Моторин Леонид Никитич

Опубликовано 20 февраля 2015 года

12391 0

Я родился 3-го февраля 1924 года деревне Сос Ельнинского района Смоленской области.

Где работали Ваши родители?

Родители работали в колхозе. У нас колхоз был небольшой, 30 домов. Нас было пять детей в семье. Мать умерла от воспаления легких. В деревне я окончил 7 классов. В сельсовете допризывников обучали: мы проходили винтовку, нас учили ползать по-пластунски.

Чем Вы занимались перед войной?

Перед войной в марте начался набор сельских ребят на производство, в ремесленное училище, ФЗУ. Старший брат, невестка и отец были против, чтобы я поехал в Ленинградскую область. Тетин муж убедил, что ребят готовят к хорошей профессии. Я поехал в Лисино-Корпус Тосненского района, поселок городского типа. Там был лесной техникум, мы стали жить в его общежитии. В апреле начались занятия. Уже после начала войны, 11 июля 1941 я окончил обучение. У нас было три группы: лесорубы-лучкисты, сплавщики, приемщики, которые вывозят лес и отправляют по назначению.

Где Вас застало известие о войне?

О начале войны мастер объявил в столовой. Я начал работать в бригаде леспромхоза в районе станции Котлы, потом нас отправили в совхоз Первомайский рядом с Таллиннским шоссе. Мы ставили надолбы, грузили лес. Однажды по деревне проехали немцы-разведчики на мотоциклах. Леспромхоз уехал, а мы остались. Утром нас разбудили доярки, рассказали, что немцы уже близко. Мы вернулись в наше общежитие, а затем уехали в Ораниенбаум.

Какое настроение было у людей, когда враг подходил к Ленинграду?

Никого ропота не было. Никто на власть в очередях не жаловался. Мы верили в победу, знали, что отступление – это временное явление. Все проклинали только фашистов.

Когда приехали в Ораниенбаум, было уже темно. Легли в землянке и спим. Вдруг милиционер подходит, спрашивает, откуда мы, что и где? Мы рассказали, кто мы. Он привел нас к нашему начальству.

- Это Ваши ребята?

- Да, наши.

- Забирайте их.

Летали немецкие самолеты строем, по ним били зенитные установки с Ораниенбаума и Кронштадта. Зенитная оборота была сильная. Немцы старались бомбить не город, а причалы, баки с горючим, баржи, катера. Наша бригада изготовляла колья для проволочного заграждения. Мы их пилили по размеру, а другая бригада их забивала и натягивала колючую проволоку. В основном работали женщины.

8 октября нас отправили на барже в Ленинград. Нас бомбили. Одна бомба попала в машинное отделение, эту пробоину заделали. Второе попадание было на верхнюю палубу. Загорелась машина. Мы вышли на палубу, матросы подбегают:

- Давайте назад в трюм.

Пришел капитан или помощник капитана:

- Вас сколько человек?

- 16.

- Вот по два человека у люка, а остальные за мной. Никого не выпускать.

Люков было 4, мы никого не выпускали. А остальные тушили пожар.

Когда мы прибыли в Ленинград, нас направили в главный штаб. Вдруг объявили тревогу, мы спрятались под столы. 10 октября вечером нам дали направление доехать до Борисовой Гривы в 16-й поселок в леспромхоз. Мы приехали, когда стемнело. На следующий день оформились в конторе, приступили к работе. Работали пилой-лучковкой, которой может работать один человек. Были также двуручные пилы.

Какой у Вас был паек?

Паек сначала был 400 гр. хлеба в день, потом стал 250 гр. Один раз несколько дней выдавали только по 150 гр. Я уже думал, что скоро умру. Выдавали также на завтрак и ужин «болтушку». С марта 1942 начали организовывать обеды в термосах, а паек увеличили до 400 гр. хлеба. У нас было две бригады. Мы соревновались: вперед выходила то одна, то другая.

А представители других национальностей работали рядом с Вами?

Были латыши, поляки. Рядом с нами работала финская бригада 4 человека. Были и другие финские бригады. В марте их начали эвакуировать. Один финский мальчик показывал мне приказ об эвакуации финского населения.

А какие у Вас были с ними отношения? Вы знали, что финны воюют на стороне немцев?

Да, мы знали, но с нашими соседями у нас были хорошие отношения. Они же свои финны, обрусевшие. Они приходили к нам точить инструмент.

Вас бомбили?

Нет. Мы работали в глубоком тылу. В Пробе немцы сбрасывали листовки, в которых предлагали сдаться. Обещали хорошее питание, жилье. Но никто в это не верил. Мы использовали эти листовки для растопки. Один раз кто-то повесил листовки на деревья.

Как Вы узнавали новости?

Радио у нас не было. Но были газеты, листки.

Когда Вас призвали в армию?

10-го августа 1942 и примерно 11 – 13 августа я попал на Невский пятачок, случайно, на 2,5 часа. Когда выдавали обмундирование, мне дали шинель, которая была слишком велика мне. Старшина не мог подобрать. За нами приехал сержант из 34-й бригады и сказал:

- Сейчас будет идти капитан, обратись к нему.

Я так и сделал, показал, что рукава висят. Он взял меня с собой, привел.

- Галя, видишь? Сделай их него бойца.

Там было 3 девушки. У них были ножные машинки, все подогнали, ушили. Мы пообедали. Приходит капитан:

- Ну как? Все хорошо, пошли со мной.

Наша группа уже ушла.

- Поедем на склад.

Погрузили на машину боеприпасы. Подъехали к Невской Дубровке. Ее обстреливало минут 10 -15. Специальная бригада перевозила на лодке боеприпасы с правого берега на левый. Приходит старшина, говорит полковнику, что одного человека ранило. Предложили меня взять. А я был только призван, еще не принимал присяги. Пришел капитан, стали его уговаривать:

- Только туда и обратно.

Капитан отпустил. Мою шинель сняли. Думаю, пропала моя шинель. Дали мне пиджачок.

- Видишь красный огонек? Вот туда и направляй.

У меня долго не получалось, мою лодку все время относило в сторону. Я постепенно приспособился. Туда доплыли, даже водой не окатило. Справа, слева разрывы, а мы плывем как по коридору. Только приплыли, начали разгружать, а немец пошел в контратаку. Старшина взял миномет, начал стрелять, второй сержант взял пулеметы, а мы вдвоем остались разгружать лодку, кладем на плащ-палатку и по-пластунски ползем.

Сержант говорит:

- Видишь бугорок? Туда ящик с сорокапятками.

Я потащил. Там один ствол, никаких приборов нет, один лафет перебит, на втором сидит окровавленный солдат, один и все время говорит:

- Заряжай, заряжай.

Я подтащил снаряды, вдруг передо мной зашевелилась земля, оттуда вылезает солдат, весь в бинтах, левой кисти нет. Остановил меня жестом, взял снаряд, пошел заряжать пушку.

Сержант кричит сверху:

- Ты чего прилип. Надо патроны тащить еще. Давай быстро.

Я побежал, а он мне автоматом по ногам.

- Падай. Ты что, хочешь, чтобы тебя убило или ранило? Раненного я тебя в Неве утоплю.

Опять по-пластунски. Разгрузили. Бой прекратился. Капитан сказал:

- Лодку я вам не отдам. Давайте туда раненых, 6 человек.

Я пополз к Неве, попил, а в Неве внутренности человека плавают. Меня стошнило.

Солдат спросил:

- Малец, у тебя нож есть?

У меня было перочинный ножик. Он отрезал гимнастерку, перевязал раненного. Перевязал другого бойца, раненного в живот. После боя все раненные, без рук, без ног, ползли к Неве. Здесь переправа и оказывается помощь. Везде человеческие части, их похоронят, а потом их снарядами опять выбрасывает. Старшина увидел, как плывет бревно. Он притащил его, и мы, 5 человек, привязались веревками и поплыли. Так и приплыли на этот берег. Правая рука у меня от перенапряжения не поднималась. Сестра мне сделала массаж, укол.

Утром проснулся, в землянке никого, все ушли. Я стал собираться, пришел капитан и забрал меня. В этот же день мы прибыли в Токсово, там формировалась 34-я лыжная бригада. У нас было обучение. Как стрелять, ползать, изучали матчасть, немецкое оружие, политическая, строевая подготовка, рукопашная, разминирование.



Какое было питание, условия быта в армии?

В армии во время занятий солдатский паек был заметно больше, чем рабочий, 500 – 600 гр. хлеба. Во время боев хлеба было полно, нам доставались пайки погибших, зато были перебои с горячей пищей, она часто остывала. У старшины всегда была флага с «наркомовскими 100 грамм». Он наливал их по две пробочки для согрева. Но пьянства не было. Когда мы попадали в немецкие землянки, там были вина, но никто не злоупотреблял.

Во время подготовки жили в трехэтажном доме в Сертолово. Во время боев спали под открытым небом. Командир взвода спал с нами в шалаше. Ночные совещания проводились в отдельном шалаше. Информировали нас о положении на фронте комиссары. Мы встречали 1943 год. На лыжах мы пришли из Сертолово в пос. им. Морозова. Были готовы шалаши, горел костер. Политрук, командир роты провели политбеседы, а затем мы спели: «В лесу родилась елочка», разлили по 100 гр., закусили бутербродами с чем-то вроде колбасы

В составе штурмового взвода 2-й роты 2-го батальона 34-й отдельной лыжной бригады я принял первый бой во время операции Искра по прорыву блокады Ленинграда. 13 января нас бросили в бой за первым эшелоном. 3-й батальон пошел на Шлиссельбург, а наш батальон послали на перерез Староладожского канала, чтобы немец не отступал по нему.

А какая немецкая оборона Вам противостояла?

Зимой берег был полит водой, делали проволочные заграждения, минировали. Дополнительно ставили рогатки. Немец много укреплений настроил – ДЗОТы, землянки. Наш взвод был штурмовой, поэтому у нас в отряде было три лестницы, с наконечниками, с крюками и четыре багра.

Берег мы прошли без боя, так как с первой линии обороны врага уже до нас выбили, и он отошёл на вторую линию. Мы пошли по первой траншее, на Марьино. Перед оврагом мы попали в низину. Если вещмешок на плечах, то его срежут пулями. Мы поснимали вещмешки и залегли. Первый день мы ничего не могли сделать. Ночью мы на посту у оврага лежали. Пять человек охраняют, пятеро идут греться в землянку.

На рассвете, чуть-чуть только начало брезжить, мы пошли на овраг. Без артподготовки (артиллерия не могла бить – мы рядом). Зато господствовала наша авиация. Как только немецкий самолет поднялся, то его тут же сбивали. Мы оказались в этом овраге, и началась рукопашная. Кто и где, ничего не понять.

Наши минометчики засекали работу пулеметов, выпускали по одной, то две мины, чтобы немцы их не засекали. Когда поднимались на берег, там лежал младший лейтенант, у которого в вытянутой руке был пистолет ТТ. Старший сержант разжал руку, взял пистолет.

- Прости, лейтенант, он тебе не понадобится, а нам пригодится.

Взял у него две обоймы, а пистолет дал мне.

- Иди сзади нас на два шага и стреляй из пистолета.

Мы пошли с командиром второго отделения в сторону землянки, откуда немцы вели огонь. Он говорит:

- Ты дверь на себя рванешь, и падай, а я туда гранату брошу.

Так и сделали, немного подождали, зашли, никого нет. Полезли мы наверх, я подсадил командира, он мне автомат подает, и тут, рядом с нами грохнул взрыв. Командира ранило, а меня отбросило внутрь этой землянки. Ноги придавило громадным комом земли и бревном. Кое-как вытащил правую ногу, а валенок там остался. Пришлось рукавицу на ногу натянуть и портянкой замотать. Начал штыком делать пробу, где можно проковырять. Услышал, что снег посыпался. Убитый немец сползает, и снег перед ним кучей валится прямо на меня. Я его еле-еле винтовкой оттолкнул, а автомат его, который не заметил, по голове мне ударил, а я был без каски. Пощупал, крови нет.

В одном месте штыком расковырял небольшую дырочку. Вижу: стреляет немецкий пулемет, а человека не видно. Расковырял побольше и увидел, что немцы между двух деревьев приспособились, из пулемёта стреляют. Я выстрелил два раза. Потом зарядил бронебойные патроны. Достал обойму, перезарядил, выстрелил. После третьего выстрела, услышал, что пулемёт замолчал. Значит, я повредил пулемет. Я стал ещё больше делать себе амбразуру. Немец начал стрелять из миномета, они не ротные, а большие, полковые. После моего третьего выстрела труба миномета взорвалась.

Пулеметчик меня заметил и по моей амбразуре дал очередь. Я сразу упал, каску на лицо. А немец две очереди дал и прекратил стрелять. Зато амбразура у меня стала большая, видно много. Я поднялся потихоньку, не видно никого. Вдруг наверху автомат немецкий заработал. Я выглянул за бревно и увидел, что рядом немец, и он меня не видит. Я отомкнул от винтовки штык, винтовку ему к самой голове поднес и выстрелил. А автомат его достал, он свалился практически в щель между бревнами, где я лежал.

Смотрю в свою амбразуру: два немца вышли, из миномёта огонь открыли. Я начал по ним стрелять. Один немец упал. А потом, наверное, и в сам миномёт попал, потому что он взорвался.

А затем я услышал разговор. Это наши ребята вернулись за боеприпасами. Я им кричу:

- Вытащите меня отсюда, я придавлен.

- Сейчас, раненного отнесем и тебя вытащим.

К тому времени придавленную ногу я совсем не чувствовал, сильно замёрзла. Опять услышал русскую речь. А это наш взвод, отсюда позиция лучше стрелять. Они подняли бревно, вытащили меня, ноги растерли, а потом говорят:

- Ты здесь сиди, а мы будем отстреливаться.

А я решил немного расходиться, да не смог и упал. На левую ногу никак не ступить. Лежу и заметил, что под нарами стоит какой-то ящик. В нем пулемет, патроны, за ним еще гранаты. Я позвал старшего сержанта. Наши с этого пулемёта и автоматов стали по немцам палить. Я тоже присоединился, и отстреливались до самого вечера.

И вдруг сверху крик:

- Хэнде хох!

Свои же чуть не пристрелили. Говорят:

- У вас же немецкий пулемёт и автоматы немецкие стреляют. Если бы была граната, то мы бы бросили, не поняв. Вот так чуть свои не убили…

Меня ребята пытались тащить под руки, метров 100-200 протащили, а потом сказали, чтобы полз за ними. Хоть нога и сильно болела, полз, заодно и согрелся. Знал, что отставать нельзя.

К вечеру мы немца из оврага выбили. Пошли дальше, вышли на поляну, никого не было. Впереди были три немецких трёхамбразурных ДЗОТа, а между ними – стена. Ее мы потом уже увидели. Она была устроена следующим образом: в два ряда бревна, а между ними земля. Стена метра полтора толщиной, уже кустарником заросла, маскировка была хорошая. ДЗОТЫ располагались примерно в метрах 50-70 полукольцом стояли, и участок этот немцы держали хорошо.

Уже к утру, то ли мы вновь пошли на штурм, то ли разведчики с той стороны зашли, но ружейный и пулемётный бой сразу стих. А потом друг друга стали через этот забор подсаживать (забор высотой более 1,5 метров, так не перепрыгнуть). Сразу за ним в нескольких метрах был канал. Как оказалось, мы вышли к Староладожскому каналу. Там немцы встретили нас ожесточенным огнем. Именно по этому каналу выводил противник свои войска из Шлиссельбурга. Всеми силами немцы пытались удержать заслон в районе этого коридора. Последние из немецких солдат уезжали на мотоциклах и в санях, запряженных лошадьми.

Поселок №5 мы брали два раза. В первый раз взяли, но через 2 часа нас немец выбил. Второй раз – опять выбил. А на третий силы уже у нас не хватило – некому было воевать. Наши остатки отвели в сторону километра на два и стали вводить пополнение. За это время посёлок №5 уже бы взят другими нашими войсками. Через два дня, набрав людей, мы пошли дальше.

На Староладожском канале мы наткнулись на трупы разведчиков своей бригады. Шесть человек убиты выстрелами в голову и оружие поломано. Видимо их окружили, поймали и расстреляли. Мы прошли около депо в направлении Синявинских высот. Там были сплошные линии обороны, по-моему, 4 линии. Вот там немец устроил нам засаду. Пока мы шли, было тихо, ни выстрела, ни шума. Зашли в небольшой сосняк, и командир роты нам говорит:

- Ребята, что-то тут неладное. Давайте-ка остановимся и оглядимся.

Только мы начали располагаться, начался миномётный обстрел. Сразу шестерых ранило и меня в том числе, в ключицу. Это было 27 января 1943 года. Пришлось нам раненым идти назад. Дошли до осушительной канавы метра в два шириной. Одного солдата послали разведать ситуацию, он бегом возвращается и говорит, что кто-то по этой канаве идёт. Я и помкомвзвода пошли проверить. Слышим, действительно, кто-то идет. Раненый в ногу политрук предложил остановиться и подпустить противника поближе и начать стрелять. А у нас всего два автомата (двух автоматчиков ещё ранило), четыре винтовки и у лейтенанта пистолет. Мы залпом по этой канаве и ударили. Потом уже поняли, что нас хотели окружить. Стали дальше пробираться к своим. Подобрали нас санитары. Всем не уехать, а так я был ранен легко – в плечо, было решено идти мне пешком. Политрук забрал у меня винтовку, а на мои слова, что без оружия я буду считаться дезертиром, сказал:

- Я скажу там, что было!

Направили меня на свет красного огонька. Все поехали в объезд, а я пошел через осушенные поля торфоразработки, чтобы не делать круг. Там перешёл через натянутую проволоку и мне говорят:

- Стой, кто идёт?

Я сказал, что свой.

А мне говорят:

- Какие, к черту, свои? Что ты здесь ходишь? Тут же минное поле!

Оказалось, что я чудом прошел по минному полю и не заметил. Как выяснилось, немец, когда отходил, за собой мины ставил.

Я пошёл дальше по дороге до Марьино по правлению к Неве из полевого госпиталя, где мне сделали перевязку, выписали карту. И никого не было вокруг – я один. Потом меня нагнала машина. Остановилась около меня, и шофёр предложил подвезти:

- Становись на крыло!

Меня стали расспрашивать, из какой части. Я стал рассказывать, что мы отошли.

- Вот я и потерял вас. Куда же вы зашли, связи нет.

- Не знаю, так получилось.

Шофер спрашивает:

- Товарищ генерал, мы едем вправо или влево?

- Давай вправо, тут недалеко. Он дойдет.

Я сказал:

- Простите, товарищ, генерал, что мы так.

- Ничего, ничего. Ты мне хорошие сведения дал.

Судя по всему, это был генерал Симоняк. Я перешел через Неву. Стояли горелые танки. Сестра помогла дойти, я сел в вагон и отправился в госпиталь в Ленинград на 3 месяца, потом была рота для выздоравливающих. Нас отправляли на работы. Несли мы службу в Ленинграде, охраняли мост у Смольного. Ходили по городу, патрулировали.

Оттуда меня направили в 123-ю Ордена Ленина стрелковую дивизию, где зачислили в 495-й артиллерийский полк во второй дивизион, в отделение разведчиков. Учили нас как панораму рисовать, как работать с буссолью, со стереотрубой. После этого нашу дивизию переформировали и послали в Конную Лахту, а оттуда мы уехали в Ольгино. Здесь же в Ольгино 9 июля нам вручили медаль «За оборону Ленинграда».


9 июля 1943 года мы уже были на Невской Дубровке. Там был один стрелковый полк 123-й стрелковой дивизии. Этот полк брал Арбузо, наш второй дивизион его поддерживал. В полку было три дивизиона, в дивизионе шесть батарей. Укомплектованность уже была не полной – по пять-шесть 76-милиметровых орудий, и в одной батарее гаубицы были 122-мм. Первая батарея у самой Невы была закопана. На прямую наводку поставлена – била по первым немецким траншеям. А остальные с закрытой позиции стреляли. Я был артиллерист-разведчик, в мою задачу входило корректировать огонь.

В Невской Дубровке мы были около недели. Сначала осваивались, вели разведку левого берега, наносили ориентиры. После этой пристрелки было назначено наступление на Арбузово. Продвинулись, воевали двое суток, но Арбузво так и не взяли. Танки никак не могли пройти. Мешало болото. У немцев там противотанковые пушки стояли. Они были очень хорошо замаскированы, закопаны в землю. Как только танки появлялись, немцы пушки выкатывали на площадку и били прямой наводкой. Наши назад разворачиваются, а немцы сразу пушки обратно закатывают, и под землю.

Начальник разведки до утра дежурил на нашем наблюдательном пункте. Где-то в пятом часу он мне говорит:

- Ты посмотри, а потом в шесть часов разбуди меня. Если что, стреляй только двумя снарядами, одной пушкой.

Он уснул, а я поднялся в колодец наблюдательного пункта. Сижу, в стереотрубу смотрю, Вижу, появились наши танки. На одном «За Родину!» написано, на другом «Щорс». Я увидел пять танков, а немцы в это время выкатили противотанковую пушку. Наши танки выстраиваются, подготавливаются, а я решил стрельнуть. Связисту говорю:

- Два снаряда по цели №5, огонь! Но вместо второй пушки сказал – «вторая батарея», оговорился. И вторая батарея по два снаряда выпустила. А у нее не одна, а четыре пушки. Они как дали восемь залпов. Немецкие пушки все и разбили.

Ударили полной батареей, а я ведь имел право только два снаряда для успокоения выпустить. Начальник разведки должен сидеть за стереотрубой при наступлении, а я забыл, что как раз сейчас наступление начинается, и начальника разведки не разбудил. Танки как раз выходили на исходную позицию. А связист у нас был новенький, старый связист бы меня поправил, он знал, какую мы можем дать команду.


Только мы выстрелили, сразу началась артподготовка. Совпало по времени. Это началось наступление. Танки пошли с пехотой. А артиллерия должна была поддерживать их. Но не по передовой сразу бить, как мы, а вглубь.

Получилось так, что в это время на наблюдательном пункте нашего дивизиона оказался начальник штаба артполка. У него был и свой наблюдательный пункт, но его прямым попаданием снаряда разрушило, и он пришел к нам. Начальник штаба, когда увидел, что произошло, как разорался:

- Почему батареей стреляли!?

Начальника разведки второго дивизиона младшего лейтенанта Зернова схватил за грудки, трясёт как грушу:

- По какой-то пушке стрелять столькими орудиями!

Начальник штаба полка покипятился, покипятился, а через какое-то время с противоположного берега Невы поступил звонок по телефону от командира батальона, который вел наступление:

- Спасибо за артподготовку! Наши танки пошли! Мы пошли вперёд!

У него от души отлегло. А ведь мог и пристрелить. Он около часа у нас побыл, потом ушёл. Но после этого два раза меня с награды вычёркивал...

Когда мы взяли Арбузово, нас сразу сменили, и другие полки пошли в бой. Наш второй дивизион перебросили к Синявинским высотам. Наблюдательного пункта там не было, мы вместе с пехотой в траншеях находились. Радист и разведчик. К тому времени у нас появились буссоли с перископом, как у стереотрубы. Голову уже не нужно было высовывать. Я смотрел в перископ и корректировал артиллерийский огонь, а радист передаёт на батарею или начальнику штаба дивизиона. Командир дивизиона и начальник штаба дивизиона руководят огнём.

Немец в то время ещё наверху был, на высотах. Оттуда, с горы, хорошо все просматривалось, почти до самой 8-й ГЭС. Нас только поросль скрывала да кустарники. Первую траншею, на подъёме к горе, взяли без нас. Следующая траншея на самой горе. Мы вторую траншею сходу взяли, помогала артиллерия, затем взяли третью.

От роты, что наступала, осталось всего 13 человек. Старшина насобирал всякого оружия: и нашего, и немецких автоматов, разложил все на бруствере и между ними бегал. То с одного стрельнет, то со второго. Так по этой траншее и бегает. Раненых в ноги среди нас было 5 человек. И они тоже с винтовками лежали и стреляли в поднявшихся немцев. На большее сил у нас уже не хватало. Первую контратаку мы отбили, а как вторая началась – вызвали огонь на себя, раненых подхватили, и, как только первые снаряды упали, побежали к своим.

А у меня радист антенну потерял и бросился назад, искать ее. Я ему:

- Куда ты?!

А он все твердит:

- Антенна, антенна!

- Да чёрт с ней.

Но он не слушает, бежит искать ее, ну и я за ним, не брошу же его. Антенну нашли, за куст зацепилась, а тут уже немцы вышли на нас. Через воронку лежала большая сосна, мы под нее залезли и сидим. Немцы сюда уже бегут со всех сторон. А радиостанция у нас передовая телефонная, на приеме пищит постоянно. Тогда я говорю:

- Слушай, ты только на передачу поставь. На приём не переключайся. А по станции в это время нас ищут, кричат: где мы и что с нами.

Мой радист быстро штабному радисту, что на связи был, сказал:

- Ни слова, и не вызывай, иначе нас засекут. Только слушай, что я буду говорить.

Так мы и корректировали своих, делали пристрелку. Я за деревом стоял и смотрел: справа и слева пехота скопилась, значит, будет контратака. Мы по два снаряда выстрелили, потом по рации передали:

- По этим точкам по всем одновременно вести огонь.

Как только первые снаряды разорвались, мы из воронки выскочили и убежали в свои траншеи.

Наступали в районе нынешнего мемориала. Немного ниже его, где родник. К нему я два раза ходил за водой. Только шёл не от Синявино, а от танковой дороги. Там, напротив нас, была дорога железная узкоколейная, а слева грунтовая дорога. В овраге у родника с двух сторон землянки были. Потом уже с одной стороны их немец разбил. Он понимал, что мы за водой ходим. Периодически, через 10-15 минут давал залп. И мы стали ходить на воронку, что под Синявинской горой была. Мы оттуда воду брали и пили.

Танковая дорога – одна единственная дорога была грунтовая в том месте. Немец по ней наши танки пропустил, по-моему, пять или шесть танков. Рядом с грунтовой проходила узкоколейная дорога. По ней на трех вагонетках подвозили снаряды, раненых, снаряжение. Она раньше шла до высот, и там куда-то поворачивала. Вагонетки лёгкие, их руками двигали. Правее узкоколейки у нас был санпункт в землянке. Бойца там перевязывали и вели к узкоколейке. Там на вагонетку, и дальше, оттуда уже на машинах увозят.

Правее нас по болоту были проложены две гати в два бревна. Кое-где шесты стояли. Там были места такие, что если упадёшь – с головой уйдешь в трясину. А если шест стоит – хватаешься, вылезаешь. Гати были в метрах десяти друг от друга. По одной бежали на гору, а по другой – с горы. Иначе не разойдёшься.

Укрепления у немцев были сильные. Было пять траншей, бетонные огневые точки. Два танка в метрах 150-200 от траншей было закопано в капониры по башню. С них немцы тоже стреляли. По всем, кто поднимается, они из танкового пулемёта сразу открывают огонь.

Бетонные точки были, как и деревянные. Сделана узкая амбразура. Ширина сектора обстрела метров по 500. Ширина амбразуры зависела от поля обстрела – с метр или меньше. Они перекрывали друг друга, могли стрелять перекрёстным огнём. Точки стояли в метрах 70-ти друг от друга. Но это были передовые ДОТы, а дальше в траншее ДОТов не было, а сделаны специальные открытые ниши, куда ставили пулемёт. И так по всей траншее. Перед траншеями стояли рогатки из колючей проволоки.

Небом наши самолеты распоряжались. Немец к тому времени свою авиацию уже редко применял. Как только появится противник в небе, так наши истребители сразу вылетают. Они не давали ходу немецким самолетам. Если появится «рама» – самолет-разведчик летает, сразу же вылетают наши истребители и эта «рама» убирается. Танков в этот период не было. Они по болоту не пройдут.

30 или 31 июля 1944 года меня тяжело ранило. Изменилось направление атак и нас с радистом послали в другое место. Мы шли по траншее, в это время неподалеку разорвалась мина, и нас обоих ранило. Я не помню, как меня в землянку принесли. Когда я очнулся, голова была перебинтована, палец перебит, ключица перебита, думаю: где же у меня рука? Ищу ее, а как-то она назад завалилась. Потом санитары ее забинтовали. Три месяца я пролежал в госпитале. Потом месяц был в батальоне для выздоравливающих. Затем меня направили в 47-й артполк, который находился в Токсово. Полк был распределительный, там я работал со списками. А 9 августа 1944 года меня демобилизовали как нестроевика – правая рука не работала. Направили на восстановление промышленности и привезли работать в Невдубстрой. Меня послали в паспортный стол, а когда вербовали людей на 8-ю ГЭС, мы их оформляли, прописывали. Их Ленинград разбирал по специальностям на другие ГЭС и заводы. Рука начала опухать, я начал работать в военизированной охране на 8-й ГЭС. Здесь я и встретил день Победы на посту у насосного отделения. Все выбежали на улицу, кричат:

- День Победы!

Интервью и лит.обработка: Янина Эмилия Ильяйнен


Читайте также

В пехоте никто не верил, что уцелеет. Если ты уже попал в стрелковую роту, то твои шансы выжить равны нулю. Кто был помоложе, тот был готов к смерти за Родину в любую минуту. Нас так воспитали. На передовой меняется твое мироощущение. Ты понимаешь, что уже приговорен к смерти, каждый новый день воспринимаешь как свой последний. От...
Читать дальше

Но видимо мои ответы его не удовлетворили, потому что он ошеломил меня вопросом: «А где противник?» Я опешил: «Как, генерал и не знает, где противник?!» Ясно где - за Доном. Но он не дал мне ответить, разворачивается, показывает на воздушный бой: «Видишь самолёты?» - «Так точно, вижу!» - «Так вот там уже прорвавшиеся танки противника!...
Читать дальше

Я пришел, и даю это направление. Он как на меня налетел! Думаю, сейчас убьет. «Кто мне дал право поехать в военкомат!?» А я ему: «А кто вам дал право меня здесь держать? Есть постановление Совета Министров создать Латышскую дивизию, и я должен быть там, а не здесь!» Он как разошелся: «Под суд пойдешь!» А я: «Не пугайте судом, я уже...
Читать дальше

Открываем огонь по окнам, амбразурам. Под его прикрытием врываемся в подвал здания, соседнего с "домом Гиммлера". По развалинам достигаем улицы Кронпрннцерштрассе, откуда уже были видны Рейхстаг и вся площадь Кенигсплац. Она изрыта траншеями, исковеркана воронками, усеяна остовами сгоревших машин. Из парка Тиргартен...
Читать дальше

Во время пикирования самолетов раздавался вой сирен. На многих моих бойцов это сильно действовало. Помню: перекошенные лица и выпученные глаза. Но я им приказал лежать лицом к земле и ждать моего сигнала к броску. Особенно никак не мог угомониться один татарин, не помню как его звали, он кричал от ужаса. Пришлось ткнуть его...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты