Фальковский Григорий Яковлевич

Опубликовано 22 сентября 2008 года

18661 0

Г.Ф. - Родился 1-го марта 1924 года на Украине. Отец в Гражданскую войну воевал в Красной Армии, в 1922 году демобилизовался, и поселился в Елисаветграде, который тогда назывался Зиновьевск, а позже стал Кировоградом. Он был искренним сторонником Советской власти, но при этом, верил в Бога и ходил в синагогу. Наша семья с трудом пережила голод в 1933 году. Я хорошо помню, как шел в школу, находившуюся в двух кварталах от нашего дома, а на тротуарах лежали и умирали распухшие от голода люди. Или, другая картина врезалась в память - едет по нашей улице открытая телега с макухой, охраняет ее красноармеец с шашкой в руках. Кто подбегал к телеге, в надежде схватить хоть кусочек макухи, сразу получал шашкой... Папа был рабочим на химзаводе и в 1936 году погиб во время взрыва, аварии в цеху по изготовлению краски. На его похороны пришла половина города, отца знали и уважали многие люди. Так , в двенадцать лет я остался без отца. Моя старшая сестра жила в Киеве, а я с мамой и с младшей сестрой снимали квартиру у прекрасного человека , старика Морозова, пожилого мужчины с окладистой бородой и крестом на шее. Его в 1929 году раскулачили, но люди не дали его в обиду. Все помнили, как в 1919 году Морозов защищал евреев во время погрома, и получил за это от петлюровцев пулю в грудь. У старика Морозова в Одессе жили два сына, оба - профессора медицины. Я закончил школу -семилетку, поступил учиться в машиностроительный техникум, но надо было помогать больной матери, и поэтому, я перевелся на вечернее отделение техникума , и пошел работать на завод «Красная Звезда». Начинал слесарем , потом стал шлифовальщиком. Зарплата небольшая, всего 320 рублей, всю получку приносил домой матери. На заводе были «сельхозцеха», и «закрытые» , военные цеха , выпускавшие снаряды для 76-мм орудий. Незадолго до войны меня перевели работать взаводскую спецчасть, при военных цехах, где я занимался секретной документацией. Утром 22/6/1941 , был выходной день, и я пошел с сестренкой на утренний спектакль в городской театр. Мать в это время находилась на лечении в Пятигорске. Начало спектакля было в 11-00. Взяли билеты в партер. И в середине спектакля вдруг стало происходить что-то непонятное. Актеры засуетились, стали «комкать» текст, забегали по сцене, занавес закрылся и был объявлен антракт. Я вышел на улицу, и еще успел услышать последние слова выступления Молотова -«Враг будет разбит!»... В начале июля люди стали убегать из города. Мама уже вернулась в Кировоград. Наш завод готовился к эвакуации. Мне приходилось на тачке таскать к вагранке и сжигать там секретную документацию, но в спецчасти были шифровальные книги, которые я был обязан сохранить. Моей семье выделили место для эвакуации в заводском эшелоне. За нами пришла бричка. Наш двор , а это семнадцать семей : евреи, украинцы, русские, собрался нас провожать. Соседи вышли и стали нас отговаривать уезжать - «Зачем вы едете, Бог знает куда ? Чего вы боитесь? Все это пропаганда. Немцы были тут в 1919 году и никого не трогали!». Но мы решили бежать в эвакуацию. Сели в эшелоне на открытую платформу и поехали. Наш завод «Красная звезда» успели эвакуировать только частично. В итоге, после долгого и мучительного пути, мы оказались на станции Белинская Пензенской области. Сюда же был эвакуирован завод «Коммунар» из Ворошиловграда. В трех километрах от станции стояли стены недостроенного сахарного завода и на этой территории мы возводили цеха и ставили станки. Я сразу пошел трудиться чернорабочим, а потом стал работать токарем на станке «Орджоникидзе» , делал 82-мм мины. Считался «стахановцем». Рабочие жили по квартирам у местных, в домах за железной дорогой, в деревни Варежки. Меня поселили у тети Маруси. Питались мы в рабочей столовой, в качестве премии за стахановский труд я однажды получил 2 литра подсолнечного масла. Здесь мы узнали, что моя старшая сестра успела убежать из Киева, и находится в киргизской столице, в городе Фрунзе. Все рабочие завода получили «бронь» от призыва в армию. Но Советская власть воспитала нас патриотами, и как бы нам начальники не говорили в цеху, что мы делаем важную работу для фронта, наша совесть не давала нам жить спокойно. В военкомате ни с кем с нашего завода даже не разговаривали . Ответ для нас был стандартным -«У вас бронь. Призвать не имеем права!». Два моих товарища Наум Шустер и Наум Неменов выяснили, что если мы доберемся до Пензы, то можно попасть в набор Вольского авиатехнического училища, что при формировке команды в Вольск не смотрят на «бронь» . На следующий день нас семь человек , добровольцев, «дезертиров» с завода, поехали в Пензу. Неменов, Шустер, я, Литвиненко, Кирилл -москвич, еще один парнишка, а также Виктор Шинкаревич, сын нашего директора завода Николая Никаноровича Шинкаревича. На фронт он не попал, его отец в 1943 году «спас от передовой», пристроил военпредом на военный завод в Люберцах. А из остальных шести человек выжили только Литвиненко и я, остальные погибли... Мы прошли мандатную комиссию и были отправлены в Саратовскую область, зачислены в Вольское АТУ. Весь предыдущий курсантский набор Вольского училища, незадолго до нашего прибытия, был отправлен пешим порядком на Дон, в пехоту, в качестве маршевого пополнения. Командиры, оставшиеся в училище, нам открыто говорили, что еще неделя - другая, и нас также отправят стрелками на фронт, под Сталинград, но через два месяца почти весь наш набор нас перевели в Могилевское пехотное училище, которое называлось в эвакуации Привольским пехотным училищем. Здесь мы проучились еще пару месяцев. Командовал училищем высокий худощавый генерал -майор Евстигнеев. Никакой толковой подготовки не было. Стреляли то всего несколько раз. В основном занимались строевой подготовкой. Были лыжные кроссы, занятия на полосе препятствий , прыгали с горки с четырехметровой высоты в яму, на дне которой лежала стружка. Муштровали нас по «черному». Командир взвода попался сволочной, да еще , когда увидел, что у него отделениями евреи командуют, то вообще озверел и «разошелся во всю прыть», стал так давить, что нам мало не показалось. Ротный оказался порядочным человеком, и когда он вышел прощаться с нами перед нашей отправкой на фронт, то курсанты смотрели на него с неподдельным уважением и благодарностью. В январе 1943 года все наше Могилевское (Привольское) училище отправили на фронт. Сначала мы оказались в Балашове, где находилась на переформировке 37-я гвардейская ( бывшая десантная) Стрелковая Дивизия. Нас построили и объявили - «Вы, с сегодняшнего дня, являетесь 118-м гвардейским стрелковым полком». В этой дивизии, после городских боев в Сталинграде, оставалось в строю меньше 500 человек во всех подразделениях, и фактически ее формировали заново. Через две недели нас погрузили в теплушки и отправили на запад. Мы выгрузились на станции Елец Воронежской области, и оттуда, пешим маршем , пошли к фронту. Над нашей колонной появился немецкий самолет - разведчик «рама», а потом прилетели «юнкерсы», и началась бомбежка. Мы залегли, было такое ощущение что все бмбы етят только на меня. Я не знал куда себя деть, надевал каску то на голову , то пытался прикрыть ей спину. Рядом лежал опытный солдат -сталинградец, он спокойно достал кисет с махоркой, скрутил самокрутку, закурил. Потом увидел, что со мной творится, скрутил и мне цигарку -«На, закури». Я первый раз в жизни закурил, и с непривычки, все поплыло перед глазами . Пришли на позиции, заняли траншеи. Перед нами нейтральная полоса, метров двести, а дальше - укрепленный немцами снежный вал. Так началась моя фронтовая жизнь.

Г.К. - В феврале - марте 1943 года Ваша дивизия вела наступательные действия?

 Г.Ф.- Нет , на передовой было затишье. Мы находились в обороне. Очень тяжелыми для нас были эти месяцы. Голод, вши. Стояли сильные морозы. Полушубков и валенок у простых солдат почти не было, мы «мерзли как собаки». Нам давали для пропитания какие-то помои из свеклы, и по два -три сухаря на два дня. Нервы у всех были взвинчены до предела, конфликты возникали «из ничего», на пустом месте. Где-то, раз в три дня, я со своим напарником Валентином Савельевым, ходил в «секрет», на нейтральную полосу. Брали ракетницу, и в маскхалатах выползали на нейтралку. С собой только дерьмовые винтовки СВТ и по гранате на брата. Совсем рядом располагались немецкие дозорные «секреты», они нас тоже , наверное, видели, но в перестрелку никто не вступал, соблюдали «нейтралитет». А потом Валя заболел, и мне помкомвзвода Жежель, тоже наш бывший курсант, приказывает идти в «секрет» с одним рязанским мужиком по фамилии Псакин. Я говорю Жежелю -«С Псакиным не пойду, он ненадежный». Жежель без слов хватает свой автомат за дуло и бьет им , «рубит» меня со всей силы прикладом. Попал по плечу. Я отскочил чуть назад , передернул затвор СВТ, кричу -«Прощайся с жизнью, с...! Застрелю!», и направляю ствол на помкомвзвода. В это время в землянку вваливается наш комвзвода, старшина-сталинградец, рыжий крупный мужик, набросился на меня , хватает мою винтовку за ствол, отводит его вверх, и спрашивает -«В чем дело?». А мы и сами уже толком не поймем, ну и с чего весь этот сыр-бор... Стояли холода, но нам даже положенные «100 грамм наркомовских» не давали. За все время , только одни раз, взводный, старшина, принес водку в котелке, и каждому заливал ложкой в рот «свою порцию», как детям дают лекарства. Как-то рядом с нашими траншеями упал сбитый немецкий летчик. Пока я до него добежал, труп уже раздели до кальсон. Я снял с него теплые «чулки» на молнии, и мне товарищи завидовали, мол, теперь хоть ноги согреешь. А потом в дивизии началась эпидемия сыпного тифа, нас вывели во второй эшелон, на снегу построили шалаши из хвойных деревьев. А вскоре и меня свалил тиф. Привезли в санбат, размещенный в сельской школе, тифозных больных размещали отдельно, в спортзале. Пол застелен соломой, а сверху положены плащпалатки. Рядом со мной лежит какой - то товарищ, бредит, и лезет на стенку. Оттуда три раза он падал прямо на меня. А разве я понимал, что такое тиф ? Говорю ему -«Земляк, зачем ты на стену-то лезешь? Угомонись». Утром его санитары тянут за ноги, я заступился -«Куда вы его!?», а они смеются...Помер мой сосед... И пролежал я в санбате с сыпным тифом полтора месяца. Кормили хуже чем в блокаде, в день давали по ложке пшенной каши и скудную пайку хлеба, зато кипяток был без ограничений. Люди в санбате от тифа мерли как мухи, но мне удалось как-то выкарабкаться. На выписке дали сразу целую буханку хлеба и банку консервов. В команде выздоравливающих , где нас собрали, солдаты с трудом передвигались, у всех было головокружение от дикой слабости, организм истощен, и в буквальном смысле , ветер подует - а мы падаем. Но с нами никто долго возиться не собирался, шла подготовка к Курской битве, и вскоре я вновь оказался в своем батальоне. Мы сделали переход к фронту , прошли 60 километров, и стали готовить оборону. В июне 1943 года меня назначили комсоргом батальона.

Г.К. - Как для Вас началось Курское сражение?

Г.Ф. - Сначал нас долго бомбили. Целая свора самолетов над нашими головами , «хейнкели» на бреющем. Смешали наши позиции с землей. Прямым попаданием бомбы на моих глазах убило моего друга Неменова. А потом на нас пошли танки, как стеной, стальная армада. И когда они стали утюжить наши траншеи, поднялась паника , и те из нас , кто еще был живой, в ужасе выскакивали из окопов и бежали к второй линии обороны. За нашими спинами стоял «заградотряд». Я налетел на какого-то заградотрядовца, лейтенанта в фуражке с синим околышом, и он, толчком руки, в которой сжимал пистолет, свалил меня на землю, и скомандовал -« Ложись! Стреляй!». Я залег и стал целиться по немцам. Еще несколько человек, выбравшихся из разгромленных первых линий наших траншей, спасаясь от танков, побежали в нашу сторону. Среди них был мой друг Шустер, он бежал прямо на лейтенанта - заградотрядовца. И когда Наум был в трех метрах от него, лейтенант выстрелил ему из пистолета точно в лоб. Наповал... Убил, гадина, моего товарища... И я , находясь в потрясении после всего ужасного побоища , увиденного в это утро, только изумленно смотрел на труп товарища, и на его убийцу в офицерском звании... И тут танки продвинулись дальше, разгорелся такой бой, что и не передать. Мы снова отошли, и мне не довелось после боя найти и похоронить тела своих друзей. Там все было перепахано и сожжено. После войны, еще служа в армии, я ехал поездом через станцию Белинская, с которой мы уходили на фронт. Поезд стоял всего две минуты. И тут, когда уже раздался гудок на отправление, на перроне я увидел родную тетю Наума Шустера. Подошел к ней, сказал -«Не узнаете? Я Гриша Фальковский. Как там наш завод? Заводчанам от меня привет передавайте!» . Она смотрела на меня невидящим или ненавидящим взглядом. Я побежал к своему вагону, но чувствовал, как этой взгляд прожигает мою спину... Мы , наверное , действительно были виноваты перед погибшими товарищами, что они убиты, а мы еще ходим по этой земле...

Г.К.- Судя по справке из военно- медицинского архива, Вас , начиная с Курской дуги, только в течении одного года, четыре раза ранило. Давайте попробуем хронологически рассказать - «по ранениям», как это было.

 Г.Ф. - Первый раз ранило под городом Дмитров -Орловский, летом сорок третьего, а точнее, 11-го августа. Мы пошли в атаку цепями, а немцы закрепились наверху, на холмах, и оттуда нас поливают огнем. Плотность огня была такая, что головы не поднять, и если кто-то из нас пытался поднять пилотку на дуле автомата, то уже через секунду - другую пилотка была прострелена пулей снайпера . Потери были очень серьезные. Перед высоткой речушка и хлебное поле. Цепи залегли. Появились немецкие пикировщики и нас сильно пробомбили. Штаб батальона укрылся за бугорком, перед нами , до этого поля, примерно сто метров голой открытой местности. Комбат посылает связного к ротам -«Подняться в атаку!». Первый связной только выбежал, сразу убит. Второй - наповал. Снайперы... Третьим пошел старший сержант, средних лет, и сразу вернулся, ему разрывной пулей разворотило кисть руки. Он радовался - остался живым!.Комбат тыкает на меня пальцем -«Ты пойдешь!». Я на секунду замешкался, понимая, что сейчас меня убьют, но идти надо, тем более, я же комсорг. Комбат начал орать -«Давай вперед, твою мать!». Я выскочил и побежал к высоте. Пули свистят Н добегая до хлебов упал, притворился мертвым, потом - снова вскочил, перебежал, опять упал, и вновь рывок, «нырнул рыбкой» в хлеба. Сразу рядом пулеметная очередь. Пополз среди колосьев, а впереди «лысое» место, метров десять. И только я приподнялся для перебежки, сразу пуля в левую стопу. Остатки стрелковых рот уже отползали на исходные позиции. Я сам себя перевязал и пополз к разбомбленному яру, туда, где стояла наша минометная рота. Часть яра обвалилась при бомбежке, и выжившие минометчики откапывали друг друга. Перекурил, и опираясь на СВТ поковылял к санвзводу. Пошел по открытому месту, рядом рвутся снаряды, перелет - недолет, а мне уже на все плевать. Жажда дикая. Вижу вмятину как от лошадинного копыта, а в ней какая- та мутная жижа, головастики плавают. Я нагнулся , стал пить из этой «лужи», и тут кто-то меня по плечу хлопает. Смотрю, стоит молоденький лейтенант в портупее, одетый в новую форму и говорит мне -«Солдат, зачем ты пьешь такую грязь!?Ты же заболеть можешь!». Вот , думаю, дурак ты лейтенант, знал бы откуда я пять минут назад выполз... Месяц был в санбате, потом вернулся стрелком в свою роту. Началось форсирование Десны. На берегу нас обстреляли и пробомбили, переправа был сорвана и нам пришлось искать другое место для форсирования. Я плавать не умел, решил сделать себе «поплавок» , набить солому в плащпалатку. Вижу артиллеристы выкатывают на плоты свои «сорокапятки». Темно, и я незаметно зацепился за плот , поплыл , «на чужом горбу в рай». На середине реки меня заметил сержант -артиллерист и стал бить ногой по рукам, чтобы я отцепился от плота. Но я держался намертво, тонуть не хотелось. Кричу ему , что я плавать не умею... На плоту находился капитан, он приказал сержанту -«Цыц!Тихо! Оставь его в покое!Он же утонет». К берегу пристали, я выскочил на сушу . Немцы замаскировали свои пулеметные точки в стогах сена, в двухстах метрах от пологого берега. Я только успел пробежать метров двадцать, как застрочили пулеметы, поднялась сильная стрельба, и мне сразу пуля навылет в левую ногу. Я стрелял по ним из винтовки, потом подскочил санитар, потащил к лодке, к реке. Перевезли на свой берег и отправили в санбат , в Шостку. Лежим в какой-то комнатенке, появляется командир дивизии Ушаков, которого я раньше никогда не видел. Среди нас раненый капитан, которому болванкой от танка оторвало ногу. Ушаков к нему подошел -«Спасибо тебе Музыков, выручил ты нас, капитан. Я тебя представил к Герою. А мне вот, генерала присвоили». Я присмотрелся, а это как раз тот капитан, который приказал меня оставить на плоту. Ранение оказалось легким, пролежал я в санбате недели две -три. 13/10/1943, я возвращался в свой батальон, на плацдарм за рекой, это уже после форсирования Сожа было. К переправе подошел - людей почти не видно. Через понтонный мост перешел на другой берег, навстречу мне Николай Косухин, один шустряк из нашей роты - «Идем со мной, мне комбат сказал, кто первым придет, сразу направить вторым номером к пулемету». Я в пехотном училище из «максима» ни разу не стрелял, но вторым номером воевать много ума не надо, подавай ленту и все. Привел он меня к пулеметной точке, расположенной возле вековых дубов, и сразу «испарился». Пулеметчик, первый номер, спрашивает - «А куда Косухин смылся? Его же ко мне вторым номером поставили!». Вот , думаю , сволочь Косухин, подставил, жить больше других хочет. Ладно, в пулеметчики, так в пулеметчики. И выясняется, что нас в батальоне осталось всего семь человек с одним офицером, старшим лейтенантом. Лежим с напарником у пулемета, у нас всего две набитые патронные ленты, и перед нами глубокий яр. Прибегает связной , говорит, что меня комбат к себе требует. Я пошел. И тут налетели «юнкерсы» и стали бомбить. Увидел вырытые щели возле стога сена, хотел до них добежать, и уже был совсем рядом , как в эту щель прямое попадание бомбы. Дополз до комбата, интересуюсь, чего вызывали? А он - «Да просто , познакомиться захотел». Ползком вернулся к напарнику, он смотрит в бинокль и говорит -«Пришла смерть по нашу душу, вон, немцы, пушку на прямую наводку на нас наставлют!» -«Где?». И тут , сзади нас разрыв снаряда, потом - впереди. «Вилка!». Первый номер кричит -«Отходим !». Потащили за собой пулемет, а немецкий расчет дальше пушку вперед катит. Мы бросили пулемет, и побежали налегке , напарник был справа от меня. Земля болотистая, бежать трудно, ноги вязнут в трясине. И тут разрыв снаряда, моего товарища на куски...Передо мной показался какой-то забор, думал успею, и вдруг, взрыв перед самым носом, всего обдало водой, но бегу дальше , и в эту секунду сзади снова разрыв снаряда и меня швырнуло в какую-то канаву с водой, я ушел под воду с головой, вынырнул, зацепился за куст, держусь. Чувствую тепло в левом бедре. Выполз из канавы, залег в свежей воронке с запахом гари. Стало смеркаться, я переполз в другую воронку и затих, двигаться не могу. Ног не чувствую. Уже в темноте заметил старшину роты автоматчиков, нашего бывшего курсанта Мишку Вячина, он шел к передовой, к своей роте, с двумя термосами. Кричу ему -«Миша!». Вячин перевязал мою ногу ниже раны, перетащил в другую ячейку, прикрыл дерном, и сказал, что сейчас пришлет за мной бойцов, чтобы вытащили меня к переправе. Автомат я утопил в воде, лежал в этой ячейке только с гранатой в руках и ждал, кто до меня первый доберется. Вижу, в тридцати метрах от меня, появилась группа немцев. Они развели огонь на сухом спирте под плащпалаткой, что-то себе грели на костре. Один из них отошел «по нужде», расположился в нескольких метрах от меня. Я не знал, что делать , граната всего одна, или, сейчас ее в немца кинуть, или подождать , а вдруг все сюда пойдут , тогда побольше народа с собой на тот свет прихвачу. Но немец, закончив дела, вернулся к своим товарищам, ничего рядом не заметив. Я лежал до утра, беспомощный и обездвиженый. Холодно, обмундирование на мне все мокрое, к утру замерзло, я продрог, крови много потерял. Белая пелена застилает глаза, но понимаю, что если засну, или «отключусь» - это верная смерть. А на рассвете по этому участку плацдарма начался наш артобстрел. Снаряды рвались совсем рядом, меня почти засыпало комьями земли. Потом стало тихо. Слышу голоса, идут два наших бойца. Заметили меня - «Нас Мишка Вячин за тобой прислал». -«А где же вы , е.... мать вашу, всю ночь ходили!?». Молчат, глаза отводят в сторону. Вынесли на ПМП, сразу кинули на стол для обработки раненых, наложили шину Дихтерса, забинтовали ногу, накрыли меня стеганым одеялом. Потом подошла бричка, на нее положили пять раненых и повезли к переправе. И тут артиллерийский обстрел, все по сторонам, а мы лежим на бричке , смотрим на небо и ждем, а когда в нас снаряд попадет... На восточном берегу нас сразу направили в санбат. Занесли в здоровую палатку , посередине печка, которую дневальный растапливал дровами. И здесь я почувствовал, что умираю, жизнь уходит из моего тела. Успел только крикнуть -«Держите , братцы!», и потерял сознание. Очнулся на операционном столе, меня держат со всех сторон. Надо мной склонился капитан медицинской службы. Мне вдруг стало смешно, у военврача косили оба глаза. И тут этот доктор ткнул мне чем-то в ногу, и я от дикой боли снова потерял сознание. Санбат был забит ранеными под завязку. Подошла меня бинтовать знакомая медсестра , звали ее Наташа, и с удивлением говорит -«Гриша, опять тебя ранило!? Какой- ты везучий! Чем тебе помочь?». Я почему-то вдруг ответил - «Хочу соленый огурец». И представляете, в этом аду, скоро возвращается Наташа и приносит мне большой соленый огурец. Я откусил от него и отдал его дальше, лежащим рядом товарищам. И жуя кусок огурца, я подумал, а ведь это действительно везение, скольких уже рядом поубивало, а я пока живой. Отправили в госпиталь № 3571 под Курск. Врачи решили не доставать осколок снаряда из бедра, и этот осколок сам вышел уже в 1955 года в области колена. А тогда, через месяц, я уже оказался в запасном полку при 65-ой Армии, и оттуда вернулся в свой полк находившийся уже за Днепром, в районе Речицы. В 1944 году в Белорусси меня ранило в четвертый раз. Мы захватили в атаке первую линию немецкой обороны . Немцы, отстреливаясь, отходили к реке. Мы за ними , но пришлось залечь под огнем. Стали окапываться. У меня была «личная штыковая» лопата с коротким черенком, успел только выкопать на пол- штыка, и тут артиллерийский налет. Рядом блиндаж, оставленный немцами при отсуплении. Все кинулись туда, набились в блиндаж как сельдь в бочку. И когда налет прекратился, я первым вышел из блиндажа, и тут снова услышал свист снаряда. Рядом маленький ход сообщения. Прыгнул в него, а снаряд попал прямо в накат блиндажа. Мне осколок в лицо, в переносицу, я только успел произнести одно слово - «п....ц», и потерял сознание. Пришел в себя через сутки. Язык приколот булавкой к вороту гимнастерки. Месяц в санбате «на ремонте» , и обратно в полк.

Г.К. -Когда после очередного ранения Вы возвращались в свою роту, какие -то «темные и похоронные» мысли возникали, мол, в этот раз точно убьют?

Г.Ф.- Я всегда возвращался в свою часть спокойно, без «лишних» мыслей в голове. Был молодой, веселый парень , всегда готовый отдать жизнь за Родину , но о смерти много не думал. Знал, что меня все равно убьют на этой войне, а когда и как это случится - знать не мог никто... И даже когда второго мая сорок пятого года меня контузило во время артобстрела, и меня отвезли в госпиталь, где можно было отлежаться до конца войны, я, все равно , глухой и заикающийся, с дергавшейся после контузии головой, шестого мая сбежал назад в свой взвод, прекрасно понимая, что , возможно, впереди еще ждут тяжелые бои. Конечно, у меня был определенный «страх смерти». Перед атакой куришь одну цигарку за другой, борешься внутри, в душе, с самим собой, со своими страхами и предчувствиями, но надо выходить из траншеи, никуда не денешься. И когда уже поднимаешься по сигналу ракеты или по команде - «Вперед!» и бежишь в атаку , то уже ни о чем не думаешь, отключаешься, все твои действия только на порыве и инстинкте. Твой мозг блокирован, только вперед, там, возможно, и смерть, но там и твоя жизнь. Как повезет...

Г.К.- А «фронтовые суеверия» какие-то появились?

Г.Ф.- Примета у меня одна была. Перед каждым ранением мне снился покойный отец... Просто мистика какая-то...

Г.К.- А такие пехотные суеверия, как, например, « ничего не брать у погибших» , у Вас были?

Г.Ф.- С убитых снимали сапоги , валенки, изредка искали лишний сухарь в вещмешках погибших , и при этом комплексами и угрызениями совести не мучились. Все понимали, что ему, убитому, это уже не нужно. Это не мародерство, а часть фронтовой окопной жизни. Правильно Деген написал -«Дай на память сниму с тебя валенки, мне еще наступать предстоит»...

Г.К.- Вы весь свой боевой путь проделали в одном полку. Из курсантов Могилевского пехотного училища - МПУ составивших в феврале 1943 года 118-й гв. Стрелковый Полк, сколько оставалось в полку на конец войны?

Г.Ф.- В нашем полку из бывших курсантов МПУ оставался на передовой в сорок пятом году, кажется, только я один. Еще один бывший курсант , харьковчанин, Литвинов, стал старшим лейтенантом, комсоргом полка. Он был непорядочным человеком, и мои отношения с ним дружескими не назовешь. Уже после войны он пытался меня крепко «подставить», но у него не вышло... Бог ему судья. В различных частях дивизии на конец войны еще оставалось несколько бывших курсантов МПУ, человека четыре-пять.Один из «могилевских курсантов» был еще в дивизионной разведке. А все остальные наши товарищи - курсанты были убиты или выбыли из части по ранению еще в 1943 году. С учетом страшных потерь которые понес полк на Курской дуге, при форсировании трех рек и боев на плацдармах осенью того же года, и в боях на границе с Белоруссией - ничего в этом удивительного нет... В полку, в мае 1945 года, в боевых подразделениях насчитывалось всего человек десять «ветеранов», пришедших в дивизии уже на Соже или позже, под Гомелем. Среди них были хорошие ребята , особенно Миша Цыганков и Ашихмин, оба с Алтайского края, старшина Зеленов, сержант Хлебников.

Г.К. -Командование полка лично знало таких, как Вы, заслуженных ветеранов части? Пыталось их как-то сохранить в полку до конца войны?

Г.Ф.- Например, меня хорошо знали: и командир полка Герой Советского Союза Оноприенко, и замполит Морозов. Когда человек служит в полку два года, воюет и еще живой, то на него все пальцем показывают, мол, вон идет, «неубиваемый и бессмертный ». После войны комполка с замполитом полка меня как-то сильно выручили, когда у меня произошла стычка с «особистами». А с помощником начальника штаба, москвичом Андреем Макаровым мы были друзьями, он - почти мой ровесник, был человеком простым, без излишнего командирского апломба. А насчет -«пытались ли уберечь» - это вряд ли... Мне никто не предлагал перейти в штаб в охрану знамени полка, или, скажем , в полковые тылы, или там, в ординарцы к начальству. Хотя в ординарцы я бы никогда не пошел, не имею «холуйских» задатков. Как-то в 1944 году предложили уйти на учебу в тыловое офицерское училище - я отказался. Единственное, что подходит под определение -«попытка сохранить», так это то, что я в сорок четвертом полгода воевал наводчиком 82-мм миномета в составе минометной роты нашего полка , где было намного больше шансов уцелеть, чем в стрелковой роте. Но уже в начале сорок пятого года , когда у нас сильно побило полковую разведку, меня, по моему желанию и согласию, в Германии , перевели во взвод полковых разведчиков. Так что, сами судите. Есть еще одна деталь. Любой командир батальона всегда был заинтересован, чтобы у него в каждой роте непременно был костяк из старых, опытных бойцов, которые прошли «огонь и воду», знают , на своей шкуре ,что такое немецкая танковая атака, и так далее. Таких солдат с трудом отпускали куда-то из батальона. Даже когда закочилась война, нас , «старичков», командиры очень просили остаться в армии на сверхсрочную службу , старшинами рот. И хотя я мог спокойно демобилизоваться по «указу о трех ранениях», но вместе с товарищами, с Титовым и Ларионовым, согласились послужить еще год. Нам, перед сверхсрочной , даже дали месячный отпуск на Родину.

Г.К.- Кто из Ваших командиров Вам наиболее запомнился?

Г.Ф.- Командир стрелкового батальона капитан Демин. Прекрасный был офицер и человек. Погиб на моих глазах. Шли вперед , меняли позиции, и Демин сел рядом с ездовым на передок, перевозивший 45-мм пушку. Наехали колесом на мину, всех поубивало осколками. В минометной роте был тоже толковый командир капитан Захаров. В Белоруссия стояли с ним рядом под деревом, немецкая 81-мм мина разорвалась над нами и его убило осколками. В разведвзводе полка запомнился взводный , младший лейтенант Муравьев, сраженный пулеметной очередью, выпущенной с немецкого самолета. Очень хорошим человеком был командир стрелковой роты Полянский, который выжил на войне. И конечно, наш комполка Николай Николаевич Оноприенко, ему было во время войны лет 35 . Этого человека бойцы уважали. Встретил его случайно после войны, в Москве , на улице Моховой. Он еще тогда мне сказал -«Видишь, страшина, пока воевал - был нужен, а сейчас меня в Военную Академию не приняли...».

Г.К. - А кто из командиров дивизии оставил наилучшее впечатление?

Г.Ф.- Я был простым солдатом в звании старшины, и командиров дивизии видел всего несколько раз , в основном издали. Их у нас столько поменялось - Морозов, Ушаков, Рахимов, Гребенник, еще кто-то был. Генерала Сабира Рахимова , считай, что на моих глазх било, в марте сорок пятого. Идем в колонне, перед нами бугор, дорога шла в гору. Звучит команда -«Посторонись!». Мимо нас проезжает «виллис» комдива Рахимова, с автоматчиками охраны на крыльях машины. За ним едет машина начальника политотдела дивизии полковника Смирнова. Они проехали, и через короткий промежуток времени, слышим, передают по цепочке - Генерала убило! Мы кинулись на бугор, а там Рахимов и еще человека четыре полковника с адъютантами и охраной на земле лежат, побитые осколками. Прямое попадание снаряда , то ли там был наблюдательный пункт, то ли еще что-то , но комдив со всей свитой остановился на гребне бугра на свою погибель. Наша рота вытаскивала их трупы. И когда я увидел, как нач.ПО Смирнов «отходит в мир иной», с распоротым осколками животом, то сказал про себя - «Есть Бог на свете! Все видит! Все помнит! Это тебе за Буг!».

Г.К.- А что на Буге произошло?

Г.Ф. - Мы вышли к Бугу днем , до реки метров 150, а через реку засели немцы, прямо у среза воды, их берег чуть повыше нашего. Перед нами кустарник, какие-то бугорки, залегли. Оноприенко был тогда в госпитале, и вместо него полком командовал какой-то еврей, подполковник. И вижу я, как появлятся полковник Смирнов , начПО дивизии , и приказывает новому командиру полка , немедленно, вплавь, на подручных средствах, форсировать реку! Я лежал на земле в десяти метрах от них и слышал весь этот разговор. Подполковник говорит Смирнову -«У меня всего 170 штыков во всех батальонах, мы же так людей зря положим. Нас сейчас просто перебьют на подходе к реке. Дайте дождаться темноты, тогда и попробуем переправиться». Смирнов начал орать -«Я тебе бл... приказываю, немедленно начать переправу! Перебьют - не перебьют, будешь тут мне стонать, твою мать -перемать! Людей еще пришлем! Давай, бл...! Командуй переправу!». И подполковник собрал офицеров, передал приказ Смирнова. Потом команда -«Вперед!» , подполковник лично поднял бойцов, и мы побежали к реке. По нам открыли такой страшный огонь, там как оказалось все было заранее пристреляно. Со всех сторон и стволов по нам стали долбить. Подполковника убило. Метрах в десяти от реки я плюхнулся в в воронку и застыл. На меня сверху «бухается» лейтенант, ему пули попали в спину. Пошевелиться невозможно, на каждое движение открывался бешеный огонь. Я его с трудом перевязал. Стемнело, стрельба , в основном, затихла, и мы с лейтенантом осторожно поковыляли в тыл, цепляясь ногами на каждом шагу за трупы убитых солдат. Навстречу наш батальонный фельшер, меня увидел -«О! Гришка! А я думал тебя тоже убило!». И поэтому, когда полковник Смирнов погиб, я считал это карой за ненужные жертвы , за людей, погибших на Буге по его вине.

Г.К.- Но, возможно, в тот момент Смирновым руководили лучшие побуждения - быстрее развить боевой успех, не дать немцам время подготовить серьезную оборону, а форсировать реку «на плечах противника», и совсем не хотел он положить полк в землю на этой переправе?

Г.Ф.- Знаете, не зря говорят - Благими намерениями вымощена дорога в ад. Я на таких любителей погеройствовать за чужой счет на войне насмотрелся. Полковника Смирнова в моих глазах могло оправдать только одно, если бы он сам в первой цепи атакующих пошел бы к реке и погиб там, как другие... У меня в сорок пятом в Данциге случай один произошел. Белым днем дело было. Уже взяли город, оставались только отдельные очаги сопротивления. Стрельба понемногу стала угасать, но бой в городе продолжался. Я отстал от своего взвода, заблудился . Начал искать своих, со мное еще двое, таких как я, бойцов, потерявших свои роты в неразберихе уличных боев. Под широким мостом через реку Мертвая Висла, на берегу стоит группа наших солдат во главе с офицером, старшим лейтенантом, и как оказывается , все они - из другой дивизии. Настил моста выложен красным булыжником, а сам мост, где-то -60-70 метров длиной. На той стороне в домах засели не желающие складывать оружие немцы. Офицер нам -«Кто такие?» - «Со 118-го гвардейского.Своих разыскиваем» - «Сейчас в разведку пойдете, а потом будете своих догонять!» - и показывает рукой на мост. Я ему говорю-«Т-щ старший лейтенант, так если мы в открытую по мосту пойдем, нас же моментально накроют!». Он мне начал пистолетом угрожать, орет -«Ты, еврейчик , заткнись нахер, б....! Сейчас пристрелю к такой-то матери!». И мы втроем пошли быстрым шагом по мосту, дошли до середины, я почти прижимался к чугунной оградке. И тут, прямо в моих напарников. попадает снаряд, обоих в куски, их тела разметало по брусчатке. Немцы ударили с прямой наводки. Я упал на булыжники, чувствую, что сам вроде цел, кинулся назад, затвор автомата передернул, подбегаю к началу моста -«Где эта бл...?! Где этот сучий лейтенант?!». Бойцы отвечают- «А он в ту сторону побежал». Не нашел я его, а так бы точно пристрелил. Понимаете, ведь он точно знал, что нас на мосту положат, но ведь послал вперед. Своих бойцов пожалел, а «залетные» , значит, пусть погибают?...

Г.К. - А что за история, что Вас командир полка от беды уберег?

Г.Ф.- Мы стояли в Силезии, в маленьком городке. Нас держали на казарменном положении. И тут мой ротный Полянский пошел к знакомой полячке. Сказал мне - «Я в доме напротив костела , на втором этаже, если что, свистни». Вдруг передают приказ -«Всем ротным немедленно прибыть в штаб полка!». Я в дверь , побежал за Полянским, а мне настречу один из полковых «смершевцев», молодой лейтенант, который всегда ходил со своей «трофейной» овчаркой. Он мне -«Ты это куда прешь, старшина? В самоволку собрался!?». Отвечаю -«Нет!», и бегу дальше. Он кричит мне -«Стоять!», а я не обращаю внимания, и тогда он спускает свою овчарку с поводка. Я эту псину сразу пристрелил из пистолета, стою и жду , что «смершевец» сейчас станет делать. Застрелить его я не хотел, кому в конце войны хотелось бы попасть под трибунальский расстрел?... Но в голове пронеслась шальная мыслишка , вот бы сейчас шлепнуть эту «двуногую собаку», отомстить за своего товарища Наума, которого такая же сволочь, в фуражке с синим околышем, в 1943 году в упор застрелила. Но , ведь люди кругом снуют, на пистолетный выстрел и так многие обратили внимание ... А лейтенант не рискнул со мной дальше связаться , только матерился и угрожал мне всеми карами небесными, кричал -«Я тебя под трибунал все равно подведу. Тебя как мародера расстреляют! Я помню , как ты с разведчиками корову у немцев увел! Я тебя лично к стенке прислоню!». Но я прекрасно знал, с кем дело имею. Сразу пошел в штаб, к командиру полка -«Товарищ полковник, разрешите обратиться», так, мол, и так, дело было. И замполит полка, и начштаба, и ПНШ Макаров, встали на мою сторону, а ПНШ вообще имел «хороший ключик» к командиру полка. И когда на следующий день меня вызвал к себе на допрос майор, начальник СМЕРШа дивизии, и начал на меня орать, я был в душе спокоен, почему-то был уверен , что командование полка меня им на съедение не отдаст. И после этого допроса меня больше «особисты» не трогали.

Г.К. - А что «особист» имел в виду, угрожая Вам трибуналом за мародерство?

Г.Ф. - Да, был случай один , несерьезный. Привели из немецкого тыла корову, «на котлеты», но у нас ее штабные сразу забрали. А эпизод этот произошел уже после приказа по фронту о «борьбе с бандитизмом и мародерами», так что, рассматривать его могли в разных ракурсах... А вообще , «под вывеской - за мародерство», могли многих к ногтю прижать. Я помню один фронтовой эпизод из разряда экстра - неординарных и редчайших. У нас был в полку парень , старшина - сибиряк, Коля Ельсюков. Воюем на плацдарме, и вдруг приказ, отправить в Наревского плацдарма, через реку, в тыл, по одному- два человеку с каждой роты. Переправились, и выясняется , что нас собрали на показательный суд военного трибунала дивизии, Колю судили как «мародера», хотя его вина заключалась в том, что он стргвал полякам наших армейских коней за самогон. И когда объявили, что Коля приговорен к расстрелу, мы не сразу поверили в это. Обычно, за такие грехи людей посылали в штрафную роту. И когда несколько солдат из комендантского взвода встали в линию, и ждали приказа офицера- «Пли!» , мы, «зрители», простые бойцы, вдруг стали орать -«Ребята!!! В «молоко» стреляйте!». Они в замешательстве, и тут Коля рванул к оврагу. И ведь ушел живым от них. Но самое невероятное призошло уже весной сорок пятого года , когда за Одером, мимо нас проехали зенитчики, и среди них мы увидели живого старшину Ельсюкова. Как и почему он рискнул остаться в армии, а может еще что-то произошло, мы так и не узнали. Коля только крикнул нам, что у него все в порядке, и проехал дальше.

Г.К.- В Германии, в Вашем , конкретно, полку , мародерство было частым явлением?

Г.Ф.- Надо сначала определиться,что вы понимаете под словом мародерство? Снять с пленного или с гражданского немца часы, мародерством не считалось.У меня у самого в полевой сумке было несколько пар «трофейных» часов. Один раз наблюдаю такую картину, как молодой солдатик снимает с пожилого представительного цивильного немца золотые часы на цепочке. А рядом стоит «стайка» пожилых немок, причитают в один голос, мол, пожалейте, это «герр профессор», известный во всей Германии доктор. Говорю солдатику : - Земляк, отдай немцу часы назад, а то не солидно как-то профессору медицины без часов быть, а ты себе еще добудешь. Он помялся, но великодушие победителя сыграло свою роль, часы профессору вернул. Немцы, в знак благодарности потащили меня к себе, в здание госпиталя, напоили меня вином, и я заснул. Когда проснулся, то обнаружил, что кто -то срезал с ремней мою полевую сумку со всеми «трофейными» часами.

Г.К.- «Трофеи» для Вас играли какую-то значимую роль?

Г.Ф. - Нет. Вообще о них серьезно не думал. Одно время на передовой пистолеты «коллекционировал», а потом товарищам все раздал. Злато - серебро меня тогда не интересовало, ведь думал, что все равно, обязательно , скоро погибну. В Польше , с ротным зашли в один пустой дом, и он в столе обнаружил несколько десятков золотых монет, выглядевшие, как наши «николаевские червонцы». Спросил меня - «Тебе оно надо?» - «Да , зачем мне?» - «Тогда помалкивай». Единственный трофей о котором я мечтал, это был аккордеон. И в Ростоке я нашел себе красивый перламутровый аккордеон. И тут , как на беду, проезжает мимо на «додже» капитан, адъютант нового комдива Гребенника. Подошел -«Старшина, приказываю, отдавай фисгармонию.Это для комдива!», и забрал инструмент. А с такой «формулировкой» - «для комдива», особо не поспоришь... И посылок семье я тоже не посылал, не было во мне никакой «практической жилки». Мать с сестрой находились в эвакуации во Фрунзе, сестра работала на военном заводе № 60, но они очень бедствовали и голодали. В одном немецком городе, ночью стали прочесывать квартал, захожу с фонариком в подвал, вижу какую-то тень, кричу «Хэндэ хох!», а это оказался наш ротный ездовой Спирин, пожилой солдат, родом из Киева. Смеется: - Фальковский, ты что, меня убить хочешь? Возле него ящик с огромным рулоном ткани. Спрашивает: -Старшина, у тебя родные живы? Дай адрес. И через пару месяцев я получаю от матери письмо , в котором она спрашивает, сынок, а кто у вас такой,Спирин? Выясняется, что Спирин, по своей инициативе, послал ей посылку от моего имени, двадцать метров шифоновой ткани, и написал письмо, в котором расказал маме, какой у нее боевой сын. Мать продала ткань на базаре, купила хлеба, и это сильно помогло им продержаться в голодном тылу.

 

Г.К. -К политработникам как на войне относились?

Г.Ф. - Нормально, без злобы, за исключением полковника Смирнова, а к некоторым комиссарам относился с искренним уважением . У нас одно время был замполит полка Яковлев, очень хороший человек. Его ранило на Нареве. Я, кстати, сам в партию там же вступал , на Нареве. Через реку переправились, плацдарм был уже захвачен до нас, а там множество мелких рукавов. Переходили вброд, держали оружие над головой, везде стояли вешки с двух сторон, показывающие границы брода. Вылезли на берег, обсушились, и сразу в бой. Нас немцы фактически сбросили с плацдарма, и мы снова занимали его. Когда отходили к реке , то оказались прижатыми к обрыву, только четыре пушки стояли на его краю. Мы прыгнули вниз, и под этим обрывом, у самой кромки воды, держались еще три дня. И в этот критическй момент, к нам переправился политработник, майор Говорухин из штаба дивизии, и принимал всех в партию на этом гибельном месте.

Г.К. - Что происходило с Вами во время службы в полковой разведке?

Г.Ф.- Тут о многом можно рассказать. Приведу для примера пару эпизодов из действий полковых разведчиков. Помню, шел штурм крепости Граудениц, там все перемешалось, и НП ротных, комбата и командира полка, все находились на одной линии, в районе табачной фабрики. У нас был новый комполка, подполковник Вишневский, или Вишневецкий , фамилия, похожая, что-то в таком роде. На нас, шестерых разведчиков, напялили немецкие маскхалаты, и послали вперед на разведку. Ползем к какому-то дому, от него отходят ходы сообщений. И тут, одновременно, по дому ударила наша и немецкая артиллерия, снаряды ложились один к одному. Мы вскочили на ноги и бросились в эти ходы. И в это время из дома выбегают несколько немцев и тоже прыгают в эту же траншею, прямо на наши головы. И пока шел интенсивный артобстрел, мы сидели с немцами вперемешку, и только смотрели на друг друга волками. И , когда налет внезапно прекратился, все сразу кинулись душить и резать друг друга. Здоровый рыжий немец выбил из моих рук автомат, схватил меня за ворот, сграбастал, закинул за спину как мешок, и потащил из траншеи к дому. Я грыз его затылок зубами, но немец не останавливался . Хорошо, что к нам подлетел Миша Ашихмин и выстрелил немцу прямо в голову из пистолета. Меня всего забрызгало чужой кровью. Спас меня мой верный товарищ. Мне еще хорошо запомнилось, как наша полковая разведка первой переправлялась через Одер. Река разлилась в устье на 4 километра, все рукава реки слились в единое течение. Наш взвод, 20 человек, шел по пояс в воде, щупами проверя перед собой дно, чтобы не упасть в канавы, при этом все оружие и боеприпасы находились в лодке , которую толкали рядом с нами. Прилетел «юнкерс» и начал бить по нам из пулеметов, убило взводного и еще нескольких разведчиков. Мы вышли на берег , закрытый дымовой завесой. На берегу поймали трех лошадей, сели на них , поехали на разведку, и попали к немцам, на артиллерийские позиции. И немцы, увидев нас, выкидывали затворы от пушек, и поднимали руки вверх.

Г.К. - А к пленным немцам у Вас в полку какое было отношение?

Г.Ф.- В нашем полку немцев в плен брали, я не видел, чтобы кого-то из них, поднявшего руки и сдающегося в плен, с возгласом «Гитлер капут!» или «Нихт шиссен!», у нас убили «от нечего делать». В Данциге, когда всех пленных выстроили на косе, уходящей в море, то немцев сразу отделили от «власовцев», и колонной повели в плен. А «власовцев» постреляли там же на месте. Но был один случай в Белоруссии, я тогда еще служил в минометной роте. Мы вышли на опушку леса, а впереди, по железной дороге, курсировал бронепоезд. Мы накапливались для атаки, ждали , когда подойдет артиллерия. Но как будем атаковать, представляли с трудом, подход к насыпи был сильно заболочен. Странно, но немцы, конечно же, заметили кого то из нас в лесу, но огня не открывали. И вдруг, видим, как с бронеплощадки спрыгнул немец и побежал в сторону леса. По нему вяло постреляли с бронепоезда из пулемета, но не попали. В лесу он сразу попал «в наши объятия». Немец обрадовался, говорил, причем по -русски, почти без акцента , что он перебежчик, пвтрял, что войне и Гитлеру - «капут». И тут появляется пьяный в стельку майор, командир приданного нам артдивизиона 76-мм орудий. Он увидел немца, и с пьяных глаз, не разобравшись, с криком -«А...а...а...! Фрица поймали!», выстрелил в немца из пистолета и убил... Все возмутились, но что мы могли ему сказать ?, во -первых, он майор, во-вторых , не нашего же убил... Пороптали, поматерились и разошлись. Страшно и глупо все вышло.

Г.К.- Недавно встречался с бывшим ПНШ и комбатом-3 из Вашего 118-гв. Полка, капитаном Семеном Рабовским. Он сказал буквально следующее, что вплоть до самой границы с Германией, снабжение дивизии оставляло желать лучшего, и бойцам нередко приходилось фактически голодать.Это действительно так?

Г.Ф.- Мой однополчанин Рабовский, человек серьезный, и хорошо знает , что говорит. Голод был в дивизии и весной 1943 года, о чем я уже вам рассказывал, и периодически в первые месяцы 1944 года, когда мы воевали в белорусских болотах. Иногда местные белорусы в какой-нибудь глухой лесной деревушке угостят бульбой из чугунка, без соли, так это у нас почти праздник. Весь приварок мы имели исключительно благодаря немецким трофеям. Впервые мы отъелись только после захвата центрального немецкого фронтового продуктового склада в Осиповичах. Там висели на крюках многие сотни туш коров и свиней, стояли бесчисленные стелажи с ящиками различных консервов, начиная с обычной тушенки, и заканчивая банками с сардинами и паштетом, склады с буханками хлеба 1938 года выпечки. Сотни ящиков с вином и ромом. И когда наши бойцы дорвались до этого несметного, невиданного богатства, то все начали сразу выпивать и закусывать. Я спиртного на фронте много не пил, и оказался, как бы в стороне от «общего веселья». И тут из леса на нас хлынула волна прорывающихся из окружения немцев. Их был столько,что они бы нас там, точно, покрошили бы в «мелкий винегрет», но спасение пришло неожидано. Мимо по дороге проезжала батарея «катюш», которая развернулась, и прямой наводкой с горизонтальных рам, дала залп РС-ами из четырех установок по атакующим немцам. Противник отошел с большими потерями.

Г.К.- Вы награждены двумя медалями «За Отвагу», орденами Славы и Красной Звезды.За что конкретно награждали?

Г.Ф.- Не всегда было понятно, за какой именно бой ты награжден. Когда после третьего ранения, в конце 1943 года , я вернулся в полк, то меня там ждали две медали, которые ротный командир просто мне вручил, без объяснения, за Курскую дугу эти награды, или за Десну, и так далее. Никогда у нас не было торжественных церемоний награждения, наградные знаки просто приносили в роту. Орден Красной Звезды я точно знаю, что дали за подбитый танк. В Белоруссии на нас пошли танки, мы их пропустили через себя. Танк покрутился, поерзал надо мной, но траншея была глубокой, меня только чуточку присыпало землей.Танк попер дальше, я сразу поднялся, и гранатой попал ему сзади в гусеницу. Он застыл на месте, и тут его со всех сторон бойцы добили, забросали гранатами. А орден Славы 3-й степени я получил уже за Днепром, в начале сорок четвертого года, когда служил в минометчиках. Мы почти в полном окружении. Представьте себе, стужа, за нами река , скованная льдом. Сугробы намело . Смотрим -и глазам своим не верим. Идут немцы цепью, в одних мундирах . Психическая атака. Видимо , хорошо они шнапсом заправились. Некоторые из нашей пехоты запаниковали и стали отползать назад. И мы с напарником, не ожидая команды офицера , пустили первую мину прямо на цепь, потом еще, и еще... И немцы затормозили, а потом были вынуждены отступить. А в 1945 году меня раза три представляли к орденам, за Данциг, за форсирование Одера в составе полковой разведки, и за взятие Ростока, послали наградные листы наверх и там они где-то пропали. В итоге - ничего не получил. Да , в принципе, мне и так уже наград с лихвой хватало.

Г.К. -Когда шли по земле Германии было у Вас желание отомстить немцам за все злодеяния , сжечь там все дотла, и так далее? Вы понимаете, о чем я сейчас спрашиваю.

 

Г.Ф.- Да, я понимаю, о чем вы говорите. Что ответить. Когда я первый раз прицельно выстрелил по немцу под Курском, или когда мне осенью сорок третьего года приходилось убивать врага в упор, я не чувствовал себя мстителем, просто выполнял солдатский долг. Злоба и ненависть к врагу были огромными, но воевал я с ощущением, что просто выполняю свой долг. И в Германии, я не собирался мстить простым немцам, и только один единственный раз у меня возникло желание оставить после себя выжженную пустыню. Когда полностью взяли Данциг, и все стихло, вдруг - выстрел из морского орудия, с немецких кораблей, еще стоящих на рейде . Снаряд разорвался точно в месте расположения штаба полка. И тогда погиб мой друг Абраша Басович, наш военфельдшер Алексей и врач полка Давыдов, и много других людей, которых я лично знал. И только схоронил я друга Абрашу, как мне передают письмо от матери, в котором она сообщает , что немцы расстреляли на Украине 58 человек нашей родни. И тогда я сорвался. Взял противотанковые гранаты, и пошел в порт, где в портовых подвалах и складах прятались гражданские немецкие беженцы. И когда я открыл подвальный люк и приготовил связку гранат, в это время в подвале заплакал ребенок. И я не смог кинуть туда гранаты. Рука не поднялась... Но я считаю , что за своих родных я и так за два с лишним года в пехоте, достаточно отомстил.

Г.К.- После демобилизации из армии как сложилась Ваша жизнь?

Г.Ф. - На Украину мы не возвратились, там нас никто не ждал. Поехал к матери во Фрунзе, где наша семья решила остаться. К довоенной профессии я не вернулся. Пошел учиться в медучилище, работал зубным техником, а потом закончил Ленинградский медицинский институт , стал врачом, и служению медицине посвятил всю свою дальнейшую жизнь.

Интервью и лит.обработка: Г. Койфман


Читайте также

Утром упал густой туман. Ничего не было видно, но мы слышали, как немцы, подъехав на тележках, собирали раненых и убитых. Потом стало понятно, что настоящее-то наступление шло в другом месте, а мы были просто для отвода глаз. И так бывает на войне. Тут я узнал, что мне положена медаль «За Отвагу».
Читать дальше

Мне был придан артиллерийский полк, командира которого потом убило. И тут вдруг немец бросил против нас танки. Их оказалось, наверное, штук где-то десять, но, правда, небольших. Все они направлялись в сторону Сталинграда. Тогда мы огнем ПЗО (подвижно-заградительным огнём) стали их «обрабатывать». Атаку на нас танки начали...
Читать дальше

В горящем селе я был как на ладони, и только я спрыгнул в окоп, как на бруствере разорвался снаряд. Бруствер разворотило, а меня и рядового Иванова оглушило. Второго выстрела не последовало, видимо, немцы посчитали нас убитыми.

Читать дальше

Мы с марша вошли в бой. Первый бой. Вдалеке, как в кино, показались немецкие танки, размером со спичечную коробку. Маленькие, огонечки казались игрушечными. Буквально через 15 минут они оказались близко. У нас стояли замаскированные пушки. Они открыли ураганный огонь. Танки остановились, некоторые загорелись. Наши танки стояли...
Читать дальше

Наш батальон был 764 человека. Вот примерно до этого места, здесь на карте группа островов - Эси-саари, Питкя-саари, Ласи-саари. Так вот на этих островах мы людей и потеряли. В этом месте нам пришлось столкнуться с частью шведского добровольческого корпуса. Вот тут-то нам и досталось. Мы в основном штурмовали эти острова ночью, и...
Читать дальше

И вот командир полка генерал Киселев приказал одеть всем новую форму. (Как раз в то время был приказ: "Одеть всем новую форму с погонами"). Это была довольно необычная форма. На первый взгляд мы заглядывались друг на друга: погоны на плечах! Как это так? Погоны на плечах! Но все-таки полк полностью переоделся в новейшую с...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты






купить хорошие весы