Меламед Михаил (Элимелех) Александрович

Опубликовано 06 декабря 2010 года

10248 0

М.М. - Родился в 17/3/1926 в Польше в семье врача. Мой отец, Айзик Меламед, родился в 1893 году в местечке Литин Винницкой губернии в бедной семье, окончил с отличием гимназию в Виннице, пытался поступить на медицинский факультет Петербургского университета, но не прошел "по процентной норме", существовавшей только для евреев, и вернулся домой, в Винницу. Тогда его дядя (брат матери), георгиевский кавалер и герой русско-японской войны, пошел к винницкому губернатору, который дал отцу личную рекомендацию для поступления в университет. Отец закончил учебу на медицинском факультете в 1918 году и был сразу мобилизован на службу военврачом в Красную Армию. В 1919 году отец встретил мою маму, уроженку Жмеринки. Они поженились и после свадьбы уехали за польскую границу, отец стал работать доктором в селе Бучач Тарнопольской области. В 1923 году родился мой старший брат Фима (Эфраим) и тогда наша семья перехала в город Сувалки, а затем в местечко Рачки, что находилось рядом с польско-прусской границей.

В Польше был принят дискриминационный закон, обязывающий всех врачей-эмигрантов из России пересдавать в Варшаве все экзамены за полный курс университета, и отец, после переэкзаменовок, получил право на занятие врачебной деятельностью на всей территории Польши без ограничений.

В 1929 году к отцу прибыла делегация евреев из местечка Ивия Гродненской области и пригласила отца на работу в Ивию. Они говорили: "Нас в Ивии 3.000 евреев, живут в местечке еще тысяча поляков, тысяча белорусов и столько же татар. На все местечко один врач - поляк, пьяница и антисемит, он отказывается лечить евреев. Наша община просит вас помочь нам". Отец согласился перебраться в Ивию, где бесплатно лечил бедняков, а местная еврейская община дала нам квартиру. Это была обычная польская провинция, до Гродно 120 километров, до Вильно немного поближе.

Мы с братом учились в еврейской гимназии в Вильнюсе, где обучение велось на польском языке и выпускникам этой гимназии давалось право после ее окончания поступать в университет. В гимназии я проучился два года, но с приходом Советской власти в 1939 году вернулся в местечко и пошел в белорусскую школу. Брат Фима в 1941 году закончил среднюю школу в Лиде, подал документы на поступление в Военно-Медицинскую Академию и ждал вызова на учебу.

Г.К. - С приходом в Западную Белоруссию новой власти Ваша семья не попала под репрессии?

М.М. - Органы НКВД дважды арестовывали отца, но оба раза выпускали и временно оставляли в покое, так как в Ивии не было другого врача. Но мы понимали, что рано или поздно нас вышлют в Сибирь, как "буржуазный и националистический элемент".

Еще осенью 1939 года в Ивии прошла массовая волна арестов, "брали" и ссылали в Сибирь вместе с семьями членов сионистских организаций и левых социалистов.

Г.К. - Что происходило в Ивии в первые дни войны?

М.М. - 21/6/1941 у нас была вечеринка по случаю окончания учебного года.

Утром, в семь часов, на улице поднялся шум, мы увидели, как по Ивии в двух противоположных направлениях идут танки Красной Армии, а еще через час, в 8-00, передали первое выступление Молотова, известившего о нападении Германии на СССР.

В Ивии стоял красноармейский гарнизон - стрелковый батальон, который немцы сразу же разбомбили. В следующую бомбежку немецкая авиация уничтожила половину улицы имени 1-го Мая, на которой жили евреи и поляки, и после этого население Ивии стало разбегаться по окрестным селам Стриженят, Старченят, Лукашино. Потом, примерно на неделю, воцарилась тишина, а 30-го июня в Ивию зашли части вермахта.

На следующий день немцы приказали всему взрослому мужскому еврейскому населению выйти на работу, заставили чистить автомашины и орудийные станины. Немцы сразу стали издеваться над евреями, первыми их жертвам стали учителя школы "Тарбут", на которых указали местные поляки. В этот день немцы застрелили местного коммуниста, учителя Акиву Бакста, выданного поляками...

Самое страшное, что из евреев Ивии никто не смог уйти на восток, даже те, кто покинул местечко в первые дни войны, все равно оказались "в мешке окружения " вместе с разбитыми частями Красной Армии, и были вынуждены вернуться домой.

Я не помню, чтобы в Ивии успели провести мобилизацию призывников. (В сороковом году в первый призыв "западников" со всего местечка призвали человек 10-15 молодых еврейских парней 1919-1920 г.р., из них на войне выжило только двое: Шимон Виленский и Рубин Кинкулькин, с которым я поддерживаю крепкую связь по сей день.

Старшина Кинкулькин воевал под Ленинградом и в 1945 году приехал с фронта в Ивию, искать выживших из своей семьи. Сейчас он живет в США.).

Каждый день все еврейское мужское население в возрасте от 16 до 60 лет выгоняли на работу, а вечером за каторжный труд на площади выдавали по маленькой пайке хлеба.

Второго августа всех мужчин построили в колонну и держали на ногах шесть часов, а в это время поляки показывали немцам на представителей местной интеллигенции(без врачей) и советских активистов. Немцы вывели из колонны 220 человек, посадили их в грузовики и под конвоем повезли из местечка. Остальным сказали, что эта группа направлена на работу на запад, но все оказалось ложью. На самом деле всех 220 человек расстреляли в тот же день в районе деревни Стойневичи.

Сразу после захвата Ивии была организована местная полиция, в которую добровольно вступили 70 человек, почти все они были поляками. Начальником полиции был поляк Мулица, а его помощником стал Болеслав Жебрик, молодой поляк 1923 г.р., которого поймали уже в сорок пятом году как дезертира, привезли в НКВД, где я его опознал, и палача Жебрика приговорили к высшей мере наказания.

Помимо местных "ивьевских" полицаев, в полицию записались поляки из окрестных сел, такие как Генрих Ковалевский и Франтишек Жуковский. В пятидесятые годы эмигранты из Польши нам сказали, что видели Жуковского в Варшаве. Я со своими земляками пошел в польское посольство в Тель -Авиве и написал заявление, что преступник и убийца, на совести которого многие десятки загубленных еврейских жизней, спокойно разгуливает по польской территории. Жуковского арестовали в Варшаве, осудили всего на 12 лет заключения, из которых он отсидел только пять и вышел на свободу.

Вообще, вся полиция в Ивии была как на подбор сформирована из отборых подонков и отпетого отродья. Единственным из них, кто хоть как-то жалел евреев (и даже помогал им куском хлеба), был полицай по фамилии Шуба. В 1944 году Шубу арестовали как дезертира, но вскоре выяснилось, что он три года был полицаем и его отправили на военно - полевой суд (ВПС) в Воложин. Я поехал туда вместе со своим товарищем, партизаном Бакстом, мы дали свидетельские показания в защиту Шубы, но снисхождения к нему не было, его все равно приговорили к высшей мере, уж слишком много тяжких и кровавых грехов имел он за своей душой...

В августе 1941 года нас всех согнали в гетто, три тысячи человек на малый клочок земли, через месяц в гетто привезли еще 800 евреев из местечек Траб и Липнишок, а в феврале в Ивию пригнали еще 250 евреев из деревни Борисовка и окрестных местечек. Страшная скученность в гетто вызывала эпидемии, от которых люди умирали "как мухи",... постоянный жестокий полицейский произвол, убийства евреев и жуткий голод... Некоторые местные белорусы с риском для жизни пытались помочь своим еврейским друзьям, а вот поляки массово демонстрировали лютую ненависть к евреям, без колебаний выдавали всех беглых евреев из гетто немцам, получая за свое предательство в награду сумму оккупационных марок и пару килограмм сахара "за каждую голову"...

Г.К. - Когда начались массовые расттрелы в гетто Ивия?

М.М. - Первая массовая акция по ликвидации произошла 12/5/1942. В Ивию зашел отряд немецкой жандармерии, литовский полицейский батальон и польские полицаи из Лиды и Новогрудка. Селекция проводилась на центральной площади. Евреев выгоняли из домов гетто, "сбивали" в колонны, и полицаи конвоировали их на площадь.

На крыльце дома №11 по улице Бернадинер стояли два эсэсовца из гебитскомиссариата Лиды, Рудольф Вернер и Леопольд Виндиш, а за их спиной - бургомистр Ивии поляк Бялковский и начальник городской полиции. Евреев вели мимо них, и эсэсовцы решали, кому жить, а кому сегодня быть расстрелянным. На перекрестке улиц Гмина и Мощчицки евреев делили - 500 человек отправили направо, 500 человек налево, а остальные 3.000 человек конвой, осыпая бранью и ударами, погнал прямо к польскому костелу, за которым шла дорога на Стойневичи. Никто не знал, куда гонят людей: на расстрел ? или всех евреев увозят в другое место?, "в рабочий лагерь". Мы шли рядом с отцом, на рукаве у которого была белая повязка с красным крестом, указывающая на то, что он врач. На перекрестке нас завернули налево, мы прошли еще триста метров и нам приказали сесть на землю... Мы слышали вдали пулеметные очереди, непрерывную винтовочную стрельбу, и понимали, что настал наш смертный час...

Прошло какое-то время, и на машине к нашей группе подъехал эсэсовец Вернер, перед машиной расстелил ковер и приказал бросить на ковер все ценности. Когда его приказ был выполнен, Вернер положил все награбленное в машину и обратился к нам: "Не бойтесь, евреи! Вы остаетесь в живых!", и сразу уехал... Еще два часа мы сидели на земле под дулами винтовок, а потом полицаи собрали вместе всех живых евреев, около тысячи человек, и повели нас в северную часть городка, где за базарной площадью для нас было приготовлено новое гетто, уже огороженное колючей проволокой.

Здесь перед нашей колонной вышел эсэсовец Виндиш и произнес: "Ваша судьба зависит от успехов вермахта на Восточном фронте. Пока живите... Свою жизнь вы должны заслужить честной работой на благо рейха!"...

А потом появились польские полицаи, выхватили из рядов оставленных в живых человек пятьдесят молодых евреев, дали им лопаты в руки и повели под конвоем на место расстрела, которое находилось метрах в 300-400 от Стойневичей. Мы увидели перед собой набитые трупами ямы, каждая из которых была 35 метров в длинну, 5 метров в ширину и глубиной в 4 метра. Возле ям ходили немецкие жандармы вместе с местными и литовскими полицаями, и одиночными выстрелами добивали те жертвы, которые еще подавали признаки жизни. Мы стояли возле этих ям с лопатами и находились в шоке от всего увиденного кошмара. А потом нам приказали засыпать ямы землей, в которых лежали трупы детей, женщин, стариков, сотни семей, почти три тысячи человек, которые еще утром были живы... Мы думали, что и нас сейчас перебьют, что живыми отсюда уже мы не уйдем, и мной в эти минуты овладела апатия: пусть убивают, лишь бы избавиться от этого ужаса, от постоянных кошмарных издевательств...

Мог ли я тогда подумать, что всем смертям назло мне будет суждено выжить и в 1967 году быть свидетелем на суде в немецком городе Майнце над двумя нацистскими преступниками, палачами Вернером и Винидшем... Эсэсовец Вернер умер в тюрьме, а Виндиш получил пожизненное заключение...

Г.К. - Почему немцы в мае сорок второго года оставили в живых 1.000 евреев, а не уничтожили поголовно всех узников гетто?

М.М. - В живых были оставлены только "нужные специалисты" со своими семьями, для немцев это была повсеместная практика. В Ивие евреи, как каторжники, работали на нескольких мелких заводах, которые выпускали продукцию "для фатерланда и нужд вермахта", и немцы решили повременить с расстрелом последней части евреев-рабов. Рабочие команды из гетто полицаи гнали на рубку леса, а иногда команды отправляли в Лиду, Красну, Желудок, Рожанку и другие окрестные города, и попасть в такую команду считалось бедой, там почти не кормили узников...

Все в гетто знали, что наши дни все равно сочтены...

Г.К. - В гетто была подпольная организация?

М.М. - Да. Мой отец был руководителем подполья. Вместе с ним в ядро организации вошли Моше Каганович, Моше Стоцкий и еврей из Траб, бывший солдат польской армии Калманович, который был в гетто заместителем начальника еврейской полиции. Организация пыталась наладить связь с партизанами, добывала оружие и готовила массовый побег. О партизанах до августа 1942 года в наших краях никто не слышал, но на татарской стороне Ивии прятался бывший военнопленный, кадровый лейтенант, который рассказал моему отцу, что в лесах, в Налибокской пуще, есть партизанские группы. Этот лейтенант пообещал достать для подполья гетто противотанковые гранаты.

В начале лета сорок второго года в гетто каким-то образом попала советская листовка, в которой было написано,что идут бои за крымский город Керчь...Это была первая и единственная весточка из-за далекой от нас линии фронта...

Из Ивии в лес на поиски связи с партизанами ушла первая группа вооруженных евреев, пять человек во главе с Калмановичем, в этой группе были Шефтель, Эля Кац, Тувия Энгель и еще один человек. С собой они имели две винтовки и револьвер "наган".

Они не подали о себе никакой вести. Через год, уже находясь в партизанском отряде, я узнал судьбу этих пятерых человек. Они встретили партизанскую, или правильнее будет сказать, бандитскую группу, которыми командовал партизан Антонов.

Партизаны разоружили евреев и расстреляли их на месте...

Еще в сорок первом году из гетто на восток сбежали три человека: Берман, молодой парень Шломо Тавшинский и одна женщина. Им невероятно повезло, эти три человека смогли пройти сотни километров по немецким тылам и перейти линию фронта...

Г.К. - Юденрат гетто Ивии придерживался нейтральной позиции или помогал подполью?

М.М. - В Юденрат немцы назначили пожилых людей, пользовавшихся до войны уважением общины, но председателем его стал "пришлый человек", бывший польский легионер из Кракова Моше Копольд. Членами Юденрата были Млынарский, Лейбман, Дворецкий, Кабак и Альберштейн (по прозвищу "Полужидок"). Еврейскую полицию гетто составили из евреев из окрестных местечек и возглавили ее бывший радиотехник Йоель Гиршович. Отец не стал привлекать членов Юденрата к подпольной деятельности, а в рядах малочисленной полиции гетто у нас был свой человек, Калманович.

У членов Юденрата были большие семьи, и среди них мог найтись слабый духом человек, который ценой предательства стал бы вымаливать у немцев жизнь себе и своей семье, и, поэтому, подпольщики не стали рисковать и подключать Юденрат к подготовке массового побега... Судьба членов Юденрата сложилась по-разному.

Копольд с семьей погиб в концлагере Майданек, и только один его сын, сумевший убежать из гетто и добраться до партизан отряда Бельского, остался в живых.

Дворецкий оказался в Лидском гетто и уже оттуда сбежал к Бельскому. В живых еще остался Альберштейн, после войны он уехал на Кубу. Все остальные члены Юденрата вместе с семьями были ликвидированы немцами.

 

Г.К. - Когда немцы окончательно "решили еврейский вопрос" в Ивии?

М.М. - В ночь на 31/12/1942 гетто было окружено немцами. В гетто началась паника, никто не знал о готовившейся акции, но до этого события ходили слухи, что нас скоро вышлют в другое гетто. Люди стали прятаться в укрытиях, в тайных "малинах", в надежде, что здесь их не обнаружат немецкие каратели, и я с братом и мамой спрятался в "малине" в доме нашего соседа Зильберштейна, где кроме нас скрывалось еще 20 человек. Шел густой снег и когда ночью я вылез из бункера, чтобы понять, что же происходит в гетто, то не увидел живой души на улицах гетто. За колючей проволокой ходили патрули из польских полицаев и немецких жандармов, и я заметил, что каждый проход по "нашей части" периметра занимал у патруля две минуты. Я спустился в бункер и рассказал, что есть возможность убежать, если мы попадем "в зазор" между проходом патрулей. Мы успели взять с собой из дома кое-какие вещи, и двенадцать человек, разбившись на 4 группы, решились бежать. Для маскировки мы прикрыли себя белыми простынями, поползли к колючей проволоке и один за другим, приподняв "колючку" снизу, отползали подальше от гетто. Мы удачно преодолели проволоку, потом побежали по улице Новогрудок в сторону татарской части городка - Муравщизна, откуда поворотом налево шла дорога на Мишуковичи. С нами в группе была Хая Козловская, которая жила там раньше и хорошо знала дорогу. Надо было пройти восемь километров по глубокому снегу, который валил стеной, и дорога до Мишуковичей заняла у нас несколько часов. У нас с собой не было никакого оружия, только у моего брата Фимы был длинный нож. Мы добрались до хутора, где жила крестьянка Марила, знакомая моей матери. Увидев нас, она сильно испугалась, но позволила нам заночевать у теплой печки, и за деньги согласилась пойти утром в Ивию и узнать, что там происходит, ведь когда мы прятались в бункер, с нами рядом не было отца, сестры Авивы и бабушки Сарры Кристаль, которые скрылись в другой "малине". Марила вернулась вечером и рассказала, что встретила отца, гетто в Ивии пока не ликвидировано. На следующий день, белорус Минко, бывший папин пациент, вывез на подводе под покровом темноты отца, сестру и бабушку. Отец рассказал мне, что в ночь на 31-е декабря из гетто сбежали 400 человек, в основном молодежь и подпольщики, и уже на следующий день немцы вывесили по всей округе листовки, в которых призывали евреев вернуться в гетто, и в которых немцы написали, что никакой акции по ликвидации гетто не планируется, никого убивать не будут, только они собираются перевести евреев на новое место, в Лиду и Борисов...

Мы не поверили немцам и решили не возвращаться в гетто. Но примерно половина бежавших, не найдя убежища и не выдержав холода и голода, были вынуждены вернуться в Ивию, на свою погибель. Так вышел из леса с семьей наш сосед Ошеровский, имевший винтовку. Он был сразу расстрелян немцами по возращении в гетто, а из его семьи выжил только один сын, бежавший впоследствии из Лидского гетто в партизаны.

Ночью мы покинули Мишуковичи, отправилилсь в деревню Миколаево и остановились у бывшего папиного пациента, который сразу предложил нам: "Я спрячу вас у себя до самого конца войны". Но мы ответили ему, что бежали не для того чтобы скрываться по "схронам", а для того чтобы сражаться с немцами, и наша цель - найти партизан. Крестьянин сказал, что иногда в деревню заходят партизаны. Вечером, только мы сели за стол, как раздались сильные удары в дверь и крики: "Открывай!". Хозяин пошел открывать дверь. Первым в комнату зашел человек одетый в форму полиции и с пистолетом в руке. У меня по телу пробежала дрожь - это наш конец...

Но вслед за ним в комнату зашли пять человек в красноармейских шинелях и автоматами ППШ, и на шапках у них поперек была нашита красная лента. Они спросили, кто мы и откуда, и когда услышали, что отец врач по профессии, то сразу сказали: "Вас мы берем в свой отряд!". Сказали, что они партизаны из бригады имени Сталина (сама бригада дислоцировалась в районе Воложина) и что мы должны: отец, Фима и я, прибыть на хутор в десяти километрах отсюда и ждать, пока на обратном пути, по возвращении с задания, партизаны заберут нас с собой. Старший из партизан, Яков Хорошаев, пообещал, что наших женщин также пристроят в безопасное надежное место. Он дал отцу записку для хозяина хутора, у которого мы должны были ждать партизан, и уже через час, мы были в дороге. Через два дня партизанская группа пришла за нами, и мы отправились в район деревни Потешная, где стоял отряд Шашкина, в который нас зачислили.

Нашим женщинам Хорошаев дал в руки два письма, на польском и на русском языках, в которых было написано, что он, партизанский командир, просит всех оказывать помощь семье партизан.

Г.К. - Как приняли у партизан?

М.М. - Нормально. Партизанам нужен был врач, поэтому нас взяли в отряд без оружия. Еще по дороге в отряд Хорошаев достал винтовку и дал ее в руки Фиме, приказал: "Стреляй!". В виленской гимназии Фима прошел часть курса первичной военной подготовки и сразу справился с оружием. Хорошаев сказал ему: " Винтовка твоя".

Я попросил, чтобы мне тоже дали оружие, и Яшка ответил: "Всему свое время. Ты тоже получишь". Мы прибыли в лес, в отряд капитана Шашкина, в котором насчитывалось тогда двести человек. Из них человек двадцать были евреи из Минска, Воложина и Койданова. Отца сразу забрали в отряд имени Суворова, где не было своей санчасти, меня зачислили в 1-ую роту, которой командовал "окруженец" Голубцов, а Фима попал во 2-ую роту. Мне выдали винтовку и пятьдесят патронов к ней.

Я попал в отделение, которым командовал пожилой еврей Ривин, впоследствии убитый командиром отряда Шашкиным и комиссаром Ляховым.

В отделении был еще один еврей, коммунист-"восточник", который не знал идиша, и мой одногодок еврей Мельников, который раненый вылез из могильной ямы после расстрела в гетто. Затем нас повели к Шашкину, заводили к нему по одному.

Шашкин стал спрашивать, имеем ли мы при себе ценности, мол, сейчас трудное время, надо сдать все золото в Фонд обороны. У Фимы была с собой одна золотая монета царской чеканки (подарок бабушки на совершенолетие), которую он тут же отдал командиру отряда... Вместе с группой молодых неопытных партизан я приступил к курсу первичного обучения-"молодого бойца", и каждую ночь заступал на пост по охране лагеря, но на боевые операции меня первое время не пускали.

Партизан Меламед Михаил (Элимелех) Александрович, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотец

Партизанское удостоверение

Г.К. - Когда Вы приняли первый бой в партизанских рядах?

М.М. - Через два месяца после зачисления в отряд. До этого я много раз подходил к Голубцову и к другим командирам, просил взять меня с собой на боевое задание, говорил, что пришел в отряд сражаться и мстить, но слышал в ответ: "Ты еще очень молод. Успеешь навоеваться, будет у тебя возможность рисковать своей головой". Голубцов был женат на еврейке, девушке из Минска по имени Рая, и я обратился к ней за помощью, попросил, чтобы она "повлияла" на моего взводного. Через пару дней Голубцов забегает в землянку к своему взводу и отдает приказ: "Чтобы через полчаса все были готовы к выходу!" - потом увидел меня и добавил: "Мишка, ты тоже идешь с нами!". Я от радости стал плясать... Быстро почистил винтовку, и вместе с 20-ю партизанами на пяти санях наша группа двинулась в путь, имея с собой два ручных пулемета. По дороге нам объяснили задачу - в деревню, что расположена в нескольких километрах от Воложина, прибыли немцы, и мы должны организовать засаду на них.. Прибыли на место, пулеметчики и все остальные замаскировались и залегли в сугробах в пятидесяти метрах от дороги, и уже через несколько минут мы увидели, как в сторону Воложина двигаются три санных упряжки. Взводный передал приказ: "Без команды не стрелять!".

Каждая секунда ожидания боя казалась часом. Когда сани приблизились, было четко видно, что немцев всего шесть человек, и в момент, когда сани поравнялись прямо с нами, раздалась команда: "Огонь!", мы открыли стрельбу, и я первый раз в жизни выстрелил по живому человеку. Немцы кинулись с саней в стороны и сразу упали две сраженные пулями лошади. Немец с первых саней сразу поднял руки вверх и заорал: "Нихт шиссен!". Голубцов приказал прекратить огонь и послал десять человек вперед, взять живых в плен. Я пошел с этой группой, остальные прикрывали нас с тыла. Немцы стояли с поднятыми руками, но как только мы подошли вплотную, один из них кинулся бежать, стреляя на бегу из пистолета. Я выстрелил в него из винтовки, затем раздались выстрелы товарищей-партизан. Немец завалился на снег, и я был почти уверен, что это моя пуля его "достала". Я подбежал к остальным немцам, мы забрали у них оружие, а с мертвого, который, судя по знакам различия, был офицером в звании лейтенанта, сняли ручные часы и сапоги, забрали документы и пистолет. Голубцов прямо на месте стал допрашивать пленных, выяснять, кто такие и из какой части, а я ему переводил. Оказалось, что все взятые в плен служат в военно-строительном батальоне, дислоцированном в Воложине, и в эту деревню они сунулись, чтобы договориться о поставке леса на железнодорожную станцию. Среди пяти человек взятых в плен было два поляка и три бельгийца, видимо - добровольцы на службе вермахта. Пленных посадили на сани и повезли к себе в отряд, где решение об их дальнейшей судьбе принимал штаб бригады. Штаб решил: "Оставить пленных в живых и распределить их по отрядам". Пленным объяснили, что каждый из них несет ответственность за жизнь остальных четырех, другими словами - если один из них попытается сбежать, остальные заплатят за это своими жизнями. В наш отряд распределили бельгийца по имени Эдмонд. Поскольку я знал немецкий язык, то по вечерам мне часто доводилось беседовать с Эдмондом, который рассказывал о себе, о том, что был мобилизован насильно, и все его участие в войне заключалось в службе в рабочем батальоне. Эдмонд хотел доказать партизанам, что он, также как и они, ненавидит немцев, готов сражаться против них, так как немцы оккупировали его родную Бельгию. Он надеялся завоевать доверие партизан, получить в руки оружие и стать полноправным бойцом отряда, но Эдмонда на первых порах использовали только на хозяйственных работах в нашем партизанском лагере. Как-то он мне сказал, что сильно опасается, что скоро с ним случится беда, так как оба поляка по его мнению ненадежны, и кто-нибудь из них обязательно предпримет попытку убежать назад к немцам, а ему придется из-за них расплатиться своей жизнью...Через несколько недель в землянку заглянул Голубцов и приказал мне и еще двоим партизанам выйти с оружием наружу, а потом повел нас к отрядному штабу, откуда вышел командир Шашкин и коротко объяснил, в чем дело. Из соседнего отряда сбежал один из пленных поляков, и Шашкин был вынужден исполнить приказ штаба бригады и приговорить Эдмонда к расстрела. Шашкин сказал, что в соседних отрядах уже "поставили к стенке" троих из этой "пятерки". Я пытался сказать, что Эдмонд все время мне говорил, что поляки ненадежные, и что наш бельгиец не может отвечать за других, но Шашкин меня резко оборвал, махнул в мою сторону рукой, мол, заткнись, и приказал немедленно привести приговор в исполнение. Мы вернулись к своей землянке и вызвали Эдмонда наружу. Увидев напротив себя троих партизан с винтовками наизготовку, он сразу все понял и только спросил меня: "Кто сбежал?" - "Поляк" - ответил я,..и слезы стали меня душить. Мы отошли от лагеря на 150 метров, взводный Голубцов пошел с нами. Я обратился к взводному, взывал к его совести, но Голубцов сказал, что прекрасно меня понимает, но приказ есть приказ... Эдмонд все время что-то невнятно говорил мне, но я с трудом понимал, что он хочет. Потом я попросил Голубцова, чтобы хоть Эдмонда убили выстрелом в спину, как мы в его глаза посмотрим. И тогда один из партизан не выдержал и выстрелил бельгийцу прямо в затылок... Партизаны сняли с трупа одежду, сапоги, и мы пошли назад в свою землянку, а я не знал, что с собой поделать, не мог сдержать слезы... А через несколько дней выяснилось, что в отряде имени Чапаева "своего" бельгийца помиловали и оставили в живых, и этот бельгиец стал потом очень хорошим смелым партизаном, дожил до конца войны и даже заслужил партизанскую медаль... И я уверен, что Эдмонд был бы ничем не хуже своего земляка...

Но так распорядилась судьба...

Г.К. - Но, как говорится, " у партизан плена нет"... Или это не так?

М.М. - На каждое правило есть свое исключение. Расскажу вам про "судьбу человека". Перебежал к нам с оружием немецкий солдат, молодой девятнадцатилетний парень Отто Файфер, бывший студент ветеринарного факультета из Дортмунда. Меня позвали в штаб, переводить на допросе перебежчика. История такая: была у Отто подруга, местная девушка-белоруска, которую изнасиловал пьяный офицер, командир Файфера.

Отто, узнав о случившемся, застрелил своего офицера и сразу "подался в лес".

На допросе его спросили напрямую: "С немцами воевать будешь?" - "Нет. С полицией и "самааховой" воевать готов, а в своих стрелять не буду!" - "А если мы тебя сейчас расстреляем?" - "Лучше от русской пули погибну, чем от немецкой!". У него забрали винтовку и оставили в отряде рабочим при кухне. Меня, как знающего немецкий язык, назначили присматривать за перебежчиком и отрядный "особист" неоднократно повторял: "Мишка, немец под твою ответственность! Если что, вгони ему пулю прямо в лоб!". Отто провел в нашем отряде больше месяца, мы о многом с ним беседовали, а потом его самолетом отправили на Большую Землю... Возможно, что он и сейчас еще жив... Один раз нам добровольно сдались в плен три итальянца,один из них сносно говорил по-немецки, их оставили в живых и летом 1944 года передали Красной Армии.

В июне того же года под Столбцами отряд взял в бою в плен пятьдесят немцев и "власовцев", партизаны хотели их перебить на месте, но один майор, который, кажется, был представителем Центрального партизанского штаба в нашей бригаде, запретил их расстреливать, все пленные "получили статус военнопленных", их держали при бригаде до соединения с Красной Армией, а потом передали армейским частям, как раз к нам пробились казаки Плиева...

Г.К. - Это считалось "исключением из правил"?

М.М. - Возможно. А что нам было с пленными немцами и полицаями в партизанском лагере делать? Последним куском сухаря делиться?... Один раз даже летчиков в плен брать не стали. Был один редкий эпизод, когда я уже перешел служить в бригаду имени Жукова, в отряд которым командовал старший лейтенант Ключко, про которого говорили, что он парашютист с Большой Земли. Не знаю точно, был ли он "московским десантником", но наш отряд летом сорок третьего Ключко завел прямо в немецкую засаду и погубил по своему упрямству... Так вот, мой брат Фимка попал в отряде Ключко в отделение разведки и вместе с четырьмя товарищами нес дозорную службу в одной деревушке на краю партизанской зоны. Внезапно, очень низко над землей, чуть ли не по крышам домов, над ними пролетели три немецких транспортных "юнкерса". Разведчики стали стрелять по последнему самолету, и видно пули попали в мотор или бензобак, один из моторов задымил и самолет пошел на вынужденную посадку. В лагерь прибежал один из разведчиков, поднял всех "в ружье" и мы бросились на поиски самолета.

Человек пятнадцать партизан сели на коней, остальные побежали изо всех сил к месту возможной посадки. Навстречу нам шел Фимка с разведчиками они несли два снятых с самолета тяжелых авиапулемета, ящик с патронами и документы, обнаруженные в самолете, который оказался пустым. Экипаж успел убежать в лес, еще до появления разведчиков. Мы начали облаву, летчики далеко уйти не могли, вокруг сплошные глубокие болота. Экипаж обнаружили в болоте, немцы застряли в нем по пояс и не могли двинуться дальше. Вооружены они были только пистолетами и сопротивления оказать не смогли. Летчиков перебили прямо в болоте. Но случись такой эпизод на год позже, скажем, весной сорок четвертого года, то летчиков взяли бы живыми...

Об этом случае, о том, что партизаны нашего отряда сбили из стрелкового оружия немецкий транспортный самолет - была напечатана заметка в центральной газете, кажется, в "Правде" (о заметке нам рассказали командиры).

Вот уж кому точно пощады ждать не приходилось - так это взятым в бою в плен "власовцам" и полицаям из отдельных карательных батальонов.

Одного такого, "власовца", партизаны повесили за руки на дерево, отошли метров на тридцать и стали расстреливать из винтовок...

А перебежчиков из "власовских частей" не убивали, давали им возможность искупить вину кровью. Незадолго до освобождения Западной Белоруссии к нам перебежала группа украинских полицаев, их зачислили по партизанским взводам, но после соединения с Красной Армией Особый Отдел бригады всех "бывших изменников" передал на проверку в СМЕРШ... А до этого...

Был у нас в бригаде свой "исполнитель", палач, нацмен-азербайджанец, который всех приговоренных, и немцев, и партизан, резал финкой. Этого азербайджанца ненавидели все партизаны, а потом его где-то ранило, и самолетом его отправили на Большую Землю.

Мне как-то приказали расстрелять поляка-предателя, я как раз был дневальным.

Поляк стал ползать на коленях, умолять, рыдал: "Езус Христос!", и я отказался в него стрелять, сказал, что безоружных не убиваю... Другого бы за отказ выполнить подобный приказ самого бы "шлепнули", но начштаба бригады майор Гейсаров, хорошо ко мне относившийся и знавший меня как "старого" и опытного партизана, сказал: "Ладно. Назначим другого", и мне велели вернуться на пост. Никаких "санкций" не последовало. Я не был "чистоплюем", мне пришлось на войне многих немцев и полицаев лично отправить на тот свет, но убивать безоружного я не хотел...

Г.К. - А когда Вы перешли в бригаду имени Жукова?

М.М. - В конце марта 1943 года. У этой бригады не было своей санчасти, отца перевели врачом в нее, и он попросил командование разрешить ему забрать в эту бригаду и своих сыновей. Через некоторое время нам удалось переправить в Налибоки и оставшуюся часть семьи : маму, бабушку и сестру Авиву, которых укрыли у надежных проверенных крестьян в дальней глухой деревушке... За нами в бригаду имени Сталина пришли два партизана - проводника и три дня мы шли по лесам и болотам в Налибокскую пущу, где в районе между небольшими городками Мир, Столбцы и Еремич, недалеко от реки Неман находилась партизанская база. Прибыли на место, отец, после представления в штабе бригады, принялся за организацию санслужбы, а меня с Фимой определили в отряд Ключко, брата зачислили в отрядную разведку, которой командовал Казаков, а меня во взвод под командованием Сергея Великанова, приятного молодого парня, имевшего немало боевых заслуг и патефон с единственной пластинкой с песнями на французском языке. В новом отряде я встретил двух евреев: Абрама Черного и Бенциона Лунгина, выходцев из городка Рубежевичи. Они воевали в лесах уже второй год, имели в отряде авторитет и помогли мне быстро войти в курс дела. Сразу предупредили, чтобы я опасался комиссара отряда Самусевича, тот являлся законченным антисемитом и все время искал возможность "прижать евреев к ногтю" и подвести их под расстрел.

Г.К. - Вы сказали, что отряд под командованием Ключко был разбит, попал в немецкую засаду летом сорок третьего года. Как это произошло?

М.М. - В июле началась большая блокада Налибокской пущи. Наша бригада была внезапно атакована, и сразу до нас дошли слухи, что бригада имени Сталина уже третий день с трудом сдерживает немецкое наступление. Пуща оказалась в кольце блокады. Поступил приказ сниматься со стоянки, отряд пришел в движение, но куда мы идем, на помощь другим бригадам или сами прорываемся из окружения? - нам, рядовым бойцам, толком ничего не сказали. Трое суток мы, растянувшись в цепочку, шли по болотам, взводные материли и проклинали Ключко, говорили, что старший лейтенант не знает, куда и зачем нас ведет, и мы просто, как дураки, петляем по пуще. У нас почти не оставалось продовольствия, на сутки партизанам выдавали по небольшому кусочку сала и краюхе хлеба. На третий день во время ночного перехода отряд остановился, я видел как к Ключко, о чем-то говорившему со взводными, подбежал разведчик из передового дозора (разведка шла в 100-150 метрах впереди отряда) и стал что-то шептать командиру на ухо. Ключко ответил криком: "Ерунда! Вперед!", и отряд снова двинулся за дозором.

Мы прошли еще метров триста, вышли на поляну, как внезапно со всех сторон по нам стали бить из пулеметов, автоматов и винтовок, в нашу сторону полетели гранаты.

Мы нарвались на мощную засаду, огонь по нам вели с трех сторон, и это был плотный и жуткий огонь, партизаны вокруг меня падали, как подкошенные. Я прыгул в сторону, спасаясь от пуль и осколков, упал в какую-то яму, а когда быстро встал на ноги, то увидел, что вокруг меня лежат на земле много убитых товарищей, а живые бегут назад, к лесу. Я рванул к лесу..., и когда остановился, обернулся, то не увидел рядом никого. Еще были слышны пулеметные очереди, в воздух взлетали осветительные ракеты.

На какое-то время мою волю сковал страх, остаться одному в ночном лесу, когда не знаешь, где ты точно находишься, где свои, а где чужие... Но нельзя было оставаться на месте, я пошел вглубь леса, пока не увидел нашего командира Ключко, он лежал на земле и тяжело дышал. Спросил меня, видел ли я еще кого-нибудь из отряда, а потом попросил меня помочь ему идти, силы покинули Ключко. Я потащил Ключко на себе, и в темноте раздался окрик: "Стой, кто идет?!", и по голосу я узнал жену моего взводного Великанова, Раю. Я позвал ее, она подошла к нам, держа винтовку в руках, и спросила: "Сергея не видели?"... В чаще мы встретили еще одного партизана из отряда, местного белоруса Василя, он шел босым, был в диком напряжении и не мог связно говорить.

Мы еле успокоили его и дальше пошли вчетвером. Ключко посмотрел на свою карту и указал нам в какую сторону идти. Вперед шли я и Василь, а лейтенант с Раей двигались позади нас в двадцати метрах. Дошли до большой поляны, на которой стоял хутор, а вокруг пшеничное поле. Мы с Василем пошли на разведку. Дом окружал забор и когда мы вошли во двор, то возле крыльца заметили что-то похожее на тень от фигуры человека. Василий бросился к "тени" и в шаге от нее застыл, как вкопаный, перед ним стоял немец. И тут произошло непонятное, Василь бросил винтовку в сторону, двумя руками вцепился немцу в шею и они повалились на землю, но только немец успел громко крикнуть: "Бандиты!" (так немцы называли партизан). Я передернул затвор, но стрелять не мог, Василь с немцем катались по земле, и я боялся, что попаду в своего.

И тут открывается окно и из него высовывается дуло немецкого пулемета, я стал стрелять, посылать пулю за пулей в это окно, кто-то закричал от боли по-немецки и дуло исчезло. Я заорал: "Вася! Бежим! Немцы!", он оторвался от "своего немца", и мы бросились бежать в пшеничное поле. Над полем взлетела осветительная ракета и сразу нам в спину раздались пулеметные очереди. Василий упал сраженный пулями, я подполз к нему,... мертвый... Я быстро пополз дальше, к опушке леса, и слышал, как немцы идут по полю и переговариваются между собой, мол, тут еще один должен быть...

Дополз до леса, встал на ноги, побежал вглубь, потом вброд, держа винтовку и патронташ над головой, перешел какую-то речушку, взобрался на высокий берег и отчетливо видел, как немцы продолжают прочесывать поле. На месте, где нас должны были ждать Ключко с Раей, никого не было, их как- будто земля проглотила. Я уходил от хутора, на душе было погано, опять один, кругом немцы, патронов с собой мало, гранат нет, а ноги были как каменные, я их еле передвигал, да и голод постоянно напоминал о себе.

Через некоторое время я вышел на развилку лесных троп, надо было решать, в какую сторону идти, и тут слышу крик: "Хальт!", я выстрелил из винтовки на голос и побежал, мне вдогонку раздались автоматные очереди, но ни одна пуля меня не задела. Спрятался в лесной чаще и стал ждать утра... Еще трое суток я бродил в одиночку по лесам, пока на четвертый день не вышел на одну поляну, где пастушок пас скот. Я набросился на лежащую на земле его сумку, нашел там кусок хлеба и маленький кусочек сала, "срубал" все за считанные секунды, так я был голоден... Спросил у пастушка - с какой он деревни и есть ли там немцы?, и мальчишка ответил, что его деревня называется Борки, а немцы прошлым вечером покинули Борки на машинах. Я, долго не раздумывая, пошел в деревню, и крестьяне, увидев меня, сильно удивлялись, немцы им сказали, что все партизаны в пуще перебиты до единого. Меня покормили, истопили мне баньку, и я заночевал в доме у местного белоруса, один из сыновей которого был в партизанах. Утром мне дали вещмешок, набитый продуктами, и я отправился в сторону деревни Черные Углы, туда, где раньше находился отрядный лагерь. На подходе к деревне я встретил двух наших партизан - Абрама Черного и Бенциона Лунгина, мы обнялись, и я услышал от них, что мой отец, мать, сестра и бабушка пережили блокаду и живы-здоровы... А потом сказали: "Фимка убит... Все разведчики погибли.."..

Мой старший брат, который всегда защищал меня, который делился со мной последним куском хлеба, - погиб... Я заплакал и не мог остановить слезы...

А еще через час я добрался до Черных Углов, где увидел своих родных.

Мать и отец думали, что оба сына погибли, а я вернулся в отряд живой...

Остатки отряда снова собрались вместе. В засаде погибли 31 человек, среди них Великанов, Казаков, комиссар Самусевич... А Ключко вышел из "блокады", его разоружили, но потом отправили в Первомайскую бригаду, и что с ним стало дальше?- я не знаю... Новым командиром отряда стал капитан Новиков, начальником штаба лейтенант Борис Богатов (оба из "окруженцев"), а комиссаром стала местная девушка, советская активистка Вера Одинец... Уже через три недели мы "пришли в чувство" и снова приступили к активным боевым действиям. На дороге Мир-Торец группа из пятидесяти партизан организовала засаду, в которую попали 18 польских полицаев.

Одного взяли в плен, а остальных мы перебили в бою...

Наш отряд пополнился, получил наименование - имени 25-летия ВЛКСМ.

И до самого июля 1944 года продолжались бесконечные бои с немцами, полицаями и "власовцами". Меня отправили на курсы минеров - подрывников и после нескольких успешно выполненых заданий мне присвоили звание сержанта, назначили командиром отделения минеров в отдельном подрывном взводе бригады и наградили орденом Красной Звезды.

Партизан Меламед Михаил (Элимелех) Александрович, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотец

Партизанская временная справка на орден Красной Звезды

Г.К. - Партизаны проводили крупные операции, скажем, общебригадные?

М.М. - Да, были и такие. Например, в апреле 1944 года вся бригада имени Жукова, восемьсот бойцов, захватила на 12 часов город Мир. Там находились немецкий и полицейский польский гарнизоны, управление полевой жандармерии, и всех их довольно быстро партизаны перебили. Пока шел бой, отдельные группы по приказу командования бригады занялись "бомбежкой" - заготовкой продовольствия для отрядов, но продукты брали только у богатых поляков и у семей полицаев. Другие группы в это время перекрыли дороги, ведущие к Миру, и перерезали телефонную связь, но видно кто-то из немцев успел ночью ускользнуть из городка и утром на Мир пошла колонна танков, БТРов и пехоты на машинах. Нам дали приказ на отход, поскольку никакого противотанкового оружия у нас не было. Во второй половине июня, когда танки Красной Армии были на подходе, бригада вместе с другим партизанскими частями опять овладела Миром, а также были захвачены Торец, Еремичи и Кареличи.

Г.К. - В отрядах была железная дисциплина или "партизанская вольница"?

М.М. - В 1943 году уже была дисциплина, к тому времени "бандитские группы" были перебиты "красными партизанами" или "поменяли окрас" и стали подчиняться командованию соединения, которое навело порядок во всех отрядах, сплотив все партизанские формирования в бригады... Дисциплина держалась на страхе смерти за любой серьезный проступок, отрядный "особист" (у нас им был человек из гражданских, до войны окончивший в Минске университет) и комиссар знали многое, что происходит в ротах и во время заданий, о чем партизаны говорят и "чем дышат"...

За сон на посту - расстрел без разговоров. За насилие и мародерство - то же самое.

Судил преступивших партизанские законы трибунал бригады или лично командир бригады. У нас два партизана: Киселев и Абрамович (кстати, белорус, несмотря на такую "характерную" фамилию) - были расстреляны по приговору за то, что напились на деревенской свадьбе и изнасиловали невесту.

Один раз командир бригады Василевич судил двух партизан за пьянку и приговорил их к расстрелу. Один из этих партизан, по фамилии Адамович, попросил комбрига: "Не расстреливайте. Дайте мне взрывчатку, я пойду в Столбцы и вместе с собой подорву немцев! Дайте умереть без позора!". Василевич разрешил, с Адамовичем пошли двое партизан, "для контроля". Адамович взворвал немцев и сам остался жив, и командование бригады простило его, приговор был отменен...

Один раз партизаны из еврейского отряда Зорина зашли на "бомбежку" в одну из деревень (на заготовку продовольствия для отряда), но на "чужую территорию". Партизаны бригады имени Жукова их обезоружили и хотели расстрелять, как "мародеров". Тогда мой отец пошел к комбригу Василевичу (жена которого была еврейкой) и заступился за "зоринцев", тем самым спас их от гибели.

Василевич приказал вернуть "зоринцам" оружие и отпустить...

Г.К. - А к евреям как относились в Вашем отряде?

М.М. - Постоянно приходилось слышать антисемитские разговоры и "еврейские анекдоты" и прочий "народный фольклор", например: "Жид будет жить, а еврей умрет скорей"... Про меня, в моем присутствии, партизаны говорили так: "Наш еврейчик боевой, смелый, а все остальные жиды - трусы"...

И от такой дикой клеветы некуда было деваться... Никогда нельзя было быть увереным, что кто-то на задании не выстрелит тебе в спину...

У нас во взводе был еврей-подрывник, бежавший из гетто Мир, молодой парень по имени Даниил, награжденный орденом Красной Звезды. Так его, уже после соединения с Красной Армией, застрелил сразу после вручения ордена один партизан-белорус, и причина тому была ясна: зависть и ненависть к евреям. На допросе стрелявший твердил, что это был случайный выстрел, и его отправили в штрафную роту...

Но все партизаны знали, почему он убил еврея-подрывника...

Мы, "польские евреи", все равно не считались на все 100% за "своих людей"...

Среди "восточников-окруженцев" нередко попадались евреи, но они, как правило, все выдавали себя за русских и украинцев. Из них мне запомнился Швец, родом из Винницы, он попал раненым в плен к немцам и был зверски замучен...

Сказать, что антисемитизм был во всех подразделениях бригады - я не могу, поскольку отношение к евреям было разным и во многом зависело от командиров.

Мой брат Фимка как-то пошел на задание и один партизан, местный белорус по фамилии Залявко, обозвал Фимку "жидовской мордой". Тогда ротный обезоружил Залявко, подвел его к моему брату и сказал: "Он твой. Можешь его убить", но брат не захотел марать руки об эту сволочь...

Партизан Меламед Михаил (Элимелех) Александрович, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотец

Боевая характеристика

Г.К. - Кто был вместе с Вами во взводе минеров-подрывников?

М.М. - Командиром моего взвода был Стас Наронович, высокий парень, который в партизанах женился на еврейке, бежавшей из Минского гетто.

Это был очень смелый человек, одна беда - Стас пил "по-черному".

Помню, как в налете на Мир, во время рукопашной он заколол штыком полицая.

В моем подрывном отделении были белорус Абломейко, татарин Ахметов, белорус Давидович по кличке "Музыка", родом из Минской области...

Мы сами делали из выплавленного тола двухкилограммовые мины, иногда получали заводские мины с самолетов, с Большой Земли. Работало мое отделение обычно на шоссе, получалось у нас все довольно неплохо. Одной из наших удач был подрыв машины с немецкими летчиками по дороге на аэродром...

Г.К. - Как подорвали летчиков?

М.М. - В нескольких километрах от Столбцов, на шоссе, ведущем к городу Мир, моя подрывная группа ночью заложила самодельную мину. Мы отошли от дороги на несколько сотен метров и стали ждать. Раздался взрыв, но опять вернуться к шоссе мы не могли, в Столбцах находился большой гарнизон, взрыв они слышали, и в таких ситуациях немцы и полицаи сразу проводили тотальную облаву. Потом связной передал - что подорвалась легковая машина с летчиками, трое убиты, а один тяжело ранен.

Комбриг Василевич, узнав о результатах нашей операции, приказал дать мне три дня отдыха в качестве поощрения за успешно выполненное задание. Обычно, партизаны, получившие в награду такой "отпуск", имели право уйти в одну из деревень в пределах партизанской зоны, а там - хочешь пей-гуляй, а хочешь отсыпайся, на эти три дня ты сам себе хозяин. Но я попросил комбрига разрешить мне поехать на лошади в отряд к Бельскому, который находился в пятнадцати километрах от нас, хотел там поискать своих земляков. Василевич дал добро, и я отправился в отряд имени Калинина.

Прибыл к ним в отряд, сразу увидел Бельского, высокий, здоровый, в кожаной куртке, ППШ на плече. Он спросил меня: "Откуда ты? Как твоя фамилия?", и когда я ответил, что я Элимелех Меламед, сын врача Айзика Меламеда из Ивии, Бельский улыбнулся и сказал, что хорошо знает моих родителей, и сразу пригласил меня к себе в землянку, отметить нашу встречу.

Г.К. - В Западной Белоруссии было два крупных еврейских "семейных" партизанских отряда. Первый, под командованием Семена Зорина, был " восточный" и "советский", состоявший полностью из минских евреев, бежавших из гетто Минска.

Второй, отряд Тувьи Бельского, был поголовно "польским" и "западным", хоть и имел русского комиссара-"восточника". Я сколько не разговаривал с бывшими партизанами-евреями из Западной Белоруссии, до сих пор одного не могу понять, почему к отряду Бельского, к "западникам", партизаны, русские и белорусы, относились намного лучше, чем к "советскому отряду" Зорина?

М.М. - Бельского боялись и уважали, или, скажем иначе, переставим слова местами - уважали и боялись. Бельский хорошо себя поставил в Налибоках и имел авторитет среди партизан, помогал чем мог всем окрестным отрядам, старался все спорные вопросы решать спокойно с командирами местных отрядов. В семейном лагере у Бельского были различные мастерские - по ремонту оружия, сапожная мастерская и так далее, был хороший госпиталь, где лечили раненых партизан со всей пущи.

Отряд Бельского имел репутацию беспощадного, как-то в районе Новогрудок в одной из деревень полицаи по наводке предателей убили несколько "бельских партизан", так через день туда пришел Бельский с отрядом, перебил пособников и сжег всю деревню...

Г.К. - С каким оружием воевали?

М.М. - На первых порах у меня была немецкая винтовка, потом русская "трехлинейка" и еще трофейный пистолет "парабелум". Со второй половины 1943 году боеприпасы и оружие в Налибокскую пущу доставляли с Большой Земли на самолетах и весь командный состав ходил с автоматами ППШ, командиры еще очень любили "наганы", этот револьвер считался самым надежным оружием.

Партизан Меламед Михаил (Элимелех) Александрович, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотец

Бойцы НКВД, бывшие партизаны,

1945 год, Меламед М.А. крайний слева

Г.К. - Как складывалась Ваша судьба после соединения партизанской бригады с частями Красной Армии?

М.М. - В конце июня 1944 года мы встретили танкистов Красной Армии, стали брататься, многие от радости плакали, плясали, танкисты сразу достали трофейный коньяк, шампанское, водку, банки с тушенкой, мы отмечали встречу и освобождение, кричали "Ура!", заиграли гармошки, кто плясал "Лявониху", кто "Барыню", мы вместе с танкистами пели советские песни... А потом, вместе с красноармейскими частями, еще целую неделю наступали, захватывая у немцев села и города в Западной Белоруссии. Затем бригаду вывели в тыл, и здесь решалась судьба бывших партизан, кого-то отправляли в запасные полки Действующей Армии, других оставляли на советской и партийной работе на освобожденной территории.

Из бригады отобрали человек сто молодых партизан, создали из нас "истребительный батальон" и мы занялись зачисткой Налибокской пущи от засевших в ней банд белополяков, полицаев и немцев-"окруженцев". Меня оставили в войсках НКВД в Ивие, где я занимал должность переводчика. Мой армейский призыв был отодвинут на полгода. Мы вернулись с отцом в Ивию и увидели на месте гетто только сожженные и разбитые дома... Моя мама, сестра и бабушка уже вышли из лесов вместе с отрядом Бельского и ждали нас в Ивие. Всего в Ивию возвратились 80 евреев, выживших в партизанах и находившихся в разных отрядах. Но большинство из них в 1945-1946 годах уехало в Польшу, как "бывшие польские граждане", и в самой Ивие из евреев остались только коммунисты (в 1989 году в городе было всего пять еврейских семей, а сейчас уже никого из них там не осталось, все уехали из Белоруссии).

Я служил в гарнизоне НКВД в Ивие, участвовал в боях и в операциях по поимке боевиков-белополяков, пока со мной не приключилась одна история.

На территории гарнизона под арестом находилась группа молодых поляков-дезертиров, уклонившихся от призыва в Красную Армию.

И тут появляется польский офицер (Армии Людовой) полковник Шиманский на машине с двумя адъютантами и требует встречи с начальником местной милиции Онищенко, который в этот день находился в отъезде. Шиманский предъявил документы, удостоверяющие, что он является представителем нового польского правительства на территории Литвы и Белоруссии, и попросил встречи с одним из арестованных дезертиров. Оказывается, семья Шиманского в годы окуппации была спасена родителями этого дезертира, и полковник чувствовал себя обязанным хоть как-то помочь этим людям. Я сделал так, чтобы они спокойно поговорили наедине.

Когда об этом узнало мое начальство, то ему это сильно не понравилось, меня пытались обвинить в подготовке побега дезертира, я был моментально уволен из войск НКВД и исключен из комсомола. Обычно за этим следовал арест. Я пошел в военкомат, чтобы призваться в армию, но врачи на медкомиссии обнаружили у меня "воду в легких" и дали отсрочку от призыва на месяц. Как раз в эти дни было объявлено о разрешении бывшим польским гражданам покинуть СССР, "вернуться на историческую родину".

Партизан Меламед Михаил (Элимелех) Александрович, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотец

Меламед М.А. в военной израильской

форме 1949 года

Я сразу поехал в Лиду, где происходила запись на репатриацию, и вскоре, через Гродно, с эшелоном репатриантов уехал в Варшаву и уже из польской столицы перебрался в Лодзь. Моей целью было попасть в Палестину, воевать за свой народ.

Я даже через две границы смог провезти свой пистолет ТТ.

В Лодзи пробыл три месяца, потом отправился в Германию, перешел в американскую зону оккупации и оказался в баварском городе Ландсберг, где находился большой лагерь для беженцев и перемещенных лиц, и основную массу находившихся в этом лагере составляли люди из Литвы и Польши. Здесь формировались боевые группы организации "Гахаль" из бывших партизан и солдат Красной Армии, из еврейской молодежи, которые должны были нелегально добраться до Палестины и принять участие в борьбе евреев за свое независимое государство. 9/7/1948 я ступил на землю Палестины, и уже вечером того же дня был в бою в районе крепости Латрун, где засел иорданский гарнизон. На мою долю выпали на земле Израиля четыре войны (1948, 1956, 1967, 1973), в каждой из которых мне пришлось активно участвовать. Работал в министерстве финансов, вырастил двух сыновей. В 1991 году вышел на пенсию.

Интервью и лит.обработка:Г. Койфман


Читайте также

Открываю дверь, Славка за мной. Темнота страшная. Я из автомата - фриц падает. А железнодорожник, как заорет: «Партизаны!» И бегом. Бежит и во всю глотку кричит: «Партизаны!». А тут уже сопки начинаются, надо через несколько путей проскочить. Там сопки и лес. Мы к сопкам. Мы слышали выстрелы. А мы не знали, там станция, там были...
Читать дальше

Пошли на задание. Видим, идет по лесу человек, в штатской одежде и вооруженный немецким автоматом, конвоирует двух девушек. Выскочили -«Руки верх! Кто такие!?». Оказывается, что это партизан из отряда соседней бригады ведет на расстрел двух девушек, по приказу командира. Девушки, обе избитые, в синяках, минские еврейки, Геня и...
Читать дальше

Ночь темная, теплая, что называется партизанская, ее тишину нарушают только шаги фрицевских кованых сапог - это патрули идут по шпалам. Табачников и Шлакунов поползли по крутой насыпи к железнодорожному полотну. Быстрыми аккуратными движениями заложили заряд тола, установили взрыватель с привязанным к чеке шнуром,...
Читать дальше

Ночью в 12.00 я шла к радисту и принимала сводку Совинформбюро, надо было успеть за 5 минут принять, больше мне не давали. И за ночь я должна была размножить ее, так как утром приходили связные, надо было раздать ее по всем отрядам, и в лагеря беженцев. Бывало, даже делали кораблики, когда немцы стояли в лесах, прибыли на прочес, мы...
Читать дальше

Отправляли нас по перехваченным немецким данным. Я закладывал специальную сваренную взрывчатку, меня в отряде научили бомбы сваривать, чтобы взрыв сильнее был. Что интересно, немцы никогда до 10, а то и 11 часов утра по дорогам не ходили, только после пойдет их разведка, одна машина, солдаты вооружены пистолетами и автоматами....
Читать дальше

Я был довольно сильный, молодой еще совсем, память отличная, поэтому меня определили заниматься разведкой. Я должен был в городе смотреть, где скопления немецких войск, техника, целыми днями сидел под кустами. Все запоминал и передавал в Симферопольскую подпольную организацию собранную информацию, партизаны по этим местам...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты