силой и техникой, проходили по нашей ветке по нескольку раз на день.

Взрывчатку стали изготавливать в подвале дома, где жила семья мужа. В первый раз мы ночью взорвали состав, перевозивший бронетранспортеры и продукты на восток, примерно в километре от села, в сторону Житомира. При взрыве разбился вагон, битком набитый шоколадом, а местные люди что-то учуяли, и выведали, что по земле вокруг поезда валяется разбитый шоколад. Понабирали себе, кто сколько мог. Взрыв оказался настолько мощным, что немцам пришлось потрудиться, прежде чем они смогли восстановить железную дорогу и убрать с пути поврежденные вагоны.

Через некоторое время подорвали железнодорожный мост, затем подложили взрывчатку на путях, проходящих через лощину, и на нее напоролся состав с цистернами, наполненными горючим. И снова сельчане туда побежали, брали керосин,  потому что света в домах не было, и ведрами его таскали домой. В каждом случае нам очень помогали местные ребята, ставшие полицаями, они отводили подозрение от местных жителей и уверяли оккупантов, что в селах видели подозрительных чужих людей.  Примерно в полутора десятках километрах от нас располагалась станция Кривое, за которой находился еще один мост, мы и его взорвали. Короче говоря, наделали немало дел.

Вскоре в подвале у Тадеуша было собрано радио из деталей, которые подпольщики смогли как-то достать, и мы начали каждый день слушать сообщения Информбюро. Начали налаживаться связи с другими подпольными группами, и в 1942-м году понадобился связной с Белой Церковью и Житомиром, ведь наши разведчики-полицаи не везде могли ходить без подозрений, да и мало ли что могло с ними приключиться. Выбор пал на меня.

Для того, чтобы добраться до Белой Церкви, существовало два пути. Если передвигаться в пустых составах по железной дороге, то сначала нужно ехать к Фастову, это приблизительно 50 километров, оттуда еще около сорока  до самой Белой Церкви. Если же удавалось сесть на попутную машину и ехать напрямую, то это меньше пятидесяти километров. Рано утром я шла до станции, где ожидала попутный состав, лучше всего возвращающийся с востока пустым или перевозящий какой-нибудь груз, только не живую силу. Дальше  подходишь к дежурному по составу, чаще всего полицаю, и начинаешь его упрашивать, он отнекивается, но все-таки мне как-то удавалось уговорить. Сажусь на поезд в пустой вагон и еду, в Фастове аналогичным образом пересаживаюсь в другой состав.

Когда с поездом не удается, то шла на трассу, туда надо топать 18 километров пешком. Мимо проносятся немецкие грузовики. Если вижу, что шофер сидит один, то поднимаю руку, если двое в кабине, т о не сяду, опасалась. Жестами кое-как объяснялась, куда мне надо, и те, кто останавливался, всегда спокойно подвозили. Иногда на нескольких машинах ездила. Да и пешком много ходила, но это дело опасное, ведь в селах своих людей хорошо знают, и могут подозрительную девушку задержать или, что еще хуже, выдать немцам. Вот только лесом боялась идти, волков опасалась. В Белой Церкви или Житомире встречалась с другими связными, получала необходимые нам сведения о передвижении поездов или последние новости об активности гестапо и возвращалась домой. Пару раз меня задерживали полицаи и допрашивали, но отпускали. Такова уж работа связного.

 

Наступила весна 1943-го года. И в это время в нашей подпольной группе завелся предатель. Мы не знали, кто нас выдал врагу, и я до сих пор не знаю. Только сейчас стала подозревать одного подпольщика, который остался в живых, но мы с ним в школу вместе ходили и учились, трудно думать, что он предатель.

В один из ясных весенних деньков ядро нашей группы собралось в подвале дома Годлевских. Тадеуш по каким-то своим делам ушел к соседям через два дома, а подпольщики конструировали очередную взрывчатку, а также слушали в наушниках сообщения Совинформбюро. Внезапно в село прибыли немцы вместе с полицаями на двух грузовиках и скрытно окружили дом. Внутри никого не нашли, а перед входом в подвал мы поставили шкаф, двери открываешь, и дальше яма, которая ведет вниз. В общем, в ходе обыска оккупанты все нашли и открыли. Кричат вниз: «Партизан, вылезай!» Все молчат, немцы снова повторяют свое требование. Ответа не последовало, тогда они кинули в подвал гранату, но наши ребята выбросили ее обратно и фашист, бросивший опасный гостинец, взрывом был убит наповал. Тогда враги рассвирепели и начали кидать вниз много гранат, после чего ворвались в подвал. Забрали оттуда живьем пять подпольщиков.

Когда муж прибежал на поднявшийся шум, немцы его схватили и посадили вместе с подпольщиками, крепко завязав руки и ноги металлической проволокой. Я же в это время находилась у родителей, и мы в той стороне, что стоял дом Тадеуша, расслышали разрывы гранат. Потом раздалась стрельба. Впоследствии я выяснила, что немцы начали искать других подпольщиков, и наткнулись в пшеничных полях у села на двух парней, сидевших в тельных белых рубахах. Оккупанты попытались их арестовать, те начали тикать, и немцы открыли по ним сильный огонь. Одного ранило в пятку, а второй смог скрыться и уехать из села на попутной подводе. Раненного же, им оказался местный парень Михаил Гойденко, отвели в центр села и там прилюдно повесили.

Мы же с родителями слышали только стрельбу, мне нужно было узнать, что же происходит. Решила пойти к дому Тадеуша и все проверить, тогда отец мне говорит: «Знаешь дочка, что-то там неладное происходит. Давай-ка собирайся с матерью, и уходите с ребенком». Сам он также куда-то ушел и забрал с собой моих сестер и брата, ведь все понимали, что немцы рано или поздно придут за нами. Я собрала маму и своего сынишку, пошли на станцию, чтобы сесть на проходящий поезд, и уехать в Житомир, где у меня жила двоюродная сестра. Когда мы пришли на станцию, как раз один из составов закончил брать воду в цистерне и начинал отправляться, и я маму с сыном посадила в пустой вагон, которых обычно много двигалось в сторону Житомира, даже из охраны никого не было, и сказала им сразу же по приезде идти к сестре. Мать кричит из вагона, чтобы и я с ними поехала, но мне же надо узнать, какова судьба моего мужа и друзей-подпольщиков.

Пошла вдоль железной дороги, и таким образом добралась до будки стрелочника, где дорога, шедшая со стороны нашего села, пересекала железнодорожные пути, там был сделан переезд для автомобилей. Мне показалось, что я сделал хороший крюк, и теперь напрямую могу по полю пройти к Годлевским, там даже не было одного километра пути. Но тут выяснилось, что я не одна такая умная – здесь же находились немецкие грузовики, к которым с пленниками как раз вернулись оккупанты. Хоп, и меня сцапали, даже не успела сообразить, как это произошло.

Всего в колонне оказалось три автомобиля – легковой и два грузовика, в последнем из которых сидели солдаты. Нас же посадили во второй, рядом со мной муж, дальше еще кто-то, и напротив меня двое, на выходе двое полицаев с винтовками, и за нами глубже в кузов немецкие солдаты. Все подпольщики были связаны проволокой, только мои руки оставались свободными. Но вырваться через охранников было невозможно.

Поехали через наше село, и я вижу, что на площади, рядом с церковью, висит бедный Миша Гойденко, босым, в нательной рубахе. Двинулись дальше, мимо мужниного дома, где все было изрыто сапогами, видны следы стрельбы, да еще и забор поломан. Когда мы въехали в лощину за Скочище, то я решила, что здесь-то нас и станут расстреливать. И действительно, маленькая колонна остановилась, немецкие офицеры вышли и поговорили о чем-то, после чего мы поехали дальше. Заехали в село Котлярка, где дорога раздваивалась и вела одна на Житомир, другая – на Фастов. Повернули на Житомир, в этот город нас и привезли, и в здании гестапо нас всех посадили по различным камерам. В целом забрали семь подпольщиков, и никто не сидел вместе. Меня посадили в женскую камеру, там уже было семь или восемь женщин, а жену двоюродного брата Тадеуша, которую также арестовали, отправили в другую, чтобы мы не смогли с ней ни о чем поговорить.

Начались допросы. Меня вызывали к следователю три раза. Первый раз меня заводят, за столом сидит немец, в руках у него нагайка, рядом стоит переводчик из местных. Первый же вопрос: «С кем ты встречалась в белой Церкви и в Житомире?» Отвечаю: «Ни с кем не виделась, так как даже не ездила в эти города, чего я там забыла». Он начал пристрастный допрос, но я для себя сразу же решила, настроила на то, что все равно расстреляют, не сегодня, так завтра. А если сознаюсь, то того человека, к кому я ездила, арестуют, и не только он погибнет, но и вся его семья, а то и больше людей. Так что лучше уж я одна погибну.

В первый раз меня только пугали, но так и не тронули, а в следующий раз немец-следователь намотал мои длинные волосы себе на руку, подтащил к стенке и несколько раз ударил головой об нее. В результате я упала без памяти, лицо все стало синим, и меня забрали и под руки отвели в камеру, где девчата сделали мне какие-то примочки. Тем временем наш старший лейтенант, которого никто из подпольщиков не выдал, пролез как-то к охране и тайком передал мне кусочек сливочного масла от мамы, чтобы я с голода не умерла, ведь нас практически не кормили. Эта передача меня и спасла от смерти, уж больно я ослабела.

В гестаповских застенках существовали свои четкие правила. В среду заключенных отправляли в концлагерь, а четверг был днем расстрелов. Освобождение – такого даже у нас в мыслях не было, не то, что у немцев. Самое легкое наказание – это отправка на работы в Германию. И один из тюремщиков, немец по национальности, высокий, похожий на моего дядю, разговаривавший по-русски, почему-то проникся ко мне дружественными чувствами, сообщил мне о том, что арестованных подпольщиков из нашей группы поведут на расстрел на следующей неделе. Я решила, что и меня повезут со всеми, но немец внезапно говорит: «Не волнуйся, тебя в списках нет». 1 июля 1943-го года моих товарищей и мужа отвезли куда-то, где или повесили, или расстреляли. Никто точно не знает, кто-то рассказывал, что их расстреляли, кто-то, что повесили.

Я же еще просидела в камере около полутора месяцев, и вдруг меня снова вызывают на допрос. Иду следом за тюремщиков и про себя думаю: «Ну все, мои дни сочтены». Начал все тот же следователь без разговоров нагайкой размахивать и угрожать, что он меня забьет ею до смерти, если ему ничего не расскажу. Отвечаю спокойно: «Я вам ничего не скажу, потому что ничего не знаю, вы меня хоть убейте, или что хотите, то и сделайте, но я действительно никуда не ходила и не ездила, у меня ребенок болел все время. Так что жила у родителей и с ним была, никуда не выезжала». Тогда переводчик начал меня уговаривать во всем признаться, мол, будет только хуже. Но твердо стою на своих показаниях, и объясняю, чего же буду врать, и наговаривать на себя. И тогда переводчик толмачит последние слова следователя: «Вот проклятая девка, расстрелять ее». Немец смотрит, как эта угроза на меня повлияет. Я отвечаю переводчику: «Я сама думала, что так и будет». Тогда следователь заявляет: «Нет, ты хитрая, мы тебя расстреляем, и легко отделаешься, но лучше пусть помучаешься, пусть потерпишь нужду, пусть над тобой поиздеваются, отправим в концлагерь в Люблине». Он находился где-то на западе, в Польше, это был лагерь смертников, в котором заключенные работали, причем мне подробно объяснили, что тех, кто заболевал, расстреливали. Кто не давал норму на работе, их также расстреливали. Невеселая перспектива.

И в это время наши разведчики, старший лейтенант и Павел узнали о том, что меня не расстреляют, а куда-то отправят. И тут как раз начали собирать много молодежи и отправлять на работы в Германию. Всех ребят и девушек из Житомира и прилегающих сельских районов привезли в здание большой школы, туда же отвезли и нас из гестапо, пять заключенных. При этом наши следователи передали новому начальству все документы со строгим распоряжением, что нас необходимо обязательно доставить в концлагерь. Поэтому посадили отдельной от остальных кучкой, и мы себе сидели в сторонке.

Но после того, как гестаповцы уехали, мне сразу же стало понятно, что дисциплина местных охранников намного ниже, чем в предыдущей тюрьме. Им было главное, чтобы народ за забор не выходил, а во внутреннем дворе гуляйте, сколько хотите. Наконец я решилась и пошла во двор. По дороге увидела, что во многих классах школы люди сидели кто на скамейках, кто на полу. Один раз я вышла, то просто походила, а когда вторично пошла во двор, то увидела, что люди начали строиться и выходить из классов. Я же прогуливалась смело, как будто охрана меня совершенно не касалась. И тут ко мне подходит, я своим глазам сразу даже не поверила – Павел в форме полицая. Немцам дела нет, о чем со мной разговаривает полиция. Он же мне говорит: «Ты смотри, где я, сам же буду смотреть за тобой, около тротуара с края колонны иди, чтобы в случае чего сразу на тротуар выйти, подскажу, когда надо это сделать». В общем, после построения мы с ними каким-то образом оказались посредине большой колонны. Впереди топает немец, дальше полицай, снова немец, и так шла вся охрана около нас. Метров сорок, а может, и все пятьдесят, пятьдесят, между охранниками, Павлик рядом со мной держится. Я сняла платок, после чего стала менее заметной в толпе. Идем помаленьку, а улица Ленина, по которой нас вели, была длинной-предлинной, километра полтора, сначала прошли несколько многоквартирных домов, и дальше пошли частные старенькие хиленькие домики. Вокруг каждого палисады, за домиками видны наружные туалеты из дерева. Внезапно Павел подходит ко мне и тихо шепчет: «Впереди метрах в 20 будет калитка, заходи в нее. Вставай впереди меня, помаленьку иди в сторону». Я все сделала, как он сказал, смотрю, калитка действительно открытая. Очень помогло то, что по тротуару рядом шло много людей, ведь каждый из родителей и родственников провожает своих детей в Германию, так что народу кругом полно. Да еще и местные жители из своих домов вышли и смотрят за колонной. Все было заполнено людьми до самого забора с открытой калиткой. Помаленьку я вышла вперед, потом вбок, и в итоге вышла на тротуар, смешалась с толпой, и, не спеша, вошла в калитку, сделала все, не оглядываясь, постепенно, как будто тут и живу. Зашла в туалет, закрылась и сижу там. Долго сидела, тем временем шум и гам проходящей колонны ушел, и так я осталась в этом доме, меня не погнали на улицу, а на следующий день пришел Павел. Он рассказал, что моя двоюродная сестра вобрала различные теплые вещи в чемоданы, чтобы я могла переодеться. И с ними пошла на станцию, мне передать, начал меня звать и искать, но, к счастью, увидела Павлика, а тот сказал ей: «Иди домой». Так что состав без меня поехал, на этом все затихло, ведь следователи были уверены в том, что меня отправили в концлагерь.

 

Первое время скрывалась в Житомире у сестры, затем еще в двух местах находилась, а осенью перед освобождением пришла домой, но мои родители к тому времени уже знали, что я не попала в Германию.

Перед освобождением в селе остались из властей только те молодые ребята, кого папа уговорил пойти в полицаи. Они с таким же нетерпением, как и мы, ожидали Красную Армию. А вот предатели и доносчики не стали дожидаться возмездия и бежали. Многих, сволочи, погубили. Отцова брата дядю Игната продали, он жил во второй половине нашего дома. Его забрали в Германию, где в итоге и расстреляли. В селе еще человек пять было тех, кого по доносу расстреляли, это были советские руководители и начальники. Погиб председатель колхоза, бригадиры, и те, кто кому-то из этих оккупантских прихвостней не понравился. Всех забрали и расстреляли, даже двоюродного брата отца, который на железной дороге руководил складом, где заготовляли овощи и фрукты для близлежащего города. Он кому-то не понравился и его продали. При этом немцы расстреляли не только самого мужчину, но и его жену, а также мальчика одиннадцати месяцев и мальчика одиннадцати лет, да еще двое девочек. Всех четверых детей вместе с родителями расстреляли в лесу неподалеку от нашего села.

В декабре 1943-го года через наше село проходила линия фронта. Немцы бились знатно, наши войска засели на той стороне железной дороги, на возвышенности, а немцы сидели в низине. У нашего дома росло дерево, враги установили под ним орудие, и я со слезами на глазах смотрела, как оно стреляло по советским солдатам и разбило военную машину, причем там люди погибли. Наши били в ответ, их снаряды падали в наш огород, но по дому они не попадали, зато поблизости ямок было немало. Мы сидели в погребе, и вдруг зашел немец в подвал, никого в доме нет, открыто. Говорит повелительно: «Кто здесь?» Я отвечаю: «Моя семья, у меня муж фольксдойче (так назывался местный немец, враги таких не трогали), он с комендантом уехал в тыл, а со мной трое детей». Тогда вошедший заявляет: «Гут, гут». И ушел. Вскоре все стихло. Мы вышли из подвала, у нас неподалеку от дома находился большой ставок, и в низине дальше располагалась большая мельница, где во время оккупации жил какой-то немец как ее владелец, он же установил большую паровую машину, которая помогала мельнице работать. Так вот, при отступлении оккупанты ее взорвали, в результате подрыва вся вода ушла из ставка, и я вижу, как немцы по дороге на краю ставка бежали.

На следующее утро 25 декабря 1943-го года я вышла пасти корову в район сельского кладбища, там как раз шла дорога к станции со стороны Киева, дальше проходила мимо нашего огорода. И вдруг смотрю, как по улице Полевой поехали советские танки, и мне на ходу машут руками танкисты. Я стою на обочине и не верю своим глазам. Первый танк прошел, второй, у меня и сейчас мороз по коже при этих воспоминаниях. Когда они проехали, я со всех ног побежала домой и все рассказала родителям. На этом оккупация села закончилась. Те ребята, что служили полицаями, по совету отца сразу же пошли в Красную Армию. И Павел, вернувшийся в село незадолго до освобождения, также отправился служить.

Через наше село начали проходить наши части, самые различные. Отец поставил варить самогон, прошла неделька, он заиграл. И как раз тут приехали какие-то командиры, к нам в дом зашел полковник, погоны у него такие красивые, прямо прелесть, попросил на некоторое время у нас остановиться. Отец хотел было самогон убрать, но офицер говорит: «Пусть стоит, варится, не трогай». В итоге напоили самогонкой начальство.

- Семья вашего мужа сильно пострадала во время оккупации?

- А как же. Кроме моего Тадеуша, расстреляли его брата где-то в Германии, другой брат также погиб. Выжила только сестра, она после войны окончила педагогический техникум, у нас в школе учительствовала.

- Как вы встретили 9 мая 1945-го года?

- Радость была большая, душу переполняли эмоции, мы целовались, и плакали, и кричали, и, что хочешь, делали!

Интервью и лит.обработка:Ю. Трифонов


Читайте также

Тем временем погоня за мной у немцев вовсю продолжалась. Как только я стал подниматься, так сразу же услышал звуки выстрелов «та-да-да-та». Я вскакивал, бежал, потом падал, после чего вновь подымался и бежал. «Плохо твое дело, парень», - пришла мне в голову новая мысль. Но повернув правее, обнаружил овраг, через который перемахнул...
Читать дальше

У меня сначала была винтовка, спрятанная моим дядей, который тоже вышел из окружения. Мы с моей женой с одной деревни. Уже близко знали друг друга. В отряд ушел. Хотелось встретиться. Надо на свидание сходить. Километров 15-20. Надо же какой-то предлог найти. Командир отряда - Короленко тогда был. Говорю: "Мне надо в деревню,...
Читать дальше

В Кубличах погранзастава стояла раньше, двухэтажный кирпичный дом. Наши подпольщицы решили поймать живого немца. Знали, что один офицер за ними ухаживает. Сделали праздник, пригласили офицера, подпили хорошо. Наши подошли близко. Когда он один остался, взяли его живым и привезли в отряд. Долго не расстреливали. В лесу была...
Читать дальше

Поставили его к сосне, сказали: "Именем Советской власти, за измену Родине". Петро дважды спустил курок своего нагана, и оба патрона дали осечку. Тот бросился бежать в кусты, и мне ничего не оставалось, как воспользоваться его же парабеллумом.

Читать дальше

Ночь темная, теплая, что называется партизанская, ее тишину нарушают только шаги фрицевских кованых сапог - это патрули идут по шпалам. Табачников и Шлакунов поползли по крутой насыпи к железнодорожному полотну. Быстрыми аккуратными движениями заложили заряд тола, установили взрыватель с привязанным к чеке шнуром,...
Читать дальше

Я хотел идти в лес к партизанам, несколько раз брал у старосты лошадь, якобы для заготовки дров, ездил в лес, искал, но нигде ни одного партизана не встретил. Как позже я узнал, что в 1942 г. многих партизан вывезли на Большую землю, и в нашем зуйском лесу оставалось всего 206 человек. И потому я никого найти не смог, тогда-то отец и...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты