Шарапов-Антонов Юрий Павлович

Опубликовано 13 июля 2006 года

24443 0

1920 года рождения, ветеран Великой Отечественной войны. Прошел войну в звании от рядового до старшин. Умер в марте 2005 года.


1. Если считаете возможным, укажите свои биографические данные (фамилия, имя, отчество, год и место рождения).

Шарапов Юрий Павлович. Родился 2 августа 1920 года в городе Ташкенте.

2. Участником какой войны вы являетесь?

Участник Великой Отечественной войны.

3. Кем вы были до войны? (Укажите профессию.)

До войны, с 1937 по 1941 год был студентом Исторического факультета ИФЛИ - Московского института истории, философии, литературы имени Чернышевского.

4. В каком возрасте вы попали на войну? Каким образом (по призыву, добровольно, другим путем, каким именно)?

На войну я попал в возрасте 21 года (в августе 1941-го мне исполнилось), по призыву Лоухского военкомата Карело-Финской АССР, где находился с сентября по декабрь 1941 года на оборонных работах - тоже по мобилизации.

5. Где и как застало вас известие о войне? Какие чувства вызвало?

Известие о войне застало меня, естественно, в институте. Какие это чувства вызвало? Тут необходимо сказать вот о чем. У нас на философском факультете работал на полставки Георгий Федорович Александров - будущий академик философии. С сорокового по сорок седьмой год, если не ошибаюсь, он был начальником Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), а до этого был на философском факультете - с 1931 года, с начала существова-ния института. Закончил его, защитился и преподавал, был заведующим философским отде-лением, кафедрой истории философии и так далее. В общем, он был таким подрастающим молодым видным философом. Так вот, поскольку с 1940 года он стал заведовать отделом ЦК, то у нас остался на полставки (это я, поскольку писал историю ИФЛИ, проследил по архиву), и в институте бывал.У него сохранились старые связи, особенно, естественно, с философским факультетом, с профессорами, аспирантами, старшекурсниками. И вот вскоре после 5 мая 1941 года, где-то в середине мая, он откровенно рассказывал в аудитории, естественно, неофициально, а так вот просто, когда курят или собираются поговорить, - о выступлении Сталина 5 мая перед выпускниками военных академий, на котором Сталин прямо сказал, обращаясь к залу, что вот "вам, выпускникам академий Вооруженных Сил СССР, предстоит сломать гитлеровскую военную машину". Ну, я опускаю разговор о том, что Сталин, конечно, оказался, мягко выражаясь, в положении странном, потому что сначала он уничтожил верхушку Красной Армии в 1937-1938 году, а теперь перед ним сидели капитаны и майоры, и им предстояло командовать не батальонами, не полками, а дивизиями, армиями, корпусами, что было, в общем, для многих просто не под силу... Так вот, Георгий Федорович рассказывал откровенно об этой встрече. Выступление Сталина было довольно большим, до часа. В печати была только строчка, - что состоялось такое совещание, на нем выступил И.В.Сталин - и всё. Мы и так понимали, что война на носу, а из этого сделали вывод, что она уже совсем рядом, как говорится, вот-вот начнется... Поэтому неожиданным в пол-ном смысле слова это не было.

В воскресенье 22 июня мы сидели за конспектами. 26-го июня у нас был очередной, последний экзамен - по древне-русской литературе. Мы его сдавали на четвертый день вой-ны, а 22-го, естественно, готовились к нему. Собрались в библиотеку, и в это время высту-пил Молотов и объявил о войне. Конечно, как всякое известие о таком событии, оно пора-зило, вызвало массу разговоров... Какие чувства оно у нас вызвало? Конечно, было понятно, что надо идти воевать.

Тут надо сказать, что у нас в институте было очень хорошо поставлено военное дело. Начальником кафедры военного дела был майор Фокин Михаил Тимофеевич, он имел орден Красного Знамени за борьбу с басмачами в конце 20-х - начале 30-х годов в Средней Азии. Это был очень интересный человек, грамотный военный и вообще грамотный. И нас хоро-шо готовили. По физкультуре, по военному делу... Мы изучали топографию, ходили по ази-муту, изучали мелкокалиберную винтовку. А потом летом 1939 года, по окончании военного дела (оно продолжалось два курса - первый и второй), после второго курса я вызвался вме-сте с другими товарищами поехать на стрельбище динамовское, за Мытищами, и там мы научились стрелять из боевой винтовки, снайперской винтовки и получили значки "Воро-шиловский стрелок" 2-й ступени. Тогда это была очень большая редкость. Первую трудно было получить, а вторую мы получили. Поэтому, с точки зрения такой подготовки, война не была для нас неожиданной. С одной стороны, конечно, это было внезапно, это было неожи-данно, но с другой стороны, мы были в общем-то всей обстановкой подготовлены к этой войне.

6. Сколько времени вы воевали? В каких войсках (формированиях)? В каком звании? В какой должности?

Сколько времени я воевал? 5 декабря нас призвали, до начала января 1942 года я был в запасном полку в Кандалакше, а потом нас бросили на южную оконечность Карельского фронта, где финны в это время прорвали фронт в очередной раз, и надо было затыкать эту дыру. То есть воевал с января 1942 года по сентябрь 1944-го, когда Финляндия была вой-сками нашего фронта выведена из войны как союзник гитлеровской Германии.

Все это время я был в одной и той же дивизии - 289-й стрелковой дивизии Карельского фронта, в 32-й армии. Некоторое время я находился в армейской газете 32-й армии "Боевой путь", которая размещалась в городе Сегеже, но это уже были далекие армейские тылы.

Со званием было тяжело. Дело в том, что отец у меня был арестован в 1937 году, по-этому, несмотря на то, что я вступил в апреле в кандидаты партии, а в октябре получил партийный билет и стал членом партии, - конечно, ни дивизионное, ни, тем более, армейское начальство, более бдительное, которое, естественно, меня меньше знало, они мне звания никакого не присваивали. Пока в 1943 году мой старый приятель капитан Леонид Шестаков, а он был заместителем начальника политотдела по комсомолу, не назначил меня комсоргом батальона. Это была офицерская должность. И он подсунул на меня представление тогдашнему комдиву генералу Томмола (тот был финн или карел по национальности, что в общем-то одно и то же) - и мне сразу присвоили звание старшины. Больше Шестаков ничего не мог сделать.

Что касается должностей, то их я переменил довольно много. В начале января 1942 го-да я попал в пулеметную роту 1046 полка, где провоевал до апреля. Боевые действия длились непосредственно с января до начала марта, пока не начало потихоньку развозить доро-ги. Весной даже на севере потеплело, а пока был снег - там шли бои. Воевал я пулеметчи-ком. Конечно, сказалась подготовка, которая была у нас на военной кафедре. Достаточно сказать, что когда я прибыл в Масельскую, солдатская молва где-то уже пронюхала, что я студент, закончил четыре курса, - ученый, значит... И в один из вечеров, - это еще до начала боевых действий, в самом начале января 1942-го года, - мне сказали: "Ну, а что ты, мол, умеешь делать?" Тогда я попросил: "Давайте сюда замок от пулемета "Максим", завязывайте мне глаза", - и с завязанными глазами его разобрал и собрал. Больше вопросов ко мне, есте-ственно, не было. Если человек с завязаннымиглазаи разбирает и собирает замок от пуле-мета, значит, он знает это дело наощупь.

Потом я был корреспондентом дивизионной газеты "На разгром врага", 289 дивизии. Был политруком роты, несмотря на то, что звания у меня не было, - я был красноармейцем обыкновенным, рядовым. Год был комсоргом батальона. Потом полгода был в Сегеже, кор-респондентом армейской газеты, и, естественно, ездил на фронт, на передовую. Потом снова вернулся в дивизионную газету. В 1944 году, накануне наступления, несколько месяцев был в разведке дивизионной. Затем оттуда ушел в роту противотанковых ружей, в качестве ко-мандира расчета встретил первые дни наступления. А потом снова меня призвали в газету, потому что там сложилось сложное положение. В газете остались только редактор, капитан Малыгин, и ответственный секретарь, лейтенант Поляков. Он был старше меня, 1903 года рождения, но мы с ним, несмотря на это обстоятельство, подружились. Редактор есть редак-тор, а Полякову в 1944 году был уже 41 год, то есть как-то не с руки ему было мотаться по частям, - вот меня и позвали. И дело это наладилось. Я ходил с передовыми частями, воз-вращался, писал материалы и снова уходил. И газета стала выходить, как ей положено, каж-дую неделю. А то вообще уже дошло до политотдела - наступление идет, а газета не выхо-дит, - ЧП типичное...

7. В какого рода операциях участвовали? Боевые задания какого характера вам приходилось выполнять?

В каких операциях участвовал? Январь, февраль, март, будучи пулеметчиком, участво-вал непосредственно в боевых операциях. Затем в разведке, в начале 1944 года, был коман-диром группы прикрытия, пока наши лазили в чужие окопы... Затем в начале наступления, с 22 июня 1944 года, когда мы финнов догоняли - они ночью неожиданно ушли. Когда мы их догнали, завязались бои, которые продолжались до августа, месяца полтора... Наше проти-вотанковое ружье поставили на прикрытие КП дивизии. (Командир дивизии был уже новый, генерал-майор Николай Антонович Чернуха. До войны он был полковником, командиром какого-то большого погрансоединения.) И вот мы соорудили из берез такую треногу высо-кую, ну, и стреляли с нее из пулемета. Самолет один сбили. Ну и, как всегда бывает в таких случаях на войне, все вокруг, конечно, говорили, что это они сбили. Так или иначе, но стрельба по нему велась, и он упал на финской территории в озеро. Мы это даже видели. Один из нас залез на дерево и посмотрел, как он плюхнулся в воду. Ну, плюхнулся - и лад-но...

8. Ваше отношение к войне на разных ее этапах. С какими чувствами шли на войну? С какими возвращались? Была ли вера в победу, в правоту своего дела? Как влияли на на-строение людей победы и поражения?

С какими чувствами шли на войну? С такими, с какими большинство советских людей. Как говорится, наше дело правое, надо побеждать... С какими возвращались? Многое, ко-нечно, пришлось переосмыслить, со многим столкнуться... Я был, повторяю, солдатом, ря-довым красноармейцем. Соответственно был обмундирован. И вот я как корреспондент ди-визионной газеты прихожу к командиру полка... А мы в обороне стояли, непосредственно боевые действия вели только снайперы, разведчики, отчасти пулеметчики, а КП полка, есте-ственно, находилось не на самой передовой, а в некотором отдалении. И были случаи, три или четыре случая, когда меня просто выгоняли из штабных землянок: подумаешь, пришел какой-то солдат... "Пошел вон!". Ну, вон так вон. Моё дело отметиться, а потом я отправ-лялся в полк. В конце концов, в дивизии три полка и куча еще всяких других служб... Осо-бенно часто я ходил в свой 1046-й полк, где у меня была масса знакомых. Меня там встреча-ли нормально, и я собирал нужный материал для газеты. Но надо сказать, что обо всех этих случаях я докладывал в политотдел. И, видимо, это возымело какое-то действие. Начальник политотдела, полковник, был симпатичный человек, грамотный и понимающий. Он пони-мал, что не мне это нужно - все эти заметки, эти сведения, что не мне нужно интервью ко-мандира полка, а дивизионной газете.

Вера в победу, конечно, была. В правоту своего дела, конечно, была. Как влияли на на-строение людей победы и поражения? Конечно, это сильно действовало. Хотя масштабных боевых действий у нас на фронте не было, а были в основном локальные, местные события. Мы не участвовали, в силу положения нашего фронта, в массовых отступлениях или массо-вых наступлениях. Но об этом рассказывали ветераны дивизии, которые в начале войны с боями отходили до станции Масельская. Там были очень тяжелые бои. (Масельская была самой южной точкой Карельского фронта, который на севере протянулся до Мурманска).

Затем были тяжелые бои летом 1943 года - за так называемую высоту Тюрпека. Тюр-пека - это фамилия сержанта, который, взяв эту высоту, погиб на ней. Высота эта вдавалась в нашу оборону, и командование решило ее взять, занять и таким образом выровнять линию обороны. Три дня мы никак не могли эту высоту взять, и вот наконец ее взяли. Мы, конеч-но, все это освещали у себя в дивизионной газете, - освещали с точки зрения победных ре-ляций, энтузиазма и все такое прочее. Но уже тогда зародилась мысль: не слишком ли много голов положено за эту гору, за эту высоту? Кому она нужна? Это же не Ленинград, не Моск-ва...

А потом летом 1944 года мы вплотную столкнулись с упорством финских солдат в обороне. Я уже сам был тому свидетель, сам в этом наступлении участвовал. Обычно это происходило так. Я отправлялся с тем батальоном, который шел в обход озерного дефиле. Здесь озеро, огромное, километр или два в диаметре. И здесь такое же озеро. А между ними дорога. И тут, конечно, оборона. В лоб не пойдешь - это людей класть. Поэтому загодя, с вечера, чтобы за ночь всё пройти и к утру выйти в нужное место, батальон отправлялся в обход. А затем рано утром, как только светло станет, по рации и по сигналу ракет начина-лось наступление. Части дивизии наступали с фронта, а мы с этим самым батальоном - с ты-ла. Ну и, конечно, финны разбегались: какой же дурак будет оставаться на месте, если спе-реди стреляют и сзади стреляют? Так вот, финн мог сидеть за валуном, таким, как этот шкаф, а то и побольше, и стрелять. И до тех пор, пока ты ему не зайдешь в тыл и не застре-лишь его в затылок, он не уйдет с места. Впервые мы столкнулись с этим в боях за высоту Тюрпека, а в наступлении - в полном объеме. Все это, конечно, влияло на настроение лю-дей: они на себе узнали, к чему приводит такая недооценка противника...

9. Какие чувства вы испытывали в боевой обстановке? (Страх? Преодоление страха? Лихорадочное возбуждение? Что-то другое? Что именно?)

Какие чувства мы испытывали в боевой обстановке? Вы знаете, я бы остановился на преодолении страха, потому что страха как такового не было, лихорадочного возбуждения тоже не было. Что-то другое, что именно? А вот именно то, что поэт назвал "упоением в бою". Потому что бой как ничто другое захватывает человека. Если ты что-то умеешь де-лать, например, стрелять из пулемета, то ты заботишься только об этом. Только о том, что-бы стрелять из пулемета и поразить как можно больше целей. Так же как снайперы, которые выбирают позицию и меняют ее, чтобы их не засекли. Так же, как разведка... Когда наши по сигналу вылезли из окопов и передали по цепочке, что ничего не вышло, "языка" не удалось взять, и вся надежда на то, что мы их прикроем... А наша группа прикрытия, которой я ко-мандовал, - каких-то три-четыре человека. И нужно было скоординировать усилия на двух ручных пулеметах, на винтовках и так далее... Некогда было бояться.

10. Какая минута, день, событие были самыми трудными, тяжелыми, опасными? Что было самым страшным для вас на войне? Что запомнилось больше всего?

Какое событие было самым страшным на войне... Для меня это самое начало августа 1944 года, когда шли очень упорные бои на подступах к населенному пунктуПрос-озеро. Это был большой населенный пункт, и надо было преодолеть значительнейшую для Каре-лии реку, и финны отчаянно сопротивлялись. Такой бомбежки и артиллерийского обстрела больше мне пережить не довелось. Как мы остались целы? Не все, конечно, а те, кто остался цел... Как я остался цел - непонятно. В каком-то окопчике свернулся, спрятался... Но обош-лось...

Второе событие психологически было совсем иное. Тут дело даже не столько в бое как таковом, сколько в психологии. Где-то в конце июля мы вышли на свою границу и перешли ее, естественно. Не останавливаться же... Прошли километров 25 по финской территории. Увидели первый, еще даже не населенный пункт, а дачную местность, - я помню какие-то коттеджи разного цвета - зеленые, красные, сиреневые, абсолютно пустые, одна бумага раз-бросана. Коттеджи пустые, как будто их только что построили. О людях нечего и говорить, - конечно, там никого не было... Не успели мы туда войти, как получили шифровку Генштаба: "Немедленно возвращаться назад!" Ну, это понятно: Коллонтай уже вела переговоры в Шве-ции о мире, о выходе Финляндии из войны, и идти на Хельсинки никто не собирался, - это было чревато всякими международными последствиями. Мы пошли назад, но не тут-то бы-ло: финны нас назад не пускают... Я был тогда в 1044-м полку. Заранее туда поехал на грузо-вике, на полуторке. Какой-то лейтенантик сидел с шофером и я один на борту сидел, абсо-лютно один, больше никого... Вечер был, уже смеркалось. Мы проехали - и это была послед-няя машина, которая приехала из дивизии в полк, и он оказался блокирован. И надо было прорываться к своим. По рации как раз шифровку передали: "Немедленно возвращайтесь назад! Соединяйтесь с основными частями дивизии". То есть с двумя другими полками и с командованием дивизии, которое осталось там, откуда мы ушли, и где располагалась наша дивизионная газета... Легко сказать! И вот на самой пограничной полосе произошел бой. Мы прорвались... Конечно, были потери, были убитые и раненые, но убитые так там и остались, а раненых мы старались вытащить.

И там было два неприятных момента. Во-первых, бой в каком-то густом сосняке: сплошные сосенки, одна за другой, ничего не видно. И вдруг откуда-то заработал крупнока-либерный пулемет - и снес мне на правом сапоге каблук. Сантиметра на два выше, и я бы остался без пятки, а то и без ноги. Ну, а каблук... Без каблука в сапогах ходить можно, это не сейчас...

А граница - это, конечно, полоса прорубленная. Шириной примерно метров пятна-дцать. И вот эти пятнадцать метров надо было прорваться. Финны, отступая, впереди бежа-ли: мы их в прорыв гнали и пытались прорваться. По дороге, - метрах в тридцати от нас, по правой стороне дорога-большак была, - и там солдаты бежали, стреляя на ходу. И вдруг я вижу - какой-то лохматый рыжий финн, здоровенный, метра под два, оборачивается и из автомата целится в меня. Бах! И что-то меня оглушило, и я падаю... Очнулся, конечно, тут же, через несколько секунд: в меня же непосредственно не попало, не убит, не ранен... Он мне попал в погон. А пуля была разрывная и она разорвалась. И, конечно, меня на это ухо оглушило. И от того, что меня оглушило, я упал. Лежу, а через меня прыгают. Никто даже не остановился. Там незнакомые люди были... Ну, потом я вскочил и побежал дальше. А тот финн, наверное, жалел, что промазал. Автомат можно поставить на одиночный выстрел, а можно на очередь. Он, как видно, решил: "С тридцати метров убью его одиночным". Если бы он дал очередь, то от меня, конечно, ничего бы не осталось...

И последнее. В том же бою, когда мы уже почти вышли, осталось между основными частями дивизии и нашим полком всего ничего, и финны стали себя тихо вести. И тут встал вопрос: куда дальше? По большаку прорываться трудно, людей положим, а перед нами опять озерное дефиле. Справа озеро, слева озеро. Куда деваться? Не перепрыгнешь же через него... А начальство полковое меня тогда уже знало по работе в дивизионной газете, это все-таки 1944-й год. Политработники знали, да и командиры знали. И вот мы идем. Я шканды-баю на своей правой ноге, поскольку у меня каблук срезало, а кругом вода, это же болоти-стая местность... Один подполковник говорит: "Надо в обход этого озера. Там никого не бу-дет, мы выйдем". Посмотрели на озеро - другого берега не видно, километра три в диаметре. Ничего себе шлепать... А народу собралось много - несколько сотен человек. И разные службы... Не только наш полк, но и приблудные всякие...

А между озером и большаком - небольшое пространство, а тут речушка... И тогда я влез в это дело. Спросил командира полка: "Разрешите, товарищ подполковник, на карту взглянуть". Он говорит: "Смотри!" Он меня знал хорошо. Я ему говорю: "Это дело, конечно, ваше, вы отвечаете за всех, но я бы с огнем прорывался по этой полосе". Объяснил, что если мы будем прорываться по самому берегу озера, то речушка эта шириной два метра, ее любой солдат перепрыгнет, даже не спортсмен, а если финны будут стрелять оттуда, то тут метров 50-60, уже смеркается, вряд ли они попадут серьезно... И действительно, потом оказалось, что у нас всего-навсего один убитый и один раненый... Короче, он согласился со мной. Мы всей этой массой рванулись... И только я, собираясь прыгнуть, поднял свою правую ногу, опираясь на левую, толчковую, меня кто-то сзади как толкнет в задницу... Ну, нечаянно, ко-нечно же. Какой смысл толкаться было? Это же не драка. И я - ух в эту речку... А это карель-ская речка: два метра ширины, а глубина там до центра Земли. Вынырнул я, значит, и скорее партбилет из кармана вытащил, а красноармейская книжка, ладно, думаю, ну ее... И на берег, естественно, выбрался... Так и прошли мы. Прошли, переночевали в лесу. Агитатор этого полка одолжил мне свою плащпалатку, потому что я же весь мокрый, а ночевать-то надо в лесу, потому что куда пойдешь в темноте, - опять напорешься на кого-то... К утру мы кое-как забылись, кое-как подремали... Голодные. Который день толком, по-человечески не ели. Когда в окружении сидели, мы там кониной питались. Я попробовал вареной конины, - в общем, сносная вещь... (Смеется.) Особенно, когда жрать нечего несколько суток, тут не только конину вареную есть будешь, причем вареную без соли - вода и лошадь, больше ни-чего... Когда мы наконец вышли к своим и я пришел в свою дивизионную газету, на меня смотрели как на пришельца с того света. Только Саша Поляков, ответственный секретарь, единственный не растерялся. Он без всяких слов, без всяких там объятий, взял финку и раз-резал мне сапоги по шву, чтобы потом можно было сшить, и снял... Я их не снимал, навер-ное, недели две. Можете себе представить, что это было за удовольствие. Тут же меня по-гнали в медсанбат, - там всегда баня есть, - я помылся в бане, переоделся, надел другую обувь и стал, так сказать, человеком. Вот это больше всего и запомнилось - выход на грани-цу и возвращение обратно.

11. Ваше отношение к врагу: каким его видели, воспринимали? Образ врага, противни-ка, неприятеля - смысловой оттенок слов: что более подходит? Какое значение в этой свя-зи имели идеологические мотивы?

Что касается отношения к врагу... Какой-то особой ненависти к финнам, к финскому народу у нас в солдатской массе не было, конечно. Ну, враг есть враг, война есть война. Ес-ли он в тебя стреляет, ты в него тоже стреляешь. Весной 1942-го года я написал в дивизион-ной газете статью "Мы научились ненавидеть", где попытался передать эти чувства. Когда убили лейтенанта Остапенко, очень хорошего, душевного парня, украинца, когда были дру-гие потери, они, конечно, ожесточали, вызывали мощный всплеск, прилив ненависти к вра-гу. Но сказать, что это была какая-то масштабная или зоологическая ненависть непосредст-венно к финнам или, тем более, к финскому народу - этого у нас, конечно, не было. Вы тут спрашиваете - смысловой оттенок слов, что больше подходит... Конечно, противник. Про-тивник, неприятель... Это война. Неважно, там кто: румыны перед нами были или финны, все равно это противник, неприятель. Какое значение в этой связи имели идеологические мотивы? Ну, конечно, имели. Вот та вещь, которую я сочинил, - "Мы научились ненави-деть", - была навеяна приказом Саина от 1 мая 1942 года, где говорилось, что "нельзя по-бедить врага, не научившись его ненавидеть". И это было важно для психологии всей армии, всего фронта, всей массы людей, участвующих в войне. Конечно, без активного неприятия противника нельзя было...

12. Участвовали ли вы в разведке, во взятии "языков" и других операциях, связанных с проникновением в тыл врага?

Об этом я уже говорил... Наша группа в тыл врага не проникала, мы были на нашей территории, а вот ребята из группы захвата, конечно, туда в окопы лазили. Но я там не был, а вот прикрывать прикрывал.

13. Первый пленный, которого вы увидели. Ваши чувства, впечатления. Отношение к пленным вообще.

Первый пленный, которого я увидел... Командиром дивизионной разведки был у нас Толя Березовский, мой хороший приятель. Мы с ним познакомились еще до того, как я по-пал в разведроту. Собственно, он меня туда и взял, когда на мое место в газете прислали ка-кого-то лейтенанта из политотдела армии. Это сейчас можно безработным быть, а на войне обязательно надо быть при каком-нибудь деле. И вот он мне говорит: "Приходи ко мне в разведку". Я говорю: "Ладно, приду к тебе". И я был у него в разведке. А до этого я к нему еще корреспондентом приходил. И у меня сохранилась фотография: вот он стоит, рядом пленный финн - блондин такого же расхристанного вида, затем помощник начальника шта-ба дивизии по разведке, а четвертым был переводчик, кто-то из наших карел, - язык-то у них с финнами один, естественно, он его знал. Ну, ничего кроме любопытства, у меня к тому пленному не было.

14. Что вы думаете о своих, попавших в плен к неприятелю? При каких обстоятельствах это происходило?

Поскольку в основном оборона была стабильная, то в плен никто не попадал. А вот в наступлении случился один казус, который всех нас очень поразил. Когда мы перешли гра-ницу и оказались отрезанными от дивизии, небольшая группа, - было нас максимум десяток человек, - потеряла ориентировку и пошла не в ту сторону. Помню, там еще была одна де-вушка-казашка, по имени Роза. Здоровая такая девка была, высокого роста, выше меня го-раздо. И моталась она со своей снайперской винтовкой. А какая тут снайперская винтовка, если из леса вот-вот выскочит какой-нибудь дурак или несколько дураков-финнов, - и надо стрелять, тут уж снайперская винтовка не поможет... И был с нами комиссар 1044-го полка майор Гаврилов. И вдруг он, ни с того ни с сего, не сказав ни слова, сигает через дорогу... А он ведь знает, что там финны... Вообще они впереди могли быть с таким же успехом, но уж там-то наверняка были: мы шли по левой стороне этого большака, если смотреть на запад... Мы кричали: "Товарищ майор, товарищ майор!" Не слышно было ни стрельбы, ни возни, ничего. Что он сам перешел к финнам, такой мысли у нас не было: комиссар полка, майор... В декабре 1944-го года, когда мы были уже в Архангельске, куда нашу дивизию поставили на охрану порта, мы узнали, что он попал в плен, и что финны, по соглашению об обмене пленными, которое было заключено после подписания перемирия, нам его передали. Даль-ше его следы теряются, потому что, надо полагать, он проходил проверку... Такое происше-ствие у нас было, при таких вот странных обстоятельствах...

Что касается плена вообще, то это, конечно, варварство - требовать от людей, чтобы они стрелялись. В плен можно было попасть при любых обстоятельствах. Вот, например, как мы тогда шли, нас была группа в десять человек. А представьте, что нас окружили чело-век 20-30 вооруженных финнов. И что тогда? Ну, постреляли бы немножко, мы бы убили кого-то из них, они бы убили кого-то из нас, а остальные все равно попали бы в плен. Неу-жели в себя стрелять? А ведь это требовалось по тогдашним правилам... Не каждый мог это сделать. Чаще всего попадали из-за контузии или ранения. Так что это действительно вар-варство и неправильное отношение к пленным. Случаев, когда бы люди сами сдавались в плен, я у нас не наблюдал.

В разведроте был у нас финн, маленький такой паренек, финн самый настоящий. Там вообще не делалось национальных различий: карелов было полно. Комсоргом роты был у нас Жора Плакуев, тоже карел, и никто к нему не относился предвзято. Вот и к этому финну то же самое... И вот январь, февраль, март, апрель, май, июнь, - полгода прослужил он в этой разведроте. Я потом ушел оттуда в противотанковый батальон, а он все там оставался. А во время наступления, когда мне ребята сказали: "Знаешь, такой-то перешел к финнам", я даже не удивился. Потому что там в лесу отошел в сторонку на десять метров - и всё, поте-рялся в этой тайге. Там не то что к финнам перейти, можно вообще было уйти в сторону и вынырнуть в Архангельске или где-нибудь на Соловках...

15. Ваше мнение о союзниках, если они были.

Отношение к союзникам? Я, к сожалению, с ними не общался. Мой товарищ, однокурсник по ИФЛИ, старший лейтенант Алексей Кондратович работал во фронтовой газете "В бой за Родину!". Он бывал в командировках в Мурманске, общался с англичанами, с американцами. В основном с англичанами. Это были летчики. Вот он что-то рассказывал. А у нас никакого общения с союзниками не было. Но было понимание того, что наш фронт вы-полняет важную боевую и политическую задачу - прикрывает Кировскую магистраль, по ко-торой из Мурманска, до Беломорска, по специальной дороге на Обозерскую и потом на Мо-скву идут эшелоны со "вторым фронтом", как мы его называли, - с тушенкой, с оружием, с самолетами, всем тем, что поставляли нам союзники.

16. Отношения с местным населением.

Отношения с местным населением... Я с ним общался только в Сегеже, поскольку там были тылы армии, госпитали, а в госпиталях работало местное население. Там еще были ка-кие-то контакты. А на фронте никакого местного населения у нас не было, оно было южнее, там, где проходил Беломор-канал. И многие ребята подмазывались к начальству, чтобы съездить туда в командировку, - в местечко Шуя и еще в какое-то, забыл, как называется. В основном их интересовали, конечно, женщины. Это естественно в силу мужской природы... Они брали с собой с фронта водку во флягах, какую-то жратву, и ехали туда, а через два-три дня возвращались...

17. Боевая техника (оружие) - свое и противника: на равных шла борьба или нет? Особенности партизанской войны. Система взаимоотношений "человек и техника"; чем было для вас личное оружие?

Ну, у нас меньше вначале было автоматов, потом стало автоматов больше. Финский автомат, на мой взгляд, лучше немецкого, он не так заедал, как немецкий, насколько я пом-ню...
Особенности партизанской войны... Партизанская война в Карелии была особая, по-скольку за пределами передовой не было населенных пунктов, не было местного населения, которое было бы опорой для партизан. По поручению Военного Совета Карельского фронта занимался партизанским движением непосредственно секретарь ЦК компартии Карелии Юрий Владимирович Андропов. Есть такой писатель, Дмитрий Михайлович Гусаров, - он сейчас живет в Петрозаводске, - который написал книжку об этом... Формировалась группа, - условно говоря, 30-40-50 человек, брали огромное количество продуктов и вооружения, сколько может поднять человек, проходили на стыках между армиями и дивизиями в тыл врага и выходили к каким-то опорным точкам. Наиболее громкое дело, какое было тогда: один партизанский отряд вышел к населенному пункту и кто-то им сказал, то вот двухэтаж-ный дом - это бордель для финских и немецких офицеров. Они дождались ночи и весь бор-дель со всем его содержимым обоего пола (Смеётся) перестреляли и сожгли. Это было очень громкое дело. Потом они с трудом вышли, были большие потери у них, но все-таки они вышли в своим.

В Сегеже я познакомился с одной женщиной, которая снаряжала партизан. Сама она не ходила. Но мы с ребятами как-то были у них в семье, а она участвовала в снаряжение партизан. Там была очень тяжелая партизанская борьба, с массой потерь, потому т усло-вия такие, что и питаться там нечем, кроме ягод и грибов летом, и огонь разводить нельзя, нужно всё это сырое есть... В общем, это очень тяжело.

Чем было для меня личное оружие? Да у меня личного оружия, по существу, не было. Как не офицеру оно мне не полагалось. Ну, винтовка была. Но я потом обнаглел и вообще ходил безоружный на передовой (Смеётся)... Меня можно было перехватить на ходу, но ни-чего этого не случилось... Сначала у меня был станковый пулемет, потом противотанковое ружье, в разведке была, естественно, винтовка, была "финка". Так эти вещи на войне - обыч-ное дело... Никакого особого отношения. Полагается и полагается. Мне не полагался писто-лет, - он полагался офицеру, а мне нет, - так я к этому относился спокойно.

18. Климатические условия: какие трудности были с ними связаны, как их переносили?

Что касается климатических условий, то переносили их с трудом. Климат Карелии резко континентальный. Летом 1944-го года мы это особенно почув-ствовали, потому что в обычное время, я имею в виду, в обороне, все происходило естест-венным путем - весна, лето, осень, зима, переходы... Ну, ранняя осень, ранняя зима, в октяб-ре уже снег... 22 июня 1942 года, в первую годовщину войны, мы располагались на берегу какого-то озера, в какой-то полуразвалюхе, - часть бревен солдаты растащили, а часть оста-лась, - мы там оборудовали себе дивизионную газету. Это километрах в восьми от передо-вой... 22 июня 1942 года - метель! Самая настоящая. Все белым-бело... Конечно, через час все растаяло, всё-таки температура воздуха летом другая, но какой-то самун налетел и была метель...

Резко континентальный климат - это значит, что летом 30-градусная жара во время на-ступления, а в гимнастерочке не больно-то походишь, потому что ночью дикий холод. Вот у костра и переворачиваемся - то одним боком, то другим боком, то спиной, то грудью гре-ешься, потому что иначе замерзнешь, околеешь...

Очень трудно было летом: нет ночи. Июнь-июль - круглые сутки светло. Вся разница только в том, что днем небо синее, а ночью оно зеленое, как салат, - нежно зеленого цвета. Ну, закрывали окна. В медсанбате мои приятельницы-врачихи жаловались: "Не спится, а ут-ром вставать, может, привезут кого, операция..." А я говорю: "Что же делать, девушки, мы сами страдаем..." У нас вроде бумага была, поскольку мы на бумаге газеты печатали, - так мы заклеивали на ночь окна, чтобы было хоть какое-то понятие сумерек. Потому что трудно при свете спать...

И последнее - это, конечно, вода. Вода не озерная, а болотная. Не всегда ведь прихо-дилось озерной водой пользоваться. Но и озерная вода в Карелии особая - в ней практиче-ски нет фтора. А особенно в болотной воде... Поэтому, когда я вернулся с фронта, у меня больше трети зубов уже не было. Кусаешь сухарь, а зуб отламывается, - ты только успеваешь его выплюнуть... Без боли... Никакой боли, абсолютно... И ты выбрасываешь его, а иначе проглотишь вместе с сухарем... Это тоже в климатическом плане многое значило - трудно-сти с водой. Но и их переносили, всё переносили...

19. Роль боевого товарищества, взаимовыручки. Взаимоотношения старших и млад-ших. Потери друзей.

Потери друзей... Потерь было много. Из наиболее памятных - в начале наступления погиб Толя Березовский. Последний раз я его видел, когда возвращался с передовой в тыл. Был уже вечер, солнце садилось, - картинка как будто специально для кино, - солнце багря-ное, значит, завтра будет ветреный день. Тепло уже было, потому что это июль все-таки... Ночью будет холодно, а днем было тепло. А Толя скачет из медсанбата, там у него врачиха была - первая и последняя в его жизни женщина, потому что он молодой был, моложе меня на год... И махнул он мне рукой, а наутро погиб, возглавляя свою разведроту...

Был у меня большой друг Михаил Шварцгорн, командир роты, потом начальник штаба батальона. Тоже погиб, в марте 1943-го года. Во время вьюги возвращался с передовой и куда-то не туда забрел. Вышел прямо на боевое охранение. А была метель, ничего не слыш-но. Солдат говорил: "Стой! Кто идет?" А Миша, видимо, этого не слышал. И на третий раз часовой сказал "Стреляю!", и когда уже тени приблизились, выпустил из ручного пулемета обойму. Миша шел не один, конечно, ему не полагалось одному ходить. Вот обоих и уло-жили. А что сделаешь? Часовой действовал по Уставу. Это ведь могли и финны идти...

20. Взаимоотношения солдат и офицеров (рядовых и командиров).

Что касается взаимоотношений с офицерами, то в основном у меня были очень хоро-шие отношения. Внутри редакции прекрасно понимали, что не по моей вине мне не при-сваивают офицерское звание. Что по целому ряду вопросов, по своей подготовке, по своей культуре, я выше их, потому что вся редакция была из Белоруссии, из Минска, все трое... Ну, а как они меня обнаружили... Показали нам кино "Александр Невский". Это было в апреле 1942 года, а битва на Чудском озере была в 1242-м, - юбилей! И я написал рецензию на ки-нофильм - карандашом две странички. И по старой газетной довоенной привычке везде по-ставил знаки абзацев. И когда они получили всё это в треугольничке, посмотрели: подписа-но "красноармеец Юрий Шарапов, полевая почта такая-то". Красноармеец ставит знаки аб-зацев, - значит, он знает, что это такое! Видимо, он не просто себе красноармеец... После этого они меня вызвали, и я стал работать в дивизионной газете... Там меня одели более-менее прилично, и еда там была, и делились со мной все эти офицеры своим доппайком... Там и консервы были, и масло было сливочное... Так что всё ничего... Сейчас всех троих уже нет, последним умер майор Досин, редактор газеты...

21. Знакомы ли вам понятия "тыловая крыса", "штабная крыса", "окопная братва"? Есть ли современные аналоги?

Что касается понятий "тыловая крыса", "штабная крыса", "окопная братва" и так да-лее... Конечно, все это было, что там говорить... Разные были люди и в тылу, и в штабах, хо-тя, конечно, абсолютизировать это я бы не стал...

22. Как снабжалась армия (ваше формирование) на войне? Были ли аналоги "нарко-мовским 100 граммам", офицерским доппайкам и т.п.?

Как снабжалась армия? Были у нас "наркомовские 100 грамм". Но когда мы были в разведке, мы их каждый день не пили, а сливали во фляжки. Во фляжку входит 800 грамм. Она висит у тебя в головах, на гвозде. Старшина тебе выдает, ты берешь фляжку и туда на-ливаешь. И вот она полная. Тогда все собирались и перед обедом пили. И это, конечно, уже не по 100 грамм, тут, может, и по 200, и сколько там во фляжке оставалось... Так что было по-разному. И, конечно, когда обморозишься, промерзнешь, выпивали, чтобы согреться...

Что касается офицерского доппайка, то ко мне это отношения не имело. В газете, ко-гда я был рядом с офицерами, они со мной делились... Когда я был в разведроте - там на всю роту был один офицер, командир роты Толя Березовский, старший лейтенант. А больше там офицеров и не было: никаких там взводов или отделений. Что касается противотанкового батальона, то там это тоже было очень далеко. А в армейской газете мы все ходили в столо-вую на равных правах, - и редактор, и его заместитель, и ответственный секретарь, и на-чальники отделов, - все мы и я в том числе, ели в столовой то, что подают, так что тут никак офицеров не выделяли.

Летом 1943-го года, когда я работал в дивизионной газете, видимо, сверху была дана команда поинтересоваться, как кормят солдат. И мне мой редактор говорит: "Это по твоей части, сходи на передовую, поговори с ребятами". Я пошел, поговорил в одном полку, в другом полку, потом поехал в тылы дивизии, посмотрел там, потом даже в тыл армии съез-дил. И была у нас напечатана довольно большая громкая корреспонденция, котоа была подписана еще до того, как мне дали звание старшины, - а подписываться полагалось звани-ем, - и она, естественно, была подписана "красноармеец Ю.Шарапов". А называлась она "От склада до котелка". Я проследил весь путь. Это была бомба, которая разразилась на весь фронт. Мало того, что в политотделе армии об этом заговорили и очень редактору ставили в заслугу: "О, какой газетчик принципиальный! В дивизионной газете поднимает вопрос, все ли от склада доходит до котелка, до бойца на передовой..." Конечно, не всё. Конечно, по до-роге происходят усушки и утруски - для всех этих тыловых крыс и для всякого командного состава... В общем, шуму было много. Очень много. Да и сам заголовок - не ради хвастовст-ва скажу - был достаточно выразительный: "От склада до котелка". В духе того, что полага-лось. Вот это был очень интересный случай.

23. Солдатский быт. Трудности. Забавные случаи.

Что касается трудностей, то это ведь понятие относительное. На передовой, когда мы пришли после Масельской и бои уже кончились, жили все вместе в какой-то землянке. Ко-мандир роты - немножко отдельно, за пологом из плащпалаток, а мы все вместе... В развед-роте был барак, и все мы, сколько нас было в этой роте, человек 80-90, там жили... Мы вот спали в уголке - парторг роты, украинец, комсорг Жора Плакуев и я. Мы рядом спали. Все трое единственные были некурящие. А все остальные курили. Можете себе это предста-вить... Там не только топор, там танк можно было повесить от этого самого дыма. (Смеет-ся.) Конечно, в этом смысле нелегко.

С кормежкой было очень плохо зимой 1941-1942 года. В запасном полку вообще кор-мят по второй норме, это очень скромно. Потом январь, февраль, март, когда шли бои, нас кормили овсом, два раза в сутки. С утра этот овес был в виде каши, причем прямо вместе с шелухой, а вечером - суп, разведенный, жидель такой, с сухарями. Хлеба тогда давали мало. Потом стали давать грамм 700-800, а тогда давали грамм по 400. Но эти трудности были связаны с общей ситуацией зимой 1941-1942 года.

А потом, когда я уже прижился в газете в одной, в другой, там, конечно, и с питанием, и с обмундированием стало гораздо лучше... Все-таки я приоделся немного. Потом позна-комился с начальником тыла дивизии. Им был очень симпатичный майор Котов. Он обору-довал для второго эшелона столовую, и мы туда ходили, чтобы самим не возиться с готов-кой, потому что одни мужики, - чего там можно приготовить? Ну, рыбу поймаем в озере. Так ее же надо чистить, жарить и все такое прочее... И вот он организовал столовую. Мы с ним тоже, не скажу - подружились, но друг другу понравились. И он мне как-то сказал: "Слушай, Юра. Надо тебя как-то приодеть. Ты все-таки корреспондент дивизионной газе-ты". Я ему говорю: "Товарищ майор! За мной, что ли, остановка?" В общем, пошли мы на склад, выбрал он мне гимнастерку габардиновую, сапоги по ноге... Приоделся я немножко и мне уже получше стало. Это уже 1942-1943-й. На передовой солдатский быт был, конечно, сложнее, скромнее...

Кстати, один из полков нашей дивизии, 1044-й, был преобразован в обычный стрелко-вый пехотный полк из моторизованного полка, который до войны стоял в Новгороде. Их буквально за две недели до войны сняли, посадили в эшелоны и привезли в Карелию. Там они и встретили войну. И многие из них, да и я потом, щеголяли в черных танкистских куртках, в брезентовых таких. Весной, когда прохладно, и осенью, когда дождь, в них очень удобно. Но однажды это сыграло со мной плохую шутку. Шел я по направлению к передо-вой через ложбинку, а передовая, окопы находились на горе. И надо мной - примерно на метр выше, так что нагибаться не приходилось, - висела нитка связи. Я шел себе, насвисты-вая, и вдруг - раз и нитка порвалась. Я думаю: "Нет, не мог снайпер стрелять в нитку. Он же в меня, дурака, целил: черная точка видна за три версты". Ну, я сразу с дороги ушел, и лес-ком, леском дошел до нужного мне батальона, а там уже пошел в роту, в окопы - разговари-вать с ребятами.

Помню ли я забавные случаи? Их всегда полно в жизни... Смотря что считать забав-ным случаем. Вот когда я был политруком роты, мы на расстоянии 30 метров от траншеи вырыли яму, проложили мосточки, березу поставили и замаскировали. Короче, оборудовали туалет. И пошел туда один солдат... Все туда ходили. Это естественная потребность, все туда ходили. И вот один солдат туда пошел и не успел он, что называется, натянуть штаны, как финны начали обстреливать наши позиции из минометов. И одна мина попала прямо туда. И его, значит, с заду так - вьить! - и все на него. Он прибегает. (Смеется.) От него, извиня-юсь, воняет, его срочно отмыть нужно, а где тут баню возьмешь, на передовой? Никакой ба-ни там нет... Кое-как вскипятили воды и всем штабом - командир роты, политрук, я значит, потом писарь Костин (очень симпатичный парень из Мурманска, полуинтеллигентный, мно-го знал, правда, он всякие блатные песни пел, но это все было интересно: вечерами же скуч-но), - кое-как мы его отмыли, собрали какое-то БУ обмундирование, а всё его выкинули. Так что были и такие случаи, ничего не скажешь...

24. Были ли вы суеверны? В какие приметы верили? Повлияло ли участие в войне на ваше отношение к религии? Если да, то каким образом?

Я не суеверен, в приметы не верил и не верю. На мое отношение к религии участие в войне не повлияло.

25. Минуты отдыха на войне. В каких условиях и сколько приходилось спать? Какие были развлечения? Какие песни пели?

Минуты отдыха, конечно, были, что там говорить. Рассказы бесконечные, воспомина-ния... Вот песен в газете мало пели. Там все были, как правило, постарше меня - и редактор газеты, и ответственный секретарь, и литсотрудники... Они знакомы были, конечно, хорошо, но особенно не сходились ни с наборщиками, ни с печатником... Один наборщик, ему было лет сорок, считался для меня стариком, вечный ворчун был, так что я старался вообще с ним меньше иметь дела...

На фронте, на передовой больше пели, особенно в закрытых землянках. Какие песни пели? Какие знали, довоенные, - ведь радио не было, в газетах печатали редко... Вот когда мы уже были в Архангельске, - это было самое начало 45-го года, война еще шла, - и новый редактор капитан Малыгин Евгений Ильич, то ли почуял, то ли узнал где-то, что изменилось отношение к песне "На позицию девушка провожала бойца"... Знаменитая песня. Она была запрещена одно время. Видимо, Политуправление посчитало ее вредной: "Какая-то девушка его провожала, он ушел... Что он, девку, что ли, защищает? Ему Родину надо защищать! А он вроде из-за девицы..." И вот мы на свой страх и риск напечатали в газете текст этой пес-ни. И эта газета имела бешеный успех! Нам пришлось допечатывать тираж... Бешеный был успех у этого номера газеты. И нам в политотделе дивизии сказали, что мы молодцы. Ну, молодцы так молодцы...

26. Ранения, контузии, болезни. Кто и где оказывал вам медицинскую помощь? Что запомнилось из госпитальной жизни?

Ранен я не был. Самое серьезное - это контузия, которая сейчас, через 50 лет, на мне сказалась, из-за чего я с палкой и хожу, из-за чего у меня начался артроз и вообще с сосуда-ми и костями хуже стало, - это все в результате того удара. А тогда я, конечно, одни сапоги снял, выбросил, другие надел - и все.

Болезни... Особых болезней не было. В самом начале наступления - вдруг флюс. Ну, скорее, даже не флюс, а связанное с зубами. Бегал полоскать рот, а потом говорю: "Хватит полоскать. Наступление наутро, надо выходить..."

Ну, конечно, люди болели. И болели серьезно. Я, например, хорошо запомнил: солдат, немолодой, под сорок с лишним ему было, я с ним часто встречался. Вот я иду на передо-вую за материалом, а он оттуда. "Здорово!" - "Здорово!" Так, по-свойски. Я солдат и он сол-дат, это не то что там господин офицер идет... "Что с тобой?" "Да вот, опять язва прихвати-ла". А там белого хлеба нет, один черный хлеб и то, что повар наготовит. Не деликатесы же, тут надо иметь железный желудок... Я лично не жаловался. А он полежит дней десять в мед-санбате, его покормят белым хлебом, попоят кагором, - там всегда был кагор, - маслица да-дут немножко сливочного, просто полежит, - и идет обратно в часть. И так вот три-четыре месяца держится. А потом опять приспичило. Язва есть язва. Надо все время такую диету держать, тогда, может быть, ничего не будет.

Кто оказывал медицинскую помощь? Ну, с медсанбатом у меня были свои отношения. Главный хирург медсанбата Виктор Сергеевич Томашевич несколько раз двл мне целый ряд медицинских советов. Девочки-медсестры, они меня все знали хорошо, потому что у нас редакция была на горе, а медсанбат был в низине, а тут озеро было, оно нас разделяло, не-большое такое озерцо, их там в Карелии тьма... Потом всегда, когда что-то было, в резуль-тате всей этой антисанитарии, когда пойдешь на передовую, живешь неделю в черт знает каких условиях, и какой-то там чирий вскочет, - идешь туда, тебе там вскроют его, намажут мазью Вишневского, повязку наложат, - и ты уже забыл об этом. Конечно, у меня там были свои отношения, меня все хорошо знали, и я их тоже хорошо знал, - и врачей, и сестер, по-скольку это была, в общем-то, кроме политработников, единственная интеллигентная пуб-лика.

Вот когда я работал в армейской газете, мы с художником Женей Расторгуевым, - он сейчас жив-здоров и художником известным стал, - вместе на передовую ходили. Он сам из Городца Нижегородской губернии. 6 ноября 1942 года, когда мы доклад Сталина слушали по радио, нас с ним познакомили. А в январе 1943-го у него умер отец, и он захандрил. Тут мне старшие товарищи говорят: "Вы с Женей одногодки, ты его товарищ. Надо же парня как-то из этой апатии вытащить... Придумай что-нибудь". А я говорю: "Способ только один. Я его возьму с собой на передовую. Пусть он рисует портреты бойцов и командиров, а я бу-ду текстовки делать: "Снайпер такой-то, отличился тем-то". Газеты ведь нельзя посылать в тыл, а рисунок можно вырезать и послать - в подарок родным, друзьям. Что еще надо... Если обратную сторону заклеить бумагой, чтобы тайна военная была соблюдена..." И мы с ним пошли. Ну, об этом можно было бы долго рассказывать, много было всяких у нас с ним приключений. Приходим как-то раз в штаб полка. А там какой-то майор, высокий такой, нам навстречу встает. Как потом выяснилось, питерский интеллигент. Постарше нас обоих (Женька, как и я, тоже с 1920 года), постарше нас года на два-три от силы, но уже майор, начальник штаба полка. А тут входят какой-то интендант, - а у Женьки были интендантские погоны, узенькие, как у медиков, такого же цвета, но без чашек, без ничего, - и какой-то солдат. Он нам: "Кто такие? Чем могу услужить?" Женька начинает ему объяснять, что мы корреспонденты армейской газеты и для чего прибыли... А у него на столе лежит Шекспир на английском языке, у этого начальника штаба... Я и ляпни по-английски: "Неужели у на-чальника штаба полка есть время читать Шекспира в подлиннике?" Ух ты!!! Сразу объятия, мы тут же друзьями стали. Он сразу понял, что это публика своя, непростая, в общем: тот художник, а этот еще по-английски спрашивает, есть ли у него время читать в подлиннике Шекспира... А сам он, как оказалось, питерский интеллигент...

Развлечения? Да какие там развлечения? Кино было - развлечение... Тот самый майор Гаврилов, который потом попал в плен, приладил меня перед сеансом лекции читать. Это было начало моих первых публичных выступлений. Допустим, показывают фильм довоен-ный - "Суворов", или "Кутузов", или тот же "Александр Невский". А он был сообразитель-ный малый, этот комиссар Гаврилов. Он мне говорит: "Слушай, Юра. Не все же знают исто-рию так, как ты. Вот ты и выступи перед фильмом. Недолго, минут 10-15. Скажешь: "Това-рищи! Сейчас мы посмотрим фильм такой-то. В нем речь идет о том-то и о том-то. Вот этот герой такой-то, а это такой-то..." Конечно, первый блин всегда комом. Я терялся: солдаты стоят, курят... А он мне говорит: "Ничего, ничего! Рассказывай..." А потом уже все пошло легче, к аудитории я привык... Кино было, кино показывали...

Однажды приехал квартет знаменитый - то ли Бородинский, то ли еще какой-то знаме-нитый квартет музыкальный. А холод был собачий в бараке, и у одного инструмента - не то у виолончели, не то у скрипки - лопнула струна. Но музыкант мужественно доиграл до кон-ца, без лопнувшей струны, не сфальшивив... Я сам слышал.

27. Имеете ли вы награды? Какие и за какие заслуги?

Свой орден Красной звезды я получил за работу в дивизионной газете, но получил не-сколько необычно. Я был особенно дружен с саперами, которыми тогда в дивизии командо-вал покойный уже теперь, к сожалению, маршал Советского Союза Николай Васильевич Огарков. Сначала он был полковым инженером, потом дивизионным инженером. Об одном из этих саперов, об Азарове, я целый очерк написал в дивизионной газете. Какая у меня с ними была дружба? Идешь мимо, а они какой-то мост чинят. И кричат: "Старшина, подмог-ни!" Ну, ты и залезаешь в воду... Я только кариатиду изображал: держал какое-то бревно на плечах. И вот наступил октябрь 1944 года. Боевые действия кончились, стали награждать людей. Того наградят, этого наградят. А так как все мы рядом там со штабом дивизии были, ребята-саперы иногда заходят... Я знаю, что уже был приказ, но наград им еще не вручали. Они заходят - я их поздравляю: "Молодцы!" "А ты чего, - говорят, - не награжден?" "Ну, - отвечаю, - что вам рассказывать. Это дело десятое..." "Ну, ладно!.." - говорят. Проходит не-деля - они приходят с орденами: комдив генерал Чернуха вручил. А когда он им их вручил, кто-то из них говорит: "Товарищ генерал! Разрешите обратиться!" - Он им: "Разрешаю." "Есть, - говорят, - в дивизионной газете такой старшина - Шарапов. Почему вы его не на-градите? И учтите, если вы ему не дадите орден, то вам мы свои вернем!" У комдива аж гла-за на лоб вылезли: "Как это так - вернуть советскую награду?! Ну, ладно, - говорит, - иди-те!.." И через неделю я получаю... Меня наградили орденом Красной звезды, а двух набор-щиков медалями "За отвагу". У меня до сих пор хранится тот приказ, темного такого цвета, на коричневой бумаге... Ну, а всякие там медали - это уже все потом было...

28. Женщины на войне. Как относились вы и ваши товарищи к присутствию женщин в армии, если они там были?

Женщины на войне... Это вопрос сложный... Их было 800 тысяч на всей войне. Как относились к ним я и мои товарищи?.. Мы-то относились нормально: все-таки мы люди бы-ли более-менее интеллигентные, хоть и молодые. И какая бы тоска по женщине не была, как бы не волновал нас этот вопрос, который сейчас именуется сексом (Смеется.), но все-таки отношения были человеческие, приятельские были отношения. Ну, конечно, когда мужики между собой остаются, то всякое рассказывают, и похабщину, и что угодно, но ... (пауза) отношения были нормальные...

29. Какие письма вы писали домой с войны? Какие письма получали из дома?

Домой я писал редко, потому что мать сначала была в эвакуации с сестрами (потом она вернулась), и туда я писал довольно редко и очень коротко: "Жив, здоров, чего и вам же-лаю". Много писал я на фронт, потому что моя жена Галина была на фронте, - сначала на Северо-Западном, а потом на Втором Белорусском, - и переписка шла с фронта на фронт. Сохранилась у меня переписка с моей большой приятельницей Ниной Николаевной Решет-никовой, - она потом куда-то сгинула, так и потерялась после войны... Интересная была пе-реписка.

30. Как вас встречали на Родине после войны? Какое было отношение к ветеранам? Какое отношение к ним сейчас?

Как нас встречали? Никакой особой встречи не было. Я демобилизовался по второму указу как имеющий высшее образование и не имеющий офицерского звания, и 4 ноября 1945 года был уже у себя дома на Покровке. Отношение к ветеранам? Хорошее было отно-шение. Несмотря на то, что у меня отец был арестован, но все-таки я был членом партии, - меня сразу ребята знакомые из ИФЛИ, из старшего поколения, хотели устроить на работу в "Правду", но потом Поспелов, редактор "Правды", закобенился: зачем ему там сын репрес-сированного родителя? И тогда меня вместо "Правды" устроили в "Комсомольскую правду". Я был человек молодой, попал в отдел пропаганды и работал там литсотрудником до марта 1947 года, пока меня не сманили в аспирантуру Московского Университета.

Что касается отношений к нам сейчас... Это вопрос более сложный, потому что он тес-но связан с переосмыслением войны. Он не связан с личным отношением к ветерану Ивано-ву, Петрову, Сидорову, а связан с той массой негативной информации о войне, которая поя-вилась. А уже отсюда идет реакция непосредственно на ветеранов...

31. Что такое война - для вас? Знакомо ли вам чувство "фронтовой ностальгии"? Му-чают ливс воспоминания, военные сны?

Никакой фронтовой ностальгии я не испытываю. Что касается воспоминаний и военных снов, то они были в основном в первые годы... Сейчас уже, если я не сплю, то это по возрасту и по каким-то другим причинам...

32. Как вы относитесь ко всему этому теперь, спустя столько лет? Как шел процесс переосмысления, переоценки прошлого?

Как я отношусь ко всему этому теперь, как шел процесс переосмысления, переоценки прошлого? Конечно, это вещь мучительная...
Все-таки нормальные люди всех возрастов, включая молодых, даже не задумываясь ежедневно о том, чем была минувшая война, когда заходит об этом разговор и когда их спрашивают об этом в упор, отвечают нормально, если, конечно, это здравомыслящие люди. А именно: что война была вынужденной, на нас напал враг, мы защищали свою землю. Что война была справедливой, шла за защиту Родины... А за то, что потом было после войны, надо спрашивать со Сталина и с его окружения... Конечно, может, не надо было силой ору-жия насаждать социализм в странах Восточной Европы... Но мы, те, кто воевал на Севере, относились к этому по-другому. Как только пришла шифровка не пускать нас в Финляндию, мы сразу поняли, что дело пахнет керосином, что нечего нам там делать, - потому что там была бы война до самого Хельсинки. Уж если они в лесу воюют, и надо было стрелять в за-тылок, чтобы финн из-за этого валуна перестал стрелять, то можете представить, что было бы, когда бы мы шли дальше и прошли еще 240 километров. Тут и Сталин, и его окружение понимали, что с кем с кем, а с финнами связываться не надо. Это не немцы, не румыны, не болгары и не поляки...

33. Ваше отношение к тем, кто вас туда послал, - тогда и теперь.

Мне непонятен этот вопрос по той простой причине, что меня никто не посылал. Меня призвали, но я полгода, до декабря сам добивался, чтоб меня взяли в армию. И многие из нас пошли на фронт добровольно. Те, кто ушли в 3-ю Коммунистическую дивизию, в другие коммунистические дивизии, в ополчение, - все ушли добровольно, никто их не посылал...

34. Как повлияло участие в войне на вашу дальнейшую жизнь?

Повлияло ли участие в войне на мою дальнейшую жизнь? Конечно, повлияло. Какой может быть разговор! Повлияло и очень сильно. И влияет до сих пор... В химии есть такое понятие - катализатор. Так вот, участие в войне - это был катализатор, который ускорял какую-то реакцию, - в смысле отношения к тебе, положения в обществе и многого другого... Фронтовое поколение - это особая статья.

Только один пример приведу. Есть круг, - увы, он редеет, - наших ближайших друзей. И все они знают, что 9 мая каждого года все они собираются у нас, - приходят, мы сидим, пьем, едим, разговариваем, поем... И вообще этот день - святой... И не только потому, что это мой день...

Интервью:

Е.С.Сенявской

Лит. обработка:

Е.С.Сенявской

НА ПРАВОМ ФЛАНГЕ ВОЙНЫ
(Отрывки из очерка)


…Всю войну провел я на Карельском фронте: с сентября по декабрь 1941 г.- на оборонных работах близ Лоухи, а с декабря - в армии, месяц в запасном полку в Кан-далакше, а потом до самого конца войны - в 289-й стрелковой дивизии. Побывал и в Беломорске. Вот только в Мурманске не довелось бывать.
Военная биография у меня складывалась необычно. Дело в том, что, хотя я успел до войны закончить институт (Московский институт истории, философии и литерату-ры), а в апреле 1942 г. на фронте вступить в партию, судьба моя была такова. Был я пу-леметчиком, минометчиком, политруком роты, комсоргом батальона, литсотрудником армейской газеты, разведчиком, командиром расчета ПТР, начальником клуба диви-зии. Но большую часть времени в 1942-1944 гг. я служил литсотрудником газеты 289-й стрелковой дивизии "На разгром врага" (редактор М.И.Досин). Офицерского звания мне не присваивали, так войну и закончил в воинском звании старшины. Счастье, что в дивизии нашлись люди, которые понимали меня, верили мне, поручали работу, вы-полняя которую, я мог приносить пользу.
Полгода я проработал в газете 32-й армии, но потом вернулся в свою дивизию… Если вы возьмете подшивку газеты 289-й дивизии "На разгром врага" за 1942-1944 гг., то найдете там немало выступлений за моей подписью. Разумеется, это было скромное участие в общем деле, но мы старались выполнять свои обязанности наилучшим обра-зом.
…В свое время я много занимался снайперами, писал о них, сам стрелял, по-скольку еще до войны получил значок "Ворошиловский стрелок" II степени. Это осо-бого рода искусство. И во многом тут дело зависело от честности, совести снайпера: подстрелил, ранил или убил - большая разница… В нашей дивизии сложилась целая плеяда замечательных снайперов. Первым был Жагоров, затем Иван Стукалин, Арка-дий Рогуля, Анатолий Макаров, Григорий Евстафеев. Это бывшие рабочие и колхоз-ники, москвичи, сибиряки, украинцы. Все они были большими мастерами своего дела и честными воинами. Мне часто доводилось бывать с ними на боевых позициях. О всех о них я писал в газетах дивизии, армии, фронта. …Снайперы наряду с разведчи-ками и артиллеристами были главной боевой силой в период обороны. А для Карель-ского фронта этот период … был весьма продолжительным.
Перелистываю сейчас номера своей "дивизионки", и передо мною проходят ста-рые товарищи боевых лет, знакомые лица. Тут и мой первый старшина пулеметной ро-ты Петр Сальников, заботливый, скромный и обаятельный человек, хирург нашего медсанбата В.С.Томашевич, и командир пулеметчиков, мой земляк Михаил Данилов, и балкарец Кази Жилкибаев, и многие другие. Не все они дожили до победы. Но всех их мы помним.
В газете 32-й армии я работал с интересными людьми. Хочу назвать отличного журналиста, неистового репортера Матвея Норинского, работавшего последнее время корреспондентом Всесоюзного радио в Донбассе, художника Евгения Расторгуева, моего ровесника, известного ныне своими картинами о молодежи на фронтах граж-данской войны, писателя, ленинградского театроведа, доктора искусствоведения Сер-гея Львовича Цимбала, автора бережно хранимых мною книг об актерах, о театраль-ном искусстве… Во фронтовой газете "В бой за Родину" работал мой однокашник по ИФЛИ и друг Алексей Кондратович, автор интересной книги о Твардовском, замести-телем которого в журнале "Новый мир" он был некоторое время.
…Сводная колонна Карельского фронта открывала по праву правофлангового Парад Победы 24 июня 1945 г. Когда наши ребята вернулись в Архангельск, мы дали им слово в газете на целую полосу. С одним из участников этого парада, старшим сер-жантом Дмитрием Лукичевым, я познакомился кромешной зимней ночью, на снегу, близ 14-го разъезда в феврале 1942 г. Комиссар батальона поручил мне собрать парт-билеты у погибших товарищей, чьи тела была занесены снегом на нейтральной полосе. Проползая мимо боевого охранения, я встретился с Лукичевым. Тут и состоялся наш разговор. Мы не раз вспоминали его потом. Знаю, что после войны Лукичев вернулся в свой рязанский колхоз.
Мне не довелось быть участником Парада Победы, но мысленно в тот день и в тот час я был вместе со своими друзьями. Не на мшистом болоте, не на тропинке, усе-янной двурогими сосновыми иголками, - на брусчатке в центре Москвы стояли право-фланговые этого парада - солдаты и офицеры Карельского фронта… В колонне Ка-рельского фронта было что-то свое, особое, хотя дальше, за нею, будут стоять такие же солдаты, офицеры, генералы. У нас - свой путь. Мы не входили в города, где бы нас встречали цветами, как освободителей. Путь нашего наступления лежал по лесам, бо-лотам и каменистым сопкам. Безвестными большаками прошли мы к границе, не встречая на своем пути никого, кроме врага.
А перед этим... По многу месяцев нередко длилась на других фронтах позицион-ная война, но нигде, кроме Севера, не измерялась она годами. Вдосталь натерпелся наш солдат в дни войны в Заполярье, где морозы корежили землю, снег слепил глаза, где вода неотступно преследовала человека, и он радовался каждой сухой кочке; где набухшие от дождя болота проглатывали людей до пояса; где земля, белая и красная, тверда, как бетон; где речки - перешагнуть можно, но дна не достанешь; где на сотни верст ни живой души, только белки летают с ветки на ветку в разрывах между деревь-ями; где в летний полдень жарко, а в полночь не согреешься у костра; где в июне круг-лые сутки катится по горизонту громадный шар солнца, а небо нежно-зеленое, как лист салата, а в сентябре ночью такая темь, что абсолютно ничего не видно; где на це-лых полгода над землей нависает белесая мгла, из которой бесконечно сыплется снег…
…Родина высоко оценила мужество и героизм, умелые действия и несгибаемую волю к победе войск Карельского фронта. Тысячи солдат, офицеров и генералов были удостоены орденов и медалей Советского Союза, 145 человек получили звание Героя Советского Союза, 12 воинов удостоились ордена "Славы" трех степеней.



Читайте также

На душе может и был страх, но зачем страшиться, когда не знаешь откуда в тебя попадет. Если будешь сильно бояться, то быстрей погибнешь. Хитрить надо, попусту не стрелять, я вот патроны берёг, за зря не стрелял. 10 патронов выстрелишь и ничего, а так один, но прицельно.

На войне много трудного, ночи холодные, дожди. А ползать и...
Читать дальше

Первое ранение я получил в разведке боем. Получили приказ взять высоту расположенную перед нами. Предупредили, что артподготовки не будет, мол тихой сапой к немцам подберетесь. Рядом со мной сидел в траншее старшина, который сразу сказал : «Разведку боем начальнички замудрили. На верную смерть нас посылают!». Он оказался прав....
Читать дальше

У солдат "на острове Людникова" было всего по одному полному диску на автомат, патронов не могли нам подвезти, воевали в основном трофейным оружием. Но со временем, у меня рядом с пулеметом появился целый арсенал: автомат ППШ, гранаты, пистолет ТТ и немецкий трофейный пистолет. Убитых вокруг - "море", оружия валялось...
Читать дальше

Особенно врезался в память первый бой в качестве стрелка, утром завязалась перестрелка у какой-то деревеньки, немцы не выдержали и отступили, конечно же, мы все поразбежались по домам, поискать чего покушать, хоть где-то, хоть что-то надо нам. Вдруг видим, к нам немцы гонят коров, а сами за ними прячутся и идут в контратаку,...
Читать дальше

Отделение - это 11 человек. Три отделения - взвод. Мы все вместе были, все дружные, как родные. Разговоров о национальностях не было, разделения не было. Командир отделения архангельский был, помощник командира взвода - киргиз, Арпачиев Меликбек. В роте два или три киргиза было. Землячества никакого тогда не было, все были одной...
Читать дальше

Вижу, что нас взяли в «вилку». Кричу Петру: «Давай тикать!» Он прибился к немецкому берегу, прямо под берег мы подплыли. И тут мина врезала как раз в том месте, где мы были. Так что просидели у немецкого берега часа два, хорошо хоть, Петр лодку удерживал. И в итоге мы снова отплыли немного в сторону, но к своему берегу не вернулись,...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты