Цоргаев Лиджи-Горя Масандаевич

Опубликовано 05 июня 2013 года

7647 0

Я родился в декабре 1924 года в поселке Адык Яшкульского района. Мой отец был кузнецом. У него была своя небольшая мастерская, в которой он делал кольца, серьги, ножи, удила. Еще он делал курительные трубки. Помнится, я даже у него спрашивал что труднее сделать нож или трубку? Оказывается, трубку труднее сделать. Трубку украшали, делали инкрустацию, а закрепляли инкрустацию тридцатью тремя мелкими, тонкими как кончик иголки, гвоздями, поэтому трубку было тяжелее делать. В поселке у отца был небольшой домик, а рядом с ним стояла калмыцкая кибитка, в которой у него был небольшой кузнечный мех и наковальня.

Мама у меня была домохозяйкой, но она очень рано умерла, мне тогда четыре года было, а сестре моей три. Кроме младшей сестры еще у меня был старший брат и две старшие сестры.

В 1940 году я с отличием окончил 7 классов Яшкульской средней школы. Мне вручили похвальную грамоту и наградили путевкой в Москву. Из нашего района тогда в Москву поехало 30 детей и 2 руководителя, колхоз полностью оплатил нам эту поездку.

В Москву мы ехали через Астрахань. В Астрахани мы подождали дня 3-4, пока определили где нас в Москве поселят, а потом выехали в Москву. По прибытию в Москву нас разместили в Доме натуралиста и мы всю неделю, каждый день, ходили на экскурсии по Москве. Помню, особое впечатление на меня произвело посещение Третьяковской галереи и, особенно, картина «Иван Грозный убивает своего сына». Я не знаю в каком она сейчас состоянии, но тогда казалось, что на картине прямо настоящая кровь.

Еще что запомнилось, в Третьяковке было очень много красивых царских кресел, в которые мы хотели отдохнуть, а оказалось, что садиться в них нельзя, там веревка была натянута. А мы же из сельской местности, городской жизни не знали и никак не могли понять – почему нельзя отдохнуть на таких хороших стульях.

После возвращения из Москвы у меня появилась мечта вырваться из деревенской жизни. Я тогда много читал, по литературе опережал учебный график, читал литературу 8-10 класса, классиков. Любил Пушкина, Чернышевского, Фонвизина, сам хотел стать писателем.

В 1941 году я вернулся в свой колхоз, помогал своему отцу, который был чабаном и тут началась война. Сразу после начала войны очень многих призвали в армию, но моего отца не взяли. Вскоре после начала войны к нам приехал заместитель председателя районного совета. Тогда в сельсовете некому было работать, сельская местность, образованных мало, к тому же многих призвали в армию. Председателем сельсовета был неграмотный дед, кроме того у нас еще был директор МТС, они на броне были. Я помогал главному бухгалтеру МТС Лиджи Кардиеву. Он меня проинструктировал как надо оформлять приходящие деньги, как получать деньги из банка, а потом парторг поручил мне еще одну задачу – собирать налоги, тогда был введен военный налог, для колхозника, кажется, 500 рублей с человека.

Потом к нам в колхоз приехал секретарь райкома комсомола. У нас в колхозе было очень много комсомольцев, а секретарь нашей первичной комсомольской ячейки был призван в армию и секретарь райкома сказал, что нам необходимо восстановить нашу первичную комсомольскую организацию. Собрали комсомольское собрание комсомольское и заместитель председателя райисполкома сразу зачитал приказ, который гласил, что Цоргаеву вменяются обязанности секретаря первичной комсомольской организации. Но за это мне ничего не платили, это была моя общественная нагрузка.

Так я проработал до 1942 года, а потом немцы к Калмыкии, нам позвонили из райисполкома и сказали, чтобы мы эвакуировались. У нас в сельсовете был сейф, в который я и председатель сельсовета погрузили имущество сельсовета, комсомольской организации, после чего председатель и участковый вывезли его километров за 20 от поселка и там закопали. Вернувшись, председатель сказал, что потом сейф найдем, но так и не нашли.

После того как сейф спрятали мы погрузились на быков, 3-4 человека, и отправились в сторону Астрахани. Другие люди в это время эвакуировали скот.

Во время одного из привалов нас начал штурмовать какой-то самолет, видимо рядом отару гнали, и летчик пытался воспрепятствовать эвакуации скота. Наши быки разбежались, но, к счастью, мимо проходила какая-то машина, которая нас подобрала. Поехали на машине, и тут слышим стрельбу сзади. Мы из машины выскочили и начали прятаться, а в степи спрятаться сложно. Только успели спрятаться – бух, и наша машина разлетается. Оказывается, сзади шла немецкая легкая бронемашина, которая нас и обстреляла. Нас немцы, к счастью, не заметили.

Вскоре стемнело и мы втроем продолжили путь. Дошли до Хулхуты, где встретили председателя райисполкома, Андрея Коломейцева. Он мне и говорит: «Лиджи, дело серьезное. Ты поезжай домой, тебе здесь делать нечего. Там встретимся». Я говорю: «Я не один. Со мной здесь два товарища». Андрей сказал, чтобы и они тоже домой возвращались.

Раз председатель райисполкома говорит – надо выполнять. Мы опять втроем собрались, и отправились домой, на этот раз пешком. Добрались до Адыка и пришли к моему отцу. Он никуда не эвакуировался, был чабаном отары бракованной скотины, которую нельзя было гнать. Мы, втроем, стали помогать отцу пасти эту отару. А с Андреем Коломейцем мы так и не встретились. Он командиром партизанского отряда был и приезжал в район Адыка, но в сам Адык не заходил, прятались в степи. Они видели нашу отару, мы в Адык заезжали, поили там отару, а потом откочевывали на хорошую траву, но не знал кто чабан и не рискнул к нам подойти. В Адык он послал главного бухгалтера МТС Корней Лиджи, тот домой приехал, но, видимо, не смог подать сигнал партизанам. Партизаны, видимо устали, в степи же жарко, да и прятаться трудно, и они ушли в Харцклю.

Какое-то время они скрывались в Харцклю, но их кто-то предал, сообщил немцам в Яшкуль, у нас-то, в Адаке, немцев не было, только староста был, но он ничего сообщить не мог. Немцы окружили отряд. Партизаны заняли оборону, отбивались, пока у них были патроны. Андрей и секретарь парторганизации Боктаев заскочили в землянку, а туда попала граната, и они оба погибли. Потом, в 1943 году, из Яшкуля, через Адык, проезжала комиссия, с которой поехал и я. Мы нашли Коломейцева и Боктаева, которых перезахоронили в Яшкуле. Большинство партизан, после того как у них кончились патроны, попали в плен и немцы их потом расстреляли.

Потом у нас еще один случай был. Когда мы первый раз из степи в в Адык приехали, нам же переодеться надо было, помыться, и тут по поселку прошел слух, что немцы привезли 5-6 девушек и держат их в школе. Мне любопытно стало, я побежал к школе. Там окно разбито было, я посмотрел – сидят наши девушки, калмычки. Они в степи на посту ВНОС были, немцы их поймали, привезли в Адык, в школе заперли, а сами поехали другие посты снимать. Я посмотрел на них, но боюсь, могут же решить, что я с партизанами связь поддерживаю и меня забрать. Пошел домой, взял лепешку, по дороге налил бутылку воды. Вернулся к школе, посмотрел по сторонам – никого нет, передал им через окно лепешку и воду и ушел, страшно было там долго находиться. Потом немцы вернулись и отвезли их в Яшкуль. Я вот сейчас думаю – какая же у них судьба была? Не должны были их расстрелять, они же военнослужащие.

Потом, в 1943 году, немцев прогнали и мы восстановили колхоз. Я снова стал секретарем первичной комсомольской организации и налоговым инспектором. Кроме того, я работал в военкомате, поэтому меня до июля не призывали, меня Малахов, военный комиссар, не отпускал. Мы с Малаховым проводили занятия с военнообязанными, их мало тогда в районе осталось, но были. У нас была 110 часовая программа, по которой мы изучали винтовку, гранаты, пулемет. А потом Малахов погиб. В районе Яшкуля минометы испытывали, и два взорвались. После смерти Малахова, 1 июля, меня призвали в армию.

Я попал в Саратовский учебный гарнизон, где из нас готовили младших командиров, сержантов. Дней через 10 нас всех посадили в эшелон и отправили в сторону Орла. Пока мы ехали к Орлу, мы продолжали изучать винтовку, ручной пулемет Дегтярева, автомат ППШ, гранаты, немного маршировали.

В конце июля 1943 года мы прибыли под Орел и влились в состав 380-й стрелковой дивизии 50-й армии. Я попал в 1260-й стрелковый полк. Не смотря на то, что нам еще не было присвоено звание сержантов, нас все равно назначили командирами отделений, а меня, потому что я был молодой и шустрый, взял к себе связным командир взвода, лейтенант Грищенко.

 

Числа 25-26 июля наша 380-я дивизия была выведена из второго эшелона на передовую. Заняли окопы, причем мы с лейтенантом Грищенко выкопали себе одиночные окопы. Он мне сказал: «В траншеи не надо лезть. Мы с тобой отдельно два одиночных окопа выроем». Вырыли, соединили между собой, лежим, грызем сухари. Так несколько дней прождали, а потом, числа наверное 5 августа, вдруг слышим немецкий говор и лязг. Смотрим, немецкие танки на нас идут и стреляют. Причем, так стреляют, голову поднять нельзя. Танков не сосчитать было, штук 50-60, и они прямо на нас шли. Но наши окопчики они миновали, подошли к траншеям и начали их утюжить. Окопы отутюжили и ушли. Ну все, думаю, кроме нас живых никого не осталось. Лежу в окопе. Потом немного из окопа высунулся, ничего не вижу, слышу только стоны раненых. К вечеру слышу шум мотоциклетных двигателей и немецкий говор. Смотрю, метрах в 300-400 от нас немцы на мотоциклах и на нас идут. В коляске мотоцикла пулеметчик сидит, а у нас почти никого нет, некому их встретить.

И тут с нашей стороны раздался выстрел. Я-то думал, что всех передавили, а оказывается – невозможно всех передавить. Танки просто прорвались и ушли вперед, а мы-то остались. Кстати, уже после взятия Орла мы узнали, что танки обратно наши артиллеристы не пропустили. Мы открыли огонь, у немцев началась суматоха и они разбежались. У нас раненных много, а тут команда: «Стройся!» Нам раненых подбирать некогда, нам воевать надо. У нас от полка несколько сот человек осталось, но командиры есть и мы пошли дальше, на Орел. Мы собрались несколько сот человек, но командиры есть и дальше мы пошли в Орел. Поднялись и другие, 1264 и 1264, полки нашей дивизии. Наша дивизия наступала на Орел с востока, а с запада, охватывая немцев кольцом, наступали танкисты.

Наступаем, бьем немцев, они бегут. Тут видим, что-то горит. Солдаты кричат: «Хлеб горит!». Мы подбегаем, а мы голодные. Оказывается, немцы, чтобы нас не кормить, они хлеб сверху бензином облили и подожгли. Мы огонь быстро потушили, хлебом вещмешки набили. Какой у них хороший хлеб – серый, немецкая обертка очень долго хлеб сохраняет. Но нам же воевать надо, а хлеб на ходу можно есть. Немцы опять успели сесть на свои машины, и уехать, а мы же пешком, не поспеваем за ними, но убито было очень много немцев.

Идем по Орлу дальше, тут кричат: «Консервы горят!» Мы забегаем, немцы по нам стреляют, а солдаты консервы тушат. Но нам вещмешки развязывать некогда, нам же воевать надо, кто сколько смог консервы взяли и дальше пошли. Потом уже, когда Орел освободили, на привале, мы отпраздновали. Консервы такие хорошие были, их можно было сразу вскрыть. Отпраздновали, а потом нас построили и объявили, что нашей 380-й дивизии присвоено почетное наименование Орловская. За освобождение Орла наградили командиров и солдат, я был награжден медалью За Отвагу.

Пошли дальше и в одном из боев на территории Орловской области меня контузило. Снаряд, видимо, рядом взорвался. Большая куча сухой земли мне плечо забило, но меня быстро забрали в санчасть. Я две недели там пробыл, там мне один врач предлагал остаться, говорил, что им санитар нужен, но я отказался. Говорю: «Меня командир ждет, мне воевать надо». Тем более, у меня финка командира была, красивая такая. У командира наган был, и финка мешала, он мне и сказал: «Давай ты поносишь». Так что я выписался и поехал догонять свою часть, только, когда я ее догнал мой командир, лейтенант Грищенко, погиб.

Ну что поделаешь? Мне дальше воевать надо. Стал я простым автоматчиком. Мы в это время шли через Брянские леса и там меня немного задело. Я дня 2-3 в санчасть походил, оклемался, и дальше воевать.

Я примкнул к разведчикам. Определенно мне никто не сказал, что я буду разведчиком, командир разведчиков на меня внимание не обращал. Группа, в которую я ходил, вела наблюдение за передним краем. А когда другая группа шла за языком, мы обеспечивали ей охрану – провожали, встречали, если их преследовали – отсекали огнем.

Спустя некоторое время я тоже стал ходить за языками. Наша дивизия дошла до Белоруссии, Пропойский район, Могилевской области. Там есть такая небольшая речка, но очень болотистая. Мы ее форсировали, а там у немцев был сильный укрепленный узел. 28 октября мы пошли в наступление, хотели сбить немцев, а они давай на нас из пулемета поливать. Потом артиллерия ударила. Очень много убитых и раненых было, ну и меня осколок достал, разбил правую голень, перебил кость. Я успел рану солдатским ремнем перетянуть, мне палку нашли, а ночью увезли. Меня всю ночь на лошадях везли, а у меня кровь идет. Утром 29 октября, меня кое-как довезли до полевого хирургического госпиталя, и там мне сразу отрезали ногу, даже никаких разговоров не было, я кровью истекал.

Потом меня отвезли в какое-то село, где разместили в крестьянских домах. Там нас немного продержали, пока формировали санитарный состав, в который погрузили всех безруких и безногих, и повезли на восток. Везли несколько дней. Провезли через Москву и повезли дальше, в Иркутск, туда всех без рук и без ног везли, которые без надежду на возвращение.

До мая 1944 года я находился в госпитале. Там мне еще раз ногу подрезали, у меня кожа отходила, так что еще ногу подрезали и зашили, сделали культню для протеза, потом сделали протез. Меня хорошо подлечили.

Перед выпиской у меня спрашивали, куда я поеду? Я говорю: «Поеду в Калмыкию. Через Астрахань железной дорогой, а там грунтовая 250-300 километров». «Хорошо. Иди отдыхай». Я же ничего не знал – писем не приходило, о том, что калмыков выселили нам никто не сообщал.

Пришло время выписки, я выписался, а мне так ничего и не говорят. Выписали мне паек до Астрахани, продуктовые талоны, на месяц наверное, я на каждой станции должен был ходить на пункт питания, получать продукты, в этом отношении у нас было очень хорошо налажено. Поехал из Иркутска в Астрахань. Со мной еще калмыки с Дальнего Востока ехали, молодые ребята. Они в армии служили и у них пункт назначения, кажется, Новосибирск был.

Доехал я до Омска и там встретил одного калмыка, он на железной дороги работал. Говорю ему: «Я домой еду». А он говорит: «Дома-то твоего нет. Нас всех выселили. Так что, если кто еще с тобой из калмыков есть – сообщи всем, что назад ехать не надо. Лучше оставайся на какой-нибудь крупной станции и поищи своих». А у меня 2 костыля и вещмешок… Протез-то мне хороший сделали, но я к нему еще не привык, плохо ходил. Мне надо было в госпитале остаться, пока привыкну к протезу, но я думал дома научусь.

В Омске при вокзале комендатура была. Я пошел туда, говорю так мол и так, вот слышал такое. Комендант говорит: «Я знаю. Не рекомендую назад ехать. Все равно вернуть. Лучше езжай назад, поищи своих». Я спрашиваю: «А куда ехать?» «В Новосибирск. Там вашими делами занимаются».

Ну что мне делать, назад так назад. Опять в вагон сел и поехал. Еда у меня была, когда пить хотел, просил кого-нибудь с котелком сходить за водой, там на каждой станции пункт выдачи кипятка был. Сейчас вспоминаю – хорошие продукты тогда были. Прессованный полуфабрикат, есть пшеничная каша, есть гречневая, есть горох прессованный. В кипяток бросил – и готовая каша, подсоленная, с небольшой заправкой жира.

Добрался до Новосибирска, пошел на пункт питания, где раненых солдат кормили, опять талон. У меня их много, на сухой паек одни, на горячую пищу другие. Дали мне большую чашку, мясное блюдо, сало, еще что-то. Покушал, отдохнул, думаю куда мне идти? Пошел в комендатуру. Там генерал сидит, усадил меня, говорит: «Вас, может, и переселил, но все права за вами сохраняются. Только вместо вашей степи будете в нашей тайге жить». Я говорю: «У меня отец, сестра, как бы узнать где они?» Он кого-то вызвал, сказал, чтобы по списку проверили. Через час мне принесли данные, сказали, что они в Болотнинском районе, это 130 километров от Новосибирска.

 

Я туда приехал, у меня уже есть предписание куда пойти. Пришел в НКВД, а там комендатура спецпоселений. Там у меня документы взяли, посмотрели, сказали, что мои родственники в таком-то районе. Сейчас мы узнаем, может кто туда едет, чтобы меня на попутку посадить. Они куда-то позвонили, сказали: «Сейчас бухгалтер оттуда приехал, скоро он обратно поедет». Через час за мной приехали и посадили на машину.

Приехал к отцу, он как и дома скот пас. Какое-то время посидел дома, а потом меня учетчиком взяли. Года 2-3 проработал учетчиком, а потом переехал в птицеводческий совхоз, женился. Жена работала птичницей, индюков выращивала, а я дома сидел. Потом в совхозе был шахматный турнир, а я в госпитале научился в шахматы играть. На турнире я занял первое место, председатель рабочего комитета мне шахматы подарил, там внутри написано было: «Цоргаеву за первое место», – и еще мне за первое место 70 рублей выдали.

Потом меня позвали в контору, говорят: «Учетчик нужен», – они уже поняли, что я умею считать. Сижу яйца считаю, скучно, спать хочется. Надоело мне это, такая скучная работа, другого хочется. А у меня был друг, Золотухин. Он на шахматном турнире второе место занял, а работал шофером. Он говорит: «Иди к нам. У нас авторемонтная мастерская, будешь выписывать наряды и склад вести. Я договорюсь с главным механиком». Действительно, договорился и я пошел туда работать. Склад там небольшой был, шофера все свои. Главный механик что надо шоферам выдает, а в конце месяца мы с ним отчет делали. Еще я наряды двум кузнецам выписывал, кузнецами у нас сосланные немцы работали, вообще, в Новосибирской области много немцев было. Еще токарь у нас был, он оклад получал или что-то другое. Зарплата у меня 450 рублей и еще мне 250 рублей как инвалиду войны платили. Деньги, конечно, небольшие, но жизнь тогда улучшалась, продукты были дешевые, так что на еду хватало, хотя, конечно, хороших вещей было не купить.

В 1957 году я вернулся в Адык. Сначала работал завскладом запчастей. Еще у нас МТС была, которая местные колхозы и совхозы обслуживала. Однажды, у них диспетчерша заболела и они меня позвали, чтобы я путевки водителям выписывал. Расценки есть, расстояние известно. Водитель потом путевку сдает, а я подсчитываю.

Так я работал на складе, мне около гаражей дали комнату, тогда же вся республика с колес строилась. Какое-то время там проработал, а потом стал обижаться на зарплату – у меня же семья растет, дети пошли, меня пять детей было, но младшая дочь умерла. Я говорю: «Дайте мне заработать!»

А на МТС часто трактористы приезжали, трактора ломались, и они мне предложили: «Что ты сидишь на складе? Поезжай в бригаду учетчиком, хоть заработаешь». Я согласился. Тогда сено еще косили, трава по пояс была, сейчас-то, видимо, скота много и траву притоптали. Моя задача в чем состояла – трактор соломку наматывает, а я круг считаю – 4 метря 75 сантиметров – один круг. Прогоны посчитал, отчет составил. А там бригадиру определенный процент начисляется. Составляю акт, кому сколько начислить. Представитель Ставропольского края, который участком руководил, подписывает, бригадир подписывает.

Четыре года я проработал в поле, а потом главный бухгалтер, Федор Иванович, он мне говорит: «Что ты будешь прыгать, хватит тебе», – и пригласил меня кассиром в контору. Правда, он меня оформил радистом, но работал я кассиром. До 1964 года я проработал кассиром, а потом вышел на пенсию.

Там как получилось, я каждый год ездил на комиссию, подтверждал инвалидность. А в 1964 году приехал на комиссию и районный хирург говорит: «Что вы его каждый год таскаете? Что у него вырастит?» И мне дали пожизненную инвалидность, после чего я на пенсию вышел.

- Спасибо, Лиджи-Горя Масандаевич, еще несколько вопросов. Вас у отца пятеро детей было, как ему удавалось кормить всех пятерых? Не голодали?

- Голодали мы в 1933 году, тогда все голодали. А потом мы уже не голодали. Отец в колхозе работал, там чуть-чуть подкармливали, но, в основном, нас выручал домашний скот.

- Вы говорите, после оккупации немцы назначили в Адыке своего старосту. Кем он был?

- После лагеря человек. Он потом с немцами убежал. После войны я его видел, в 50-60 годах. Его после войны нашли, и осудили, но когда я его встретил, он уже освободился.

- К местному населению он как относился? Никого не расстреливал?

- Нет, такого я не помню, у нас такого не было. Наверное, потому что у нас и немцев-то не было.

Иногда только немцы к нам из Яшкуля приезжали, брали несколько овец из нашей отары. Но они даже не знали как овец выбрать, поэтому староста посылал с ними своего человек, он несколько овец, штук 5-6 отбирал, немцы их в машину грузили и уезжали.

- Кроме старосты еще кто-нибудь из немецкой администрации был? Полицаи?

- Были, наверное, человек 5-6. Но они себя не афишировали, никто их не видел.

- Вы рассказывали про партизан. А где они у вас в степи скрывались?

- У нас там сухая речка была, там они и скрывались. Но им очень трудно было, поэтому их быстро и уничтожили.

- У вас в полку много калмыков было?

- Из Саратовского гарнизона нас 60 человек вывезли.

- Как на фронте было организовано питание?

- Плохо. Чтобы нас накормить ей надо пробраться, чтобы ее немцы не заметили. Ели только ночью. В обороне, конечно, легче, а когда в наступлении – кухня отстает, а нам вперед надо. В вещмешке у нас сухари были, несколько кусков сахара, но не каждый раз.

 

- В баню на фронте водили?

- Редко, когда затишье

- Вши были?

- Нет. У меня в этом отношении все чисто было. Но были солдаты, которые нас начали служить, они рассказывали, что в 1941 со вшами было очень тяжело. А в 1943 году, особенно после Курской дуги, когда мы начали теснить немцев, там лучше было.

- Проблем по национальному вопросу не было?

- Нет. Мы очень дружны были, мы же вместе воюем.

Правда, был один случай, еще до взятия Орла, у нас отделение казахов было. Они между собой болтают, ничего не понятно, а потом один такой высокий, здоровый, он ко мне подошел и говорит: «Мы, казахи, когда-то семь-восемь тысяч калмыков убили». Это давно было, тогда калмыки обратно в Китай поехали, а по пути напали казахи, и часть калмыков убили. Вот он эту историю и рассказывает. А я ему говорю: «Зачем ты мне это на фронте сказал? Получается мы враги? Я тебя должен убивать, или ты меня. Но мы же скоро воевать будем, у нас же враги другие». Он промолчал и ушел.

- Со СМЕРШем на фронте сталкивались?

- Да. Вот как раз после этого разговора с казахами меня в СМЕРШ вызвали и начальник СМЕРШа, Суворов, говорит мне: «Ты молодой, перспективный. У вас там казахи есть и я хотел бы знать, что у них на уме». Я говорю: «Они между собой что-то говорят, а что я не знаю. У нас языки разные – я монголоязычный, а они джунгары, у них свой, тюркский, язык. Я его не понимаю». Меня отпустили, а потом казахов куда-то перевели.

- К немцам какое отношение было?

- Я всегда думал так – надо их как можно больше убить, ведь они меня тоже могут убить. В 70 годах меня как-то спрашивали: «Как можно убить живого человека?» А я отвечал: «Я его старался убить, чтобы он меня не убил».

- Как относились к пленным?

- Пленных нельзя убивать. В плену он уже беспомощный.

- На спецпоселении как жилось?

- Трудно. В колхозах очень мало давали, грамм 250-300 хлеба. Мне, как инвалиду войны, был положен паек, так что мне 500 грамм хлеба давали, а другим по 300.

- За медаль выплаты были?

- Нет, об этом даже и разговора не было.

- Спасибо, Лиджи-Горя Масандаевич.

Интервью: А. Пекарш
Лит.обработка:Н. Аничкин


Читайте также

В пехоте никто не верил, что уцелеет. Если ты уже попал в стрелковую роту, то твои шансы выжить равны нулю. Кто был помоложе, тот был готов к смерти за Родину в любую минуту. Нас так воспитали. На передовой меняется твое мироощущение. Ты понимаешь, что уже приговорен к смерти, каждый новый день воспринимаешь как свой последний. От...
Читать дальше

Утром всех разбудил крик какого-то солдата: «Немцы!». Две атаки мы отбили, а в третью немцы пустили 4 танка. А у нас ничего против них нет! Им не составило никакого труда ворваться на наши позиции, и устроить там кровавое месиво… Я с двумя бойцами-башкирами успел спрыгнуть в снежную яму у стенки сарая, которую выдуло ветром. Мы...
Читать дальше

Однажды вызывает меня командир батальона Бабичев и говорит: "Собирайся, поедешь на 4-месячные курсы по подготовке младших командиров". Я собрался и ушёл в штаб дивизии, который находился не так далеко в другой деревне. Пока у меня взяли документы, я находился во дворе. Вдруг вижу нашего ездового Малахова - он зачем-то...
Читать дальше

В атаку пошли, я бегу, на ходу стреляю, а мне навстречу бежит солдатик и во всю орет "Мама". Его оказывается зацепило осколками или пулей по щеке, орет неприятно, бежит обратно. Я побежал вперед - закон такой. Добежал я до большака, а все то ли к земле прижались, то ли никого вообще не осталось, меня это смущало. Ни справа, ни...
Читать дальше

Наш батальон был 764 человека. Вот примерно до этого места, здесь на карте группа островов - Эси-саари, Питкя-саари, Ласи-саари. Так вот на этих островах мы людей и потеряли. В этом месте нам пришлось столкнуться с частью шведского добровольческого корпуса. Вот тут-то нам и досталось. Мы в основном штурмовали эти острова ночью, и...
Читать дальше

Я подотстал, и когда сбегал вниз, то увидел, что спиной ко мне стоит немецкий офицер, а шагах в двадцати от него находятся немецкие солдаты, стоящие в какой-то нерешительности. Что оставалось делать? В правой руке у меня был наган, я выстрелил в офицера. Он упал. Несколько секунд я бежал, поднимаясь из оврага. По мне был открыт...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты