Красинский Аркадий Борисович

Опубликовано 01 мая 2011 года

12161 0

А.К. - Родился в ноябре 1925 года в Минске. Мой отец, инвалид Первой Мировой войны, работал в инвалидной артели "Рот Фронт", а мама растила меня и младших детей, мою сестру Полину (1928 г.р.) и брата Максима (1936 г.р.). Жили мы в своем доме в Минске на Харьковской улице, на которой стоял кирпичный завод до революции принадлежавший моему деду. Отец плохо относился к коммунистам, Сталина называл не иначе, как "Усы" или "Сапоги", но когда незадолго до войны я получил повестку - вызов на экзамены в летное училище, отец ничего не сказал. 22/6/1941 я хотел пойти на церемонию открытия Комсомольского озера, но рано утром объявили о начале войны, а через считанные часы немцы стали бомбить центр города, где находился и наш дом. Эти бомбежки продолжались три дня подряд, мы уходили на открытое пространство и целый день лежали в поле, и только ночью возвращались в свой дом.

Советская власть в Минске закончилась уже на второй день войны, так как все партийное, советское и милицейское начальство сбежало из Минска на восток вскоре после объявления о начале войны. Местное население сразу бросилось грабить склады и магазины, которые уже никто не охранял. Только из ЦУМа милиция вывезла на машинах часть товаров и все вывезенное сбросили на землю в районе Юбилейной площади, оставили под охрану красноармейцев, которые разбежались после очередной бомбежки… Евреи не знали что делать, все бессовестное местное начальство смылось, приказ на эвакуацию из города отдан не был и каждый сам решал, что делать дальше. Вся моя родня жила в Минске, только два двоюродных брата - студента находились на учебе в Ленинграде. По железной дороге уехать из Минска было невозможно уже 23-го июня, и только небольшая часть еврейского населения, бросив свои дома и все добро, пешком уходила из горящего города по дороге на Борисов, в неизвестность, под аккомпанемент непрерывных бомбежек. Нам родня говорила: "Немцы хорошие культурные люди, в 1918 году когда они были в Минске, то не было погромов", и в конечном итоге наша семья решила остаться в городе. У отца было пять сестер, и все они со своими детьми также остались, и только семья маминого брата ушла на восток.

Центр Минска был фактически полностью разбомблен, и зарево пожаров поднималось над центральными кварталами, а окраины пострадали мало.

26-го июня стало тихо, евреи уже не высовывались из своих домов, а местные белорусы продолжали "пополнять запасы" с еще не разграбленных полностью складов.

28-го июня немцы вошли в город, колонна немецких войск двигалась почему-то с востока на запад, пехота сидела на танках. Я стоял возле дома и смотрел на немцев, пока один из них мне жестом, движением автомата в руках не показал, мол, проваливай. Передовые части вермахта прошли через город, не задерживаясь, а на следующий день в центре уже стояли немецкие тыловые подразделения и обозы. В первые дни немцы еще никого из евреев не трогали.

У нас рядом с домом был свой сад, скошенная трава была в копнах, и когда рядом с нами остановился немецкий обоз, то старик, наш сосед, сразу подошел к немцам и с заискивающей улыбкой говорит одному из них: " Вон, видишь, сено у жидов лежит, возьми для своих лошадей", а немец ему пальцем показывает: "Нельзя"…

12-го июля появился указ немецкого коменданта города о переселении евреев в границы гетто. За невыполнение приказа грозил расстрел на месте. На переселение дали три дня.

Наш дом находился за пределами гетто, и мы договорились с одним белорусом на Ратомской улице, что заселимся в его дом, который стоял на территории, отведенной для евреев, а взамен он забрал наш дом и дом моей тети. Всех евреев под страхом смерти обязали носить специальные круглые латы желтого цвета. Затем приказали всем мужчинам в возрасте от 16 до 60 лет явиться на "регистрацию", устроили фильтрацию, сразу отобрали несколько тысяч человек: представителей интеллигенции и бывших советских работников, и всех расстреляли их в пригороде, в Тучинке, а остальных явившихся на регистрацию - отправили погибать в лагерь для военнопленных на Широкой, где вместе с евреями находились раненые красноармейцы, которых немцы не лечили и фактически не кормили. Но некоторую часть евреев-"специалистов" вернули в гетто, так как немцы на тот момент нуждались в рабах, и те, кто вернулись в гетто, получили отсрочку от смерти, но всех мужчин обязали зарегистрироваться на бирже труда и выходить на работу. Затем начались облавы на тех кто не явился на первую регистрацию, хватали молодых мужчин, всех сгоняли в лагерь на Широкой и там истребляли. Так, в облавах, еще в августе - сентябре 1941 года, еще до проведения крупных акций по ликвидации, погибло свыше 10.000 человек.

Гетто обнесли рядами колючей проволоки, и границы гетто по периметру патрулировали полицейские и немецкие патрули. Всего в минское гетто согнали 75.000 евреев из Минска, затем пригнали еще 25.000 человек из окрестных местечек, а в ноябре сорок первого года, через несколько дней после первого крупного погрома, привезли в гетто немецких евреев, примерно 30.000 человек, которых поселили в районе Обувной, Республиканской и Сухой улиц.

Их мы называли "гамбургские евреи", они были одеты и вели себя как истинные европейцы, носили вместо "наших" желтых круглых лат в качестве опознавательных знаков шестиконечные звезды. Всех "гамбургских евреев" немцы вскоре уничтожили, я не слышал о том, что кто-то из них остался в живых…Так в середине июля в городе Минске возник настоящий кромешный ад, который назывался Минское гетто.

Г.К. - Как Вам удалось пережить крупные акции по ликвидации гетто?

А.К. - Первая крупная акция была 7/11/1941 года, зачищали улицы Немига, Республиканскую и Островского, и та часть гетто, на которой находился дом в котором мы жили, под этот погром не попала. Через две недели немцы, с помощью местных белорусских и украинских полицаев "зачистили" улицы Зеленую, Замковую, Татарскую и еще несколько прилегающих улиц.

Всех пойманных сгоняли сначала в помещения бывшей колонии НКВД на Опанской улице, и оттуда евреев гнали в колоннах на расстрел. Убивали в Тучинке, массовый расстрел из пулеметов. После двух ноябрьских акций население гетто сразу уменьшилось на 25.000 человек.

Каждая семья стала готовить для себя "схроны", тайные убежища для спасения во время облав и погромов. Мы пережили первую зиму, но в следующую акцию, 2/3/1942, литовские полицаи убили моего маленького братика и бабушку. За пару дней до этой акции по гетто пошел слух, что будет облава на молодежь, и хотя я уже был в рабочей команде, но в этот день на работу не явился, а спрятался в сарае, где в погребе был сделан "схрон", в гетто такие убежища назывались "малиной". Мы не думали, что будет массовая акция, были уверены, что все ограничится обычной облавой. Когда мы только переселились в гетто, то отец увидел на улице доктора Лившица с семьей, пять человек. Их дом был в центре Минска и сгорел дотла в первые дни войны во время бомбежки вместе со всем имуществом, и Лившиц с женой Асей, фармацевтом по специальности, с племянницей и двумя малыми детьми, бродил по гетто, не имея ни вещей, ни продуктов, ни угла. И тогда отец пожалел семью Лившица и забрал их в дом, где жила вся моя родня, где и так было негде ногу поставить. Эта семья жутко голодала, у них не было вещей для обмена на продукты у местных белорусов, и мы, как могли, делились с ними теми крохами, которые я и отец приносили из рабочей команды. Первого марта я сказал Лившицу, чтобы он спрятался в "малине", но доктор ответил мне: "Я устал прятаться. Мне надоело мучиться, я больше так жить не могу…". Утром, когда рабочие команды покинули гетто, на его территорию ворвались немцы с полицаями и стали убивать всех, кто попадался на пути.

Я слышал, как кричал мой брат, перед тем как его убили литовские полицаи в военной форме, слышал выстрелы, оборвавшие жизни моих родных…Когда на следующий день утром я вылез из "малины", то увидел, что весь наш двор завален трупами, среди которых был мой брат с простреленной головой, бабушка, и вся семья доктора Лившица. Похоронная команда гетто стала собирать трупы и отвозить на кладбище, которое находилось в 500 метрах от нашей улицы Ратомской. Трупы сбрасывали в большую яму, тела скатывались по откосу. В тот день был сильный мороз, и когда трупы бросали, то у многих убитых от удара ломались кости отмороженных за ночь рук и ног, и этот хруст костей забыть невозможно…

Я смотрел на эту могильную яму, куда только что сбросили тело моего шестилетнего братика и беззвучно плакал… Мы все были обречены, а наши дни уже сочтены…

Всю весну немцы проводили многочисленные облавы и погромы, убивая за ночь по 300-500 человек, ночью врывались в гетто, оцепляли часть какой-нибудь улицы и убивали всех до единого или сжигали живьем прямо в домах… После каждой акции границы гетто урезались.

Мама и сестра Поля погибли во время четырехдневного погрома, который начался 27-го июля. Все рабочие команды на четыре дня задержали за пределами гетто, в "русских районах", и когда 1- го августа нам разрешили войти в гетто, то все дома были забиты трупами растерзанных и расстрелянных, на улицах везде лужи запекшейся крови, все кругом было разбито и разграблено. Тех, кого не убили в этом погроме прямо на месте, согнали на Юбилейную площадь и уже оттуда на машинах - душегубках увезли в Тростянец, где трупы сбрасывали в большие ямы…

Мы с отцом остались вдвоем. В этом июльском погроме погибли все пять сестер моего отца со своими семьями… Наши шансы остаться в живых были равны нулю, после этого погрома в гетто оставалось в живых всего 12.000 человек, в основном те, кто был в рабочих командах.

И тогда отец окончательно решил уходить в лес…

Г.К. - Для тех кто находился в рабочих командах каждый день тоже мог стать последним?

А.К. - Каждый день в гетто я мечтал только об одном, чтобы не убили до вечера.

Убивали на каждом шагу, день и ночь, без малейшей причины. Бегу по улице мимо немецкого офицера, шапку забыл снять, он сразу за пистолет и выстрел мне вдогонку.

Один раз я заболел, поднялась температура, и отец подумал, что у меня начался сыпной тиф, который в тот момент косил жителей гетто. Отец нашел двуколку, повез меня в больницу, и по дороге мы нарываемся на немца - жандарма, который спросил: "В чем дело?" - "Нога у него болит" - "Проезжай", а если бы отец сказал немцу: "Тиф", то меня пристрелили бы на месте.

И если бы убийствами и зверствами занимались только белорусские, литовские, украинские полицаи или эсэсовцы. Так нет. В гетто приходили как "на экскурсию", раненые офицеры и солдаты вермахта, находящиеся на лечении в минских госпиталях, приходили "отпускники", а также солдаты следующие на Восточный фронт через минский железнодорожный узел, и тоже убивали евреев, просто так, "от скуки". Помню случай, который произошел у меня на глазах. Пришли на нашу улицу четыре офицера, видно, что все из госпиталя, а как раз перед этим дождь прошел, и перед офицерами оказалась канава с водой. Они поставили у канавы четырех евреев, выстрелами в голову убили их, трупы упали прямо в воду и немцы ступая по телам застреленных людей перешли через канаву, не замочив сапоги…

Или как-то ворвалась в гетто группа "отпускников", схватили на улице 12 красивых молодых девушек и повели расстреливать на кладбище. Даже когда не было больших погромов или акций по ликвидации, полицаи и немцы методично истребляли население гетто. Идет полицай по улице, увидел ребенка, "мимоходом" размозжил ему голову прикладом, и пошел дальше…

Когда пьяные немцы устроили ликвидацию детского дома в гетто, так они малых детей хватали за ноги, и потом с размаху били их головой об стену, других малюток просто на куски рвали и резали, а старших детей в землю живыми закопали… Звери, нелюди…

Нахождение в рабочей команде не гарантировало, что доживешь до завтра, поскольку часто бывало, что немцы соберут команды в несколько сотен человек, отправят ее из гетто под конвоем полицаев, и никто из этой команды в гетто не возвращался.

После войны узнали, что эти рабочие команды расстреливали в Койданово и в других местах.

Отец был в небольшой рабочей команде, которую немцы использовали для работы на складах железнодорожной станции. Так как был приказ коменданта, что все мужчины гетто начиная с 16 лет должны работать, то мне пришлось зарегистрироваться на бирже труда, и вскоре я попал в одну команду с отцом. Каждый день в 6 часов утра нас на машине, или пешим ходом, под конвоем приводили на железнодорожные склады, где хранились детали, бочки с бензином и машинным маслом, а неподалеку в бараке находились немецкие железнодорожники.

Среди них был молодой мастер, австриец, Карл Маганиц, который тайком подкармливал меня и отца, во время обеда он собирал остатки еды в котелок, потом нам переливал из него суп. Маганиц никогда не бил евреев, не угрожал расстрелом. И старший на складах, "шеф-мастер", как все его называли, Отто Шийтцайгель евреев никогда не избивал.

По территории станции мы передвигались только в сопровождении немца-железнодорожника, иначе бы сразу пристрелили. Могли убить и на рабочем месте. Работал на втором этаже склада ГСМ, где в подвале были бочки с мазутом, что-то ремонтировал. Оборачиваюсь назад, а сзади меня стоят пять эсэсовцев. Я испугался, думал, что сейчас убьют, а немцы усмехнулись, увидев мой страх, и прошли дальше, что-то они на складах проверяли…

Один раз иду с немцем из депо на товарную станцию, а там стоит воинский эшелон с итальянцами, которые во время стоянки прогуливались вдоль рельсов.

Рядом с путями стоял большой ящик для мусора и немцы-эсэсовцы заметили, что в ящике лежит умирающий еврейский мальчик, лет десяти. Эсэсовцы подозвали итальянцев, и один немец с жандармской бляхой на груди стал итальянцам предлагать выстрелить в мальчика, добить его, но те отказались, и тогда немец сам застрелил умирающего из пистолета.

Г.К. - У узников гетто были возможности добыть для себя продовольствие в "нееврейских районах" города?

А.К. - В первый год оккупации, пока границы гетто не урезали, местные белорусы по ночам приходили к забору из колючей проволоки и меняли продукты на ценные вещи, таким образом один раз мой отец выменял свое обручальное кольцо на несколько килограмм муки. Выйти на обмен к проволоке было опасным делом, если полицейский патруль тебя у проволочного забора поймал, то могли убить прямо на месте… Добыть продукты можно было только одним способом - меняя ценные вещи на хлеб. В рабочей команде евреям давали только пустую похлебку из картофельных очисток, и, если бы не Карл Магашиц, мы бы там с отцом быстро "дуба дали".

Из рабочей команды пронести в гетто кусок хлеба было непросто, у нас один мужчина в противогазную сумку набрал не еду, а щепок для печки, так полицаи сорвали с него эту сумку и избили до полусмерти… Кстати, некоторые немцы, мастеровые из депо, у которых почти все снабжение было "эрзац" (эрзац-кофе, эрзац-мыло, эрзац-мед и так далее) по своей воле сами "подключались к обмену", и, например, за брусок советского настоящего "довоенного" мыла могли дать буханку хлеба. А были такие немцы, которые за золото вывозили на машине узников гетто за пределы Минска, в леса… Были подобные случаи.

Г.К. - Находясь в гетто Вы знали о существовании коммунистического подполья в "русской части" Минска?

А.К. - Я знал, что где-то есть и действуют партизаны, подпольщики, и в Минске они периодически совершали диверсии. Немцы их откровенно боялись, и, работая на железнодорожных складах, они нередко подшучивали над друг другом, вдруг кто-то из них начинал вопить: "Партизанен!"…У меня лично никаких связей с подпольем гетто, с самостоятельными комсомольскими группами или с "русским подпольем" не было…

Моих сверстников, троих двоюродных братьев и друга Мишу Пинхасика, немцы убили уже в первый год оккупации, и не было среди тех, кого я знал, человека, который свел бы меня с подпольем. В середине сорок второго года из леса стали приходить связные и проводники, в основном это были молодые девушки, внешне не похожие на евреек, и они выводили небольшие группы в окрестные леса, а там кому как повезет…

Г.К. - Как обычные обыватели Минска относились к тому, что происходит с евреями города?

А.К. - Крайне редко кто-то из простых жителей пытался помогать обреченным евреям, любая такая помощь немцами каралась смертью, а жить хотели все… В Минске было много бывших репрессированных и недовольных Советской властью людей, и они сразу стали верой и правдой служить немцам, город был просто забит полицией из местных, патрули на каждом шагу, а среди обывателей предателей и провокаторов было множество. Никогда не забуду, как 7/11/1941 гнали колонны евреев на расстрел, и один мальчик, лет четырнадцати, выбежал из колонны и скрылся в толпе людей, стоявших на обочине дороги и наблюдавших, как евреев под конвоем ведут в свой последний путь. Так три женщины - белоруски поймали этого мальчишку, скрутили его и отдали конвоирам, назад в колонну. Сельское население в деревнях расположенных в окрестностях Минска тоже сразу сдавало полицаям бежавших из гетто евреям, так как немецкая власть для простых крестьян была лучше Советской, и, по моему личному мнению, белорусы в деревнях стали в оккупации жить лучше, чем при коммунистах, поэтому немалая часть крестьян выражала немцам свою преданность и лояльность тем, что выдавала "беглых жидов"…

Г.К. - Как Вы готовились к побегу из гетто?

А.К. - Мы уже знали, что большинство партизанских отрядов евреев к себе не принимает, даже если ты придешь в отряд с оружием. Одиночки уходили в леса еще в начале сорок второго года, а потом по гетто шли разговоры, что наших вылавливают в окрестностях и расстреливают.

Отец решил, что мы будем уходить к старой границе, он еще до революции знал там все контрабандные тропы, и имел в деревнях в бывшей приграничной полосе много друзей и знакомых из местных белорусов. Мы стали готовиться к побегу, в нашей группе набралось 12 человек: Бруднер и другие, кроме трех человек - все пожилые люди и женщины. Оружие мы доставали в русской части города, за золото. Из оружия мы имели два "нагана", два обреза и одну гранату, кроме того приготовили ножницы для резки колючей проволоки, достали бинты и некоторые медикаменты, так как надеялись, что партизаны возьмут нас к себе с таким необходимым для них имуществом. Мы познакомились с одной связной-проводницей, которая вызвалась нас переправить в отряд к Семенову, который хорошо относился к евреям и брал их к себе в отряд. Кадровый командир Красной Армии Семенов в начале войны попал в плен и содержался в лагере на Широкой улице, откуда его евреи вывезли в телеге с мусором и спрятали в гетто, нашили ему латы на одежды, а позже подполье гетто свело его с партизанами. Затем Семенов был выведен в лес, стал партизанить, возглавил отдельный отряд но добро помнил, и к евреям гетто, бежавшим в леса, относился хорошо и помогал, как мог. У него половину отряда составляли ребята из гетто. Весной сорок третьего года мы ушли в лес, так как оставаться в гетто было опасно, промедление было смерти подобно. Немцы стали ликвидировать за городом последние рабочие команды и принялись добивать семьи евреев, переживших бесчисленные погромы и акции, а нужных им специалистов поселили отдельно, заставив на желтых латах прикрепить белую полоску ткани с номером дома, где каждый "специалист" был зарегистрирован. Отец и я были определены в "специалисты": он как столяр, а я как рабочий ж/д складов.

В одну из ночей мы выбрались через проволоку и группой стали осторожно пробираться по Танковой улице, вдоль железной дороги, и тут кто-то задел за сигнальную проволоку и сразу со стороны военного городка, где в войну был размещен небольшой лагерь для военнопленных, по нам стали стрелять, мы побежали в сторону, сбились с дороги, и вышли из города в другом месте, вместо намеченной точки. На рассвете нас заметили крестьяне, и, видно, немедленно доложили полицаям - сразу появился полицейский с оружием на коне, мы приготовились к стрельбе, но он нас не обнаружил. Днем мы отлежались в лесу, а ночью продолжили свой путь, пока не нарвались на трех вооруженных всадников. Мы подумали, что это полицаи, уже держали пальцы на курках, а оказалось, что это три партизана из отряда имени Кутузова разыскивают нас, им уже связная сказала, что наша группа идет к границе партизанской зоны. Нас привели в партизанский лагерь, покормили, потом обыскали и отобрали все что у нас при себе было, забрали оружие. Два дня мы ждали, что решат с нами, но в этот отряд нас не взяли, а затем два партизана, Барановский и еще один, повели нас в отряд к Зорину. За двое суток мы добрались до отряда №106 и Зорин зачислил нас к себе. Я попал в боевую роту, а моего отца направили в строительный взвод.

Г.К. - В интервью Ваших товарищей по партизанскому отряду №106 Леонида Окуня и Моисея Горелика подробно рассказано о том, как выживал и воевал отряд Семена Зорина. Поэтому я не буду возвращаться к вопросам о структурной организации отряда, его комсоставе, и так далее.

Что Вам лично наиболее запомнилось из Вашей "партизанской жизни"?

А.К. - Больше года я провел в составе зоринского отряда и весь этот период отряд боролся за выживание, долгого покоя мы не знали. Боевая рота отряда постоянно проводила операции, большинство из них было "заготовительными", мы добывали продовольствие и лошадей для отряда, сами представьте, как тяжело прокормить семьсот человек, скрывающихся от немцев и полицаев в лесах, тем более что в отряде 550 человек были из семейного лагеря: беспомощные старики, женщины и дети. Мы постоянно находились в дальних суточных дозорах, устраивали засады на немцев и полицаев и сами нередко попадали в такие же засады, но удавалось отстреляться и выбраться живым из этих передряг. Помню первую "блокаду" летом 1943 года, когда немцы загнали наш отряд в болото. Наша группа оказалась посреди топи, так неделю мы стояли по горло в болотной воде, поддерживая друг друга, а кругом рыскали немцы с полицаями, нас искали, чтобы истребить. Рядом на плаву в воде держалась раздутая туша дохлой лошади, так мы неделю ножами отрезали от этой дохлятины по кусочку, грызли эту падаль, только этим и питались все эти дни… Партизанская жизнь очень непростая, смерть постоянно висела над головой, люди не думали о идеологии и высоких материях, всех объединяла одна мысль - как выжить?... Как не умереть от голода или от вражеской пули?... На крайний случай делались запасы продовольствия - отрядный НЗ, один раз нас послали вчетвером спрятать в тайниках бочки с салом и муку в двух разных местах, и кроме нас никто не знал, где мы зарыли неприкосновенный отрядный запас … Отряд дважды менял свою базу, и относились к нам в новых местах по-разному. Например к семейному отряду Бельского местные крестьяне относились лучше, чем к нам, его уважали, он был местный, многих знал, и когда мы перешли в Налибоки, то наш отряд принял в свои ряды трех евреев, родных братьев из семьи мельника, и еще к нам присоединился один еврей-партизан из местных, ставший проводником, и они нам помогли стать своими в чужом районе. Наш командир Зорин всегда был больше коммунистом, чем евреем, а братья Бельские - наоборот.

Зорина я знал по Минску еще до войны, он работал вместе с моим дядей в столярной мастерской. Зорин был человеком суровым и властным, и возможно именно эти качества позволили ему выполнить свою задачу и спасти в лесах сотни евреев, обреченных на погибель.

Г.К. - Ваши товарищи по отряду мне рассказывали, что за "зоринцами" охотились польские националисты, находившиеся в лесах в составе боевых групп АК?

А.К. - Польские отряды, подчинявшиеся Армии Крайовой, всегда занимали крайне ярую антисемитскую позицию. В конце сорок третьего года, когда мы уже были в Ивенецком районе, отряд поляков под командование поручика по кличке "Ночь" (хорунжий Нуркевич) взял в плен и расстрелял 12 наших партизан. Об этом трагическом случае вам уже рассказывали…

Я тоже однажды попал в плен к этим полякам, но это было еще до случая с расстрелом наших товарищей. Нас схватили пятерых, обезоружили, и держали под охраной, но на наше счастье мимо проходили "семеновцы", которые нас освободили и приказали бандитам отдать все, что у нас забрали. Просто нам повезло, что пришли "семеновцы", а так бы точно поляки нас бы убили.

Потом группу этого "Ночи" всю перебили, а самого вожака банды по слухам после войны поймали и приговорили в Польше к смертной казни.

Г.К. - Находясь в партизанском отряде и в рядах Красной Армии, Вы лично ощущали себя мстителем?

А.К. - Я бы так не сказал. Я честно выполнял свой партизанский и солдатский долг, ходил в атаки, убивал врагов, но когда брали немцев в плен, я не испытывал желания всех их расстрелять или зарезать прямо на месте…Но не все так себя спокойно вели, … многие мстили, как говорится, по полной программе…Я помню, как мы однажды устроили засаду, перебили несколько полицаев, а немца, который был с ними, взяли в плен и привели в свой партизанский лагерь. Среди нас был один человек по имени Лейзер, у которого в гетто погибли жена и трое детей, так он этого немца пилой распилил…

Г.К. - Как Вы попали в Красную Армию?

А.К. - Наш последний бой с немцами был на болоте, мы потеряли человек десять убитыми и ранеными, и когда немцы отошли от наших позиций, то мы погрузили раненых, в том числе командира отряда Зорина, на повозку, и поехали в сторону шоссе, навстречу наступающим частям Красной Армии. В кустах заметили автоматчика в плащ-палатке, но стрелять в него не стали, вроде на немца не похож, оказался наш, разведчик. Так встретили своих. А потом в наш лагерь пришли танкисты, и какой-то капитан показывал своим бойцам на нас и говорил: "Смотрите, это евреи -партизаны!". Мы были одеты как дикари, в какие-то лохмотья, я, например, ходил в самотканой свитке, и нас прямо в этой одежде, человек сто сорок из отряда №106, сразу после партизанского парада в Минске зачислили в 19-ую гвардейскую танковую бригаду, входившую в состав 5-й гв. ТА. Мобилизовали, "в чем стояли". Определили нас в танкодесантники, в 3-й, в мотострелковый батальон, так армейское обмундирование мы получили через какое-то время, а в первые бои шли в своей одежде, в "штатском"… Нас так все и называли в бригаде "партизаны". Я попал служить в роту старшего лейтенанта Бортнянского, тоже еврея по национальности.

А моего отца в армию не взяли по причине возраста, он уже был "непризывной".

Отец пошел в милицию, оформлять какие-то документы, а ему в отделении милиции заявляют: "Ты почему живой? Почему тебя немцы не убили?"…

 

Г.К. - Где было сложнее воевать, в партизанах или в танкодесантниках? Я имею в виду только боевые ситуации.

А.К. - В партизанах было легче, ведь в танковой бригаде война была совсем другой.

Танки идут в атаку, ты сидишь на броне, прикрыться от свинцового смерча не можешь, и спрыгнуть с танка без команды тебе нельзя, а такая команда может поступить в 20 метрах от немецких позиций и начинается убийство в упор. Танки стреляют, кругом все в дыму, рев моторов, рядом горят подбитые тридцатьчетверки, обгорелые танкисты пытаются выбраться из горящих Т-34, падают убитые товарищи, одним словом, ощущение кромешного ада…

В партизанах мы в основном действовали из засад, а в 19-й гв. ТБр дадут приказ атаковать немцев в пешем порядке, сходишь в такую атаку разок, и от роты остается половина в строю.

Г.К. - Надеялись выжить на войне?

А.К. - Нет… Был уверен, что меня обязательно убьют,… рано или поздно…

Все четыре года ходил в "обнимку со смертью": почти два года в гетто, год с лишним в партизанах, год в армии, за это время видел тысячи и тысячи смертей вокруг себя и думал, что я тоже обречен…К возможной своей смерти относился очень спокойно, мне часто снились мама, брат с сестрой, и в этих снах они звали меня к себе…

Мне всегда почему-то "везло", заключите это слово в кавычки, оказываться в тех местах, где вокруг всех убивают, а я каким-то непонятным образом оставался в живых.

Когда я в 1945 года служил в 19-й гвардейской стрелковой дивизии, то нас сразу после окончания войны из Восточной Пруссии перебросили на Восток, на войну с Японией.

Для большинства участников этой короткой войны она запомнилась как - "почти бескровная", а меня угораздило и там попасть в самое пекло. Мы обороняли сопку и выдержали за ночь 11 ожесточенных японских атак, рядом погибали товарищи, которые прошли фронтовыми дорогами от Сталинграда до Кенигсберга, и остались живыми, а тут, на Востоке, смерть их достала. На соседней сопке в окружении оказался наш взводный командир лейтенант Васин, и когда японцы обложили его со всех сторон, он кричал нам: "Огонь по мне!"…Когда бой закончился, то мы не нашли его тело…

Г.К. - А как Вы оказались в 19-й гвардейской стрелковой дивизии?

А.К. - После ранения. Меня в 19-й танковой бригаде тяжело ранило, "получил" сразу четыре осколка снаряда, два осколка попали в живот, и два в конечности. Привезли меня в санбат стрелковой дивизии, я был в полном сознании, стали записывать мои анкетные данные, и тут кто-то рядом услышал мои ответы и спрашивает: "А что, среди нас евреи есть?".

Меня, как имеющего ранение в живот, должны были сразу эвакуировать в тыловой госпиталь, но перепутали карточки при сортировке, и когда ко мне подошли врачи санбата, я уже был нетранспортабельный. Ведущий хирург санбата, майор, сначала возмущался, почему меня не отправили в тыл, а потом сказал: "Ладно, сами попробуем", и взял меня на операционный стол. После операции меня оставили лечиться в этом же санбате, и провел я в нем до полного выздоровления три месяца. Дивизия находилась во 2-м эшелоне, и при санбате были организованы курсы сан. инструкторов, которые я посещал, будучи раненым на излечении, врачи разрешили. Зимой 1945 года я вернулся в строй, был направлен в 54-й гвардейский стрелковый полк, сан.инструктором в стрелковый батальон, и до середины апреля наша дивизия находилась в первой линии и вела бои в Восточной Пруссии.

Когда закончились бои в Пруссии. то в нашем полку в строю в стрелковых батальонах оставалось всего 50 человек, а вся 19-я гв. СД при отправке на Дальний Восток разместилась в одном эшелоне. Такой ценой нам досталось взятие Кенигсберга…

По дороге на восток нас все время пополняли еще выписанными ранеными из госпиталей… После окончания войны с Японией наша дивизия осталась в Порт-Артуре, где был дислоцирован штаб 19-ой гвардейской, а мой батальон, в котором я служил в должности военфельдшера, был размещен в Дайрене. Здесь я прослужил до демобилизации, до сентября 1950 года.

Г.К. - Как относились к "наградному вопросу"?

А.К. - С полным безразличием, как и большинство тех бойцов, кто по-настоящему воевал на передовой, а не терся в ординарцах возле штаба… Для нас показателем того, что человек был и сражался на "передке" служили нашивки за ранения, а не "металл на груди".

Смотрел на награды равнодушно, как "на железки", и даже не пошел получать положенную мне медаль "Партизану Отечественной Войны". На фронте я был отмечен орденом Красной Звезды и медалью "За Отвагу". Сразу после войны были демобилизованы старшие призывные возраста, а на их место пришли призывники 1927-1928 г.р., то после этого в каждом батальоне почти не осталось бывших фронтовиков, отмеченных боевыми наградами, и когда к нам приехал с инспекцией генерал Бирюзов, который пройдя вдоль строя, увидев у меня на гимнастерке орденскую планку, остановился, потрогал планку пальцем и спросил: "Еще с Запада, товарищ сержант?" - "Так точно"…

Г.К. - Каким было отношение в армии к бывшим партизанам?

А.К. - Никакого особого отношения к нам не было, наоборот, "особисты" тщательно к нам присматривались, ведь во всех анкетах и в личном деле было написано "был на оккупированных территориях"… Тем более я все время отказывался вступать в партию (всю жизнь был беспартийным), и еще имел репрессированного и расстрелянного в 1937 году дядю, который был наркомом легкой промышленности Белоруссии, так что армейские "особисты" меня все время "держали в поле зрения" и я об этом знал...

Г.К. - Куда Вы поехали после демобилизации?

А.К. - В Минск, на родину. Отец был уже стариком… Пошел работать слесарем-наладчиком на Минский мотовелозавод, параллельно учился, закончил машиностроительный техникум, затем институт, прошел на своем заводе путь от технолога по обработке металла и мастера до начальника цеха.

Интервью и лит.обработка:Г. Койфман


Читайте также

Вначале я месяца полтора побыл связным. Обеспечивал связь с четырьмя сёлами: Шевченки, Решетняки, Буланова и Нижняя Вильшана. А знаешь, как связь держали? Я знал всех наших партизан в этих селах, но чтобы не заподозрили, ни в коем случае нельзя заходить к ним во двор. В условленное время встречаемся, но чтобы не разговаривать, и...
Читать дальше

На дороге показалась колонна из восемнадцати машин. Никто не открывает огонь, пока не начнет стрелять первый взвод. Они должны были подбить последнюю и первую машины, потому что в них в кузовах сидела пехота с автоматами в качестве охраны колонны. Смотрю. Только последняя машина появилась из-за поворота и заехала на мост, как...
Читать дальше

22-го июня, на рассвете, испытал там первую бомбежку, бомбили Пинский речной порт. Пикирующие бомбардировщики, падающие бомбы и грохот разрывов - все это приводило в ужас. Несмотря на начавшуюся панику, руководство города смогло нам предоставить два грузовика ЗИС-5 , и к вечеру мы благополучно добрались до своего местечка. Там...
Читать дальше

Я хотел идти в лес к партизанам, несколько раз брал у старосты лошадь, якобы для заготовки дров, ездил в лес, искал, но нигде ни одного партизана не встретил. Как позже я узнал, что в 1942 г. многих партизан вывезли на Большую землю, и в нашем зуйском лесу оставалось всего 206 человек. И потому я никого найти не смог, тогда-то отец и...
Читать дальше

Наш морской отряд стал постоянно совершать вылазки против немцев. Откровенно говоря, моряки оказались в этом плане самыми активными. Мы едва ли не ежедневно подбирались к дороге, обстреливали немцев, поджигали автомашины. Поэтому в итоге немцы вынуждены были вырубить лес вокруг дорог, чтобы нам негде было прятаться, но мы все...
Читать дальше

Первое время было тяжело, только в 1942 г. стало получше, начали летать самолеты и сбрасывать нам провизию. Одновременно немцы начали устраивать прочесы, собирались большими группами и шли, но все равно в лес заходить они боялись. Нам в то время трудновато приходилось, но мы терпели. Хорошо, что в некоторых селах были старосты,...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты