Кузьмичев Николай Алексеевич

Опубликовано 13 января 2014 года

13333 0

Родился я 14-го апреля 1924 года в село Коростово Рязанской области. Семья у нас была большая. Родители и шесть детей: три брата и три сестры.

Пару слов, пожалуйста, о довоенной жизни вашей семьи.

Наверное, до образования колхозов наша семья относилась к середнякам. Во всяком случае, и лошадь у нас была, и корова, овцы. Но году в 30-м у нас организовали колхоз «Свой труд», и стали агитировать вступать в него. Я хоть и маленький был, но помню это дело.

Как потом я понял организовано это все было бездумно и бездарно. У нас село было большое, около пятисот дворов, у всех детей много, а пахотной земли мало. Зато были отличные луга, поэтому люди держали много скота, и благодаря этому село развивалось неплохо. Конечно, кто-то и бедствовал. На праздники как пойдем в церковь, там всегда много нищих. Но в целом село жило неплохо, и всегда можно было подработать. У нас стоял магазин, скорее даже лавка, которую называли – «биржа». Кому нужны работники или что надо перевезти, все бегут к ней. А как лошадей забрали в колхоз, какой тут заработок? Поэтому люди и не хотели вступать, но народ стали прижимать, и люди с горькой иронией называли колхоз – «Некуда деться». Отец тоже не хотел вступать, помню даже, что в этот период он на всю ночь куда-то уходил, и только утром возвращался. Где ночевал, не знаю, мать не говорила. А может и сама не знала. В конце концов, отец тоже вступил добровольно, но по существу загнали силком.

И вот с этого момента село перестало развиваться. Конечно, со временем колхоз стал работать получше, но все равно, это было уже не то. Жизнь в Коростово словно замерла… Причем, скота в колхозе было много, и если разделить в среднем на всех, может, и по две коровы выйдет, а так все хоть и не голодуют, но что называется в натяг. Живность вроде как есть, но мясо ели только по праздникам. Чтобы забить и продать свой скот, нужно брать справку. А забьем, всё на продажу, себе только рожки да ножки. Из молока сметану делали, масло, и ездили продавать в Рязань. На эти деньги хлеб и покупали.

Почти все ветераны мне рассказывали, что ближе к войне жизнь улучшалась прямо на глазах.

У нас всё равно хлеба не было, посевов-то нет. Но когда хороший урожай картошки, капусты давали. Воз, другой. Но все благие начинания губила местная власть. Помню, капусту как-то вовремя не убрали, и нет бы сказал председатель: «Рубите, мужики, всё равно пропадет!» Так нет! Знал ведь, что всё село ходило воровать эту капусту, но не сказал. Почему я запомнил, потому что отец, мать и старший брат пошли туда ночью с салазками, а я как старший остался с детьми. Но пока ждал, на печке и уснул. Они вернулись, стучат, а я сплю. Тогда Вася через забор перелез, открыл. Меня, конечно, обругали, но что с пацана взять…

В коллективизацию кого-то раскулачили?

Семей десять, все зажиточные. Дядю моего, например, маминого брата - Матвея Степановича тоже раскулачили. Но это такой работяга был, словами не передать. Не пил, даже не курил, певчими заведовал в нашей церкви, пожарными командовал, образец одним словом.

Его с женой сослали в Казахстан что ли. Но они там как-то договорились, купили справку, и под фамилией жены - был Сошников, стал Илюшин, переехали в Харьков. Но он же трудяга, поэтому они и в Харькове тоже нормально жили. А у нас все мечтали любым способом из колхоза сбежать. Все! И я мечтал. Думал, пойду в армию и останусь на сверхсрочную. Но работали, а где ещё работать?

В школе вы как учились?

Плохо. Во-первых, в 1-й класс я пошел даже буквы не знал. Мать заставляла делать уроки, но помочь было некому. Отец неграмотный, а мать всего три класса окончила. К тому же учиться мне пришлось вместе с двоюродным братом, который в 1-м классе три года сидел. И я из-за него в 1-м классе два года просидел. Когда во 2-й класс перешел мне мать говорит: «И чего ты перейдешь? Вот Николай сидит, давай и ты с ним!»

А чуть постарше стал, с весны уже работал пастухом, и получается, что год уже не заканчиваю. Поэтому в 4-м классе тоже два года сидел. Но весной 41-го семь классов я окончил уже более-менее, правда, о дальнейшей учебе речь даже не шла. Я ведь переросток, почти жених, и мама мне так сказала: «Коля, у тебя же совсем ничего нет. Давай иди в пастухи и зарабатывай себе сам».

А мечта у вас какая-то была?

Когда мы с мамой ходили торговать в Рязань, то по дороге я видел, как пыхтят паровозы в депо, и при виде их у меня родилась мечта – стать слесарем по ремонту вагонов. Не паровозов, а именно вагонов, до того тёмный был.

Как вы узнали о начале войны?

Я тогда уже старшим подпаском был, и мы постоянно находились в поле. И в то воскресенье часа в четыре кто-то пришел из Рязани и принес новость: «Война!» А света у нас тогда еще и не было, и радио, по-моему, тоже. Из благ цивилизации был только патефон в избе-читальне.

Насколько неожиданным оказалось это известие?

Взрослые может, и слышали какие-то слухи, а у нас пацанов откуда? Но все понимали, что надо идти защищать Родину.

И сразу на второй-третий день пошла мобилизация. Сплошная! Постоянно мужиков возили в Солотчу, и так до самой осени. Отца у нас в сентябре призвали, а старшего брата еще в мае, он был 1921 г.р. Но отец вернулся живым, а Вася погиб в самом начале войны… Мама ходила к парню из Лопухов, с которым они вместе призывались, и он рассказал, что вначале они попали служить в десантный полк под Коростень, но потом судьба их развела.

А отец прошел всю войну. Под Ленинградом и под Ржевом был дважды ранен, и потом его как пожилого взяли на пост ВНОС, и с ним он дошел до Берлина, стал сержантом. Как он говорил – стержант. (На сайте www.podvig-naroda.ru есть наградной лист, по которому наблюдатель 7-й отдельной армейской роты ВНОС Кузьмичев Алексей Андреевич 1898 г.р. был награжден орденом «Отечественной войны» 1-й степени: «В нашей части красноармеец Кузьмичев служит с сентября 1942 года и за это время проявил себя как отличный наблюдатель.

При форсировании реки Одер тов.Кузьмичев находился на переднем крае. Когда 16.04.45 при налете авиации противника связь оказалась оборвана в трех местах, тов.Кузьмичев, не дожидаясь конца бомбежки, восстановил связь и передал сообщение на ГП ВНОС Армии, чем проявил мужество и отвагу»).

А не знаете, сколько всего мужчин призвали из села?

Вот меня всегда это возмущало. Памятник-то в селе стоит, но нет бы сказали, ушло столько-то, а вернулось столько. Нет, советская власть хитрила. Но я знаю, что по Рязанской области на войну всего ушло 300 тысяч, а вернулось только 120…

А нас, ребят 1924 г.р. в селе было тридцать два. И кто погиб, кто не вернулся… Например, моего двоюродного брата – Николая Кузьмичева, того самого, с которым мы сидели в 1-м классе, призвали осенью 41-го, а уже в начале 42-го он вернулся домой. После тяжелого ранения одна нога у него стала заметно короче другой и его сразу комиссовали. Рассказывал, что где-то под Харьковом их чуть не окружили, и он раненый еле вышел.

В селе люди как-то обсуждали неудачи начала войны?

Я хорошо помню это время, но мы с ребятами меж собой это точно не обсуждали. Даже не знаю почему. И не слышал, чтобы и мужики обсуждали. Помню только такие разговоры: «Ну, где-то мы все равно остановимся. Не может такого быть, что сдадимся. Нет!»

Эвакуированных в вашем селе было много?

По-моему, в наше село их и не присылали. Вот когда я лежал в госпитале в Халтурине, то там жило очень много эвакуированных ленинградцев.

Когда вас призвали?

Меня не призвали, я добровольно пошел. Один парень из нашего села – Коля Голованов тоже с 24-го года, в конце 41-го окончил в Рязани десятилетку, и не знаю каким образом, в марте он поступил в пехотное училище. Оно располагалось на месте нынешнего десантного, и когда мы проходили мимо, всегда смотрели, как там курсанты занимаются. И когда он приходил навестить родителей, похвастался нам: «Лейтенантом буду!» Мы его послушали, и втроем тоже решили туда поступить. Понимаешь, мы ведь все фронт представляли себе только по кинофильмам – немцев, как белых бьют из пулемета, быстро их перебьём…

В общем, в мае пришли прямо в строевую часть, нас один офицер выслушал и спрашивает: «Вас матери-то отпустили?» Побеседовали и говорят: «Пока идите домой, а мы пришлем вызов!» И действительно, в конце мая в сельсовет пришла бумага – «явиться в пехотное училище».

Но поехали вдвоем, потому что третий чего-то там с матерью поругался и не поехал. А мы с Николаем Устиновым поступили. Но потом я уехал на фронт, а Колю как отличника оставили в училище, и ему довелось повоевать только в самом конце войны.

Как училище вспоминаете?

Хорошо. Кормили нормально. Во всяком случае, лучше, чем в деревне. Дома-то не всегда и хлеб был, а там я был сыт. Ребята хорошие, хотя по возрасту самые разные, вплоть до сорока лет. Фронтовиков много.

И готовили нас очень хорошо. Училище мне очень многое дало. Военное дело я в себя очень хорошо впитывал, и где бы потом не служил, всегда был у командиров на хорошем счету. Карту я знал, оружие всё знал, как окопаться и построить оборону, стрелял отлично. Но, кстати, в училище мы стреляли нечасто. Помню, перед самой отправкой на фронт, сдавали в тире стрельбу из станкового пулемета. А мороз был, руки у меня сильно замерзли, а там же гашетку нужно нажимать большими пальцами, в общем, отстрелялся «на удочку».

Проучились там до декабря, и уже считай, выпускались, какие-то экзамены начали сдавать, как вдруг нас четверых отобрали, и отправили на фронт. Среди нас был один фронтовик – старший сержант, один сержант, и нас двое рядовых курсантов. До сих пор так и не знаю, почему именно нас отобрали. Учился я нормально, ни в чем не провинился.

Приехали на станцию Бородино, там располагался штаб дивизии. А у нас же с собой был конверт, и мы думали, что по прибытии нам присвоят звания лейтенантов. Ан нет… Командир полка сразу забрал этого старшего сержанта себе в адъютанты, а нам присвоили только сержантов и назначили командирами отделений.

Какой полк, дивизия?

Полк 69-й что ли, а дивизия вроде бы 1-я Гвардейская Краснознаменная Пролетарская, но могу и ошибаться. Дивизия тогда еще только формировалась, и к нам поступали такие солдаты, которые даже стрелять не умели. Помню, один солдат, татарин, взял ППШ и вдруг дал очередь. Сам не понял как, и опять с испугу р-р-раз… Кричим: «Брось! Брось автомат!» Бросил, но так и не поймет, как стрелял… И мы с взводным, хороший был лейтенант, учили таких солдат всему. Хоть стрелять минимально, перебежки делать, бросать гранаты. Но там я понял, что самое важное для взводного. Знаешь что? Поднять людей в атаку…

В общем, какое-то время обучали, а потом как-то идем с обеда, смотрим, а связисты сматывают связь. А когда начали раздавать патроны и гранаты, всё стало ясно…

Пошли маршем куда-то на юг. Дней пять, наверное, шли и до того устали, что спали прямо на ходу. А ведь в полной выкладке, тяжело, так многие стали выбрасывать всё что могли: противогазы, гранаты, патроны. Ротный это замечает, ругается. Лейтенанты нас шпигуют: «Плохо смотрите!»

Наконец пришли на передовую, а там уже не раз наступали. Танки горелые стоят, трупы погибших… Посидели в окопах, побывали под обстрелом, впервые услышали, как пули летают, снаряды рвутся. Нужно ведь к этому привыкнуть, чтобы понимание иметь и каждой пуле не кланяться.

Пошли в наступление, и 2-го марта меня ранило. Шли вперед, но даже окопов немецких не видели, вырисовываются только какие-то высотки впереди. А немец здорово бьёт, и мы залегли. Тут мина недалеко разорвалась, и осколки р-р-р-раз полетели. Сержант со мной рядом лежал, так у него на спине вещмешок так посекло, что котелок прямо вылетел. Он за ним кинулся, ведь нам их в тылу выдали один на двоих, не хватало просто, а без котелка на передовой делать нечего. Кричу ему: «Стой! Куда кинулся?!» Все-таки удержал его.

Потом помню, делали перебежки, но в одной воронке оказалась лужа, и я промок весь. Смотрю, другая воронка, давняя, замерзшая уже. Хотел кинуться в нее, тут взрыв и ударом в левый бок меня сбило с ног. Я даже и не понял вначале. На мне ведь и кальсоны, и рубашка, потом теплые кальсоны и рубашка, брюки ватные, фуфайка, шинель, столько всего надето… И когда ударило, показалось, что меня перебило пополам, потому что низ совсем не чувствовал. Глянул, ноги на месте, руки тоже, обрадовался, и только тут пошла боль.

Застонал, закричал, надо ведь перевязываться. Взводный понял, что меня ранило, крикнул, и ко мне приполз санинструктор. Но тогда я был дисциплинированный солдат, и у меня сбоку был привязан противогаз. Чтобы меня перевязать надо сумку с ним развязать, а никак. Кое-как порвали, выбросили и после этого я противогаз больше никогда не носил.

Перевязали, и я сам потихоньку пополз. А обстрел сильнейший, головы не поднять и я все ползма, ползма, на коленочках… До кустиков от которых мы наступали дополз, а там пошел уже в рост. Вдруг выбегает какой-то солдат, видимо артиллерист, вырывает у меня ППШ, диски, а мне суёт свою винтовку. Оказывается, там стояла одна или две «сорокопятки», и с такой огневой поддержкой атака, конечно, захлебнулась.

Надо идти в санбат, а как? Ладно, легкораненые сами идут кучками по двое-трое, ковыляют. А если тяжело ранило? Ведь зима, и если ты обездвижен, то непременно замерзнешь. Где там санитары будут в поле искать?..

Пошли втроём, тут грузовик идёт, который боеприпасы подвозил. Остановился возле нас, ребята быстро запрыгнули, а я не могу, и тут он пошел. Ребята по кабине застучали: «Стой! Стой!» Он остановился, я кое-как добежал, и они меня затащили. Завез нас в какой-то овраг, показал, в какой стороне санбат. Приходим туда, отстояли в очереди, а нас не принимают: «Вы не нашего полка!» И как мы ни упирались, не приняли: «Идите по оврагу в свой санбат!» Пришлось идти. Но я, кстати, скажу, что это было правильно сделано. Я потом уже это понял.

Туда пришел, смотрю, старшина-девушка всем кто сам пришёе, наливает по сто граммов - две гильзы от ракетницы и даёт по сухарю и куску колбасы. Выпил, заел, стало чуть полегче.

Надо отправлять дальше, но в машины грузят только тяжелораненых. Нас четверо осталось, ждали-ждали, потом всё это надоело, и когда пришла машина, мы в неё забрались и не слазим. Ладно, оставили нас. И вот представь, с четырех часов дня нас везли и нигде не принимают - все госпиталя переполнены. Только часов в 11-12, нас в одном приняли.

Кто мог, сам спрыгнул, носилки стащили, а я до заднего борта добрался, а слезть не могу. Сестра мне говорит: «Давай, сержант, давай!» а я не могу… До того расстроился, что заплакал. Думал, что всё у меня отказало. Она меня затащила в большую палатку, а там буржуйка прямо красная. Рядом с ней меня где-то пристроила, и когда я отогрелся, у меня всё заработало. Вот представь, какое нервное напряжение – пять часов ехал на морозе, но ничего не заболело, даже не закашлял.

Положили на стол, хирург осмотрел: «Ну, сейчас будем рассекать!» Сестры уже начали готовить, что нужно, тут главврач подходит: «Зачем рассекать? Мы ему прочистку сделаем!»

Даже укола, по-моему, никакого не делали, как-то там прочистили, и оттащили в угол. И суток двое я там отсыпался. Насколько я понял, там все после операции спали по двое суток, а санитары будят только на кормежку или в туалет. И только на третий день люди отходят, начинают говорить, покуривать.

В этом госпитале ГЛР (госпиталь легкораненых) я пролежал месяц с лишним, а как выздоровел, меня направили в 31-ю Гвардейскую дивизию. Назначили командиром отделения в роту автоматчиков 95-го полка, командовал которой капитан Степанченко. На редкость боевой офицер, у него уже тогда был орден «Александра Невского». К себе в роту он подбирал одну молодежь, и поэтому она по праву считалась опорой командира полка. Я его, правда, там даже и не видел, а вот комдивом был подполковник Щербина.

Вот в этой роте я провоевал до второго ранения в конце июля. Вначале мы стояли в обороне, может даже и во 2-й линии, не помню точно, потому что нашу роту, как резерв постоянно куда-то бросали. Какие-то места прочесывали в поисках дезертиров и немецких шпионов. А 12-го что ли июля мы пошли в наступление.

Нас предупредили: «Начало атаки – залп эРэС!» Что такое «катюша» мы знали, а что такое эРэС, точно не знали. Даже испугались: «Что ещё за оружие такое?» Оказались те самые «катюши» и есть.

Боюсь сейчас ошибиться в названиях, но, по-моему, мы начали наступать от Ульяново что ли и все время двигались в сторону Карачева. Поначалу вроде шли во 2-й волне, потому что смутно помню, что впереди нас возникла какая-то задержка. Но там мощным огнем подавили всё, и пошли дальше. Немцы сильно сопротивлялись, особенно их авиация активно действовала, а нашей почему-то и не было. Но нас спасли 37-мм зенитки. Они атакуют, а этот дивизион как даст заградительный огонь, и те особенно не лезут. Бомбят, но не так. В общем, как немецкую оборону проломили, так и преследовали его. Немцы бегут, а мы еще сильнее. Сейчас бы я на пулемет, наверное, и не побежал, а тогда каждый день. Атака за атакой, атака за атакой… (Выдержка из наградного листа на командира 31-й Гвардейской дивизии гв.подполковника Щербина: «… Во время июльской операции 1943 года дивизия, прорвав сильно укрепленную оборонительную полосу и узлы сопротивления, преодолевая мощное сопротивление и отбивая контратаки противника, продвинулась вперед на 90-100 километров, нанеся врагу большой урон в живой силе и технике» - прим.Н.Ч.)

Из тех боёв запомнился такой эпизод. Целый день преследовали немцев, и только к вечеру бой стал затихать. Я хриплю, считай с самого утра «Ура! Ура!» Кто остался от роты, собрались на окраине деревни, а за ней лес, и видим как оставшиеся немцы стараются удрать в него.

Кинулись за ними, подбегаем, а там валялся убитый немец и шесть живых. Кричу им «Хальт!» - они остановились, руки подняли, дрожат все. Тут из-за спины у меня выбегает немолодой солдат, лет под сорок, и как в чучело на занятиях по штыковому бою штыком бах одного, и тут же замахивается на второго. В момент всё, я даже крикнуть не успел. Ясное дело – те побежали. Тут уж я крючок нажал… Они попадали, но я не смотрел, кого убил, кого ранил, побежал дальше.

Потом напоролись на пушку. Недалеко – метров 300-400, видим там, в лесу вспышка, а у нас разрыв. И главное, вижу, как у нее расчет бегает. Стреляю-стреляю по ним из автомата, а они не падают… Потом когда подошли, увидели следы крови, значит в кого-то всё-таки попали.

Вот так мы там воевали, и за эти три недели от роты осталось девять человек во главе с младшим лейтенантом. Сибиряк, причем мне запомнилось, что у него на гимнастёрке были свистки с гражданской войны. Тут уж вперед нас пустили другую часть, а мы собрались в сторонке. Есть нечего, пару дней ничего не подвозили, тут смотрим, солдат наш идет, и тащит полный вещмешок. Развязывает, а там кубик эрзацмёда и большой, килограммов на десять, круг сыра. Тут мы, конечно, навалились и расслабились.

(Кое-какие подробности об этих боях можно узнать из наградного листа на командира роты автоматчиков 95-го Гвардейского полка Степанченко Кондратия Никитовича: «В наступательных боях с 12-го июля по 4-е августа кавалер ордена «Александра Невского» капитан Степанченко показал образцы решительного и умелого руководства своей ротой.

15.07.43 в бою за овладение большаком Медынцево – Холмищи тов.Степанченко действуя одним взводом наступления с фронта, два других, для обхода противника с флангов, пустил скрытно рощей. Когда путь отхода противнику оказался перерезан, его рота при поддержке артиллерии решительным ударом смяла немцев. В этом бою было уничтожено 70 солдат противника и 10 взято в плен. Захвачено 7 автомашин, 2 самоходные установки и 15 пулемётов.

Когда 27-го июля в районе деревни Алёхино 4 танка противника и до роты автоматчиков прорвались на командный пункт командира полка, капитан Степанченко лично руководил действиями своих автоматчиков, воодушевляя их собственным примером. В итоге атака противника была отбита, при этом было уничтожено 2 танка и до 20 автоматчиков» - прим.Н.Ч.)

А буквально через день или два, 28-го июля, меня ранило. Также сидели в перелеске, и вдруг немцы сзади. Видимо окруженцы вышли на нас. Мы отбились, они ушли, но меня ранило в ногу пониже колена. Пуля прошла между костей, но я всё равно долго лечился. Месяцев шесть, наверное.

Вначале привезли в Серпухов, потом в Котельничи, там у меня уже нога не разгибалась, и я испугался. Но мне стали ногу разрабатывать. Вешали гирю, и я сгибал-разгибал. Вначале даже возмущался, потому что больно было, но смотрю, действительно, нога стала выправляться. Потом и костыли у меня отобрали, дали палку. Тут уж надо было стараться. А тех, кто на выздоровление пошёл, увозили в Халтурин. Вот там я и долечился.

Что запомнилось от времени проведенного в госпитале?

Да ничего особенного там не было: лечились, гуляли, за медсестрами ухаживали. Даже драку там учинили.

Из-за чего, если не секрет?

Приятель у меня там был – татарин, так он со своим товарищем из Тамбова ходил к женщинам, эвакуированным из Ленинграда. И что-то они там не поделили и подрались. А этот Карим был хитрый, приходит ко мне и говорит: «Ты ему табачок одолжил, а он сказал, что не отдаст!» Я-то не курил, ему отдавал, а порция стоила 15 рублей, и долга набралось уже рублей на двести. В общем, этот хитрый татарин натравил меня на него: «Он сказал - я этому телку денег не верну! Пойдем, накостыляем ему!» Пошли, а он на квартире жил. Воровским путем выманили его: «Начальник госпиталя просил его прийти разгружать вагоны!» В итоге этого тамбовского мы избили, и за это всем троим дали по десять суток ареста. Все вместе сидели на гауптвахте, но на третий или четвертый день у меня поднялась температура, и меня забрали обратно в госпиталь. Но когда выписывался, в справке о ранении мне записали – «находясь на излечении в госпитале, неоднократно проявлял недисциплинированность, за что получил десять суток ареста, шесть из которых не отсидел».

И представь, когда я в 69-м увольнялся из армии, зам по строевой оформлял документы и получил ответы на разные запросы: где служил, чем награжден, имел ли ранения. И однажды захожу в штаб, а ребята увидели меня и смеются: «Вот он идет! Ну, все, собирайся на гауптвахту!» - «На какую еще гауптвахту?» - «Так ты же не отсидел!», - хохочут.

В общем, из батальона выздоравливающих меня направили в областной пересыльный пункт в Кирове. Но в пехоте мне уже надоело. Всё время же на ногах, а тут глянешь, артиллеристы едут на машинах, ещё и едят при этом. И когда на комиссию вызвали, я сказал: «Хочу в артиллерию!» - «Хочешь? Давай!» Вот так я попал в учебный танковый полк, где учился на командира орудия самоходной установки.

Запомнился наш взводный командир Хохряков - царский унтер-офицер. Ему за пятьдесят было, зубов уже почти не осталось, но в артиллерийском деле очень грамотный. Учил нас отлично, и я потом на фронте хорошо стрелял.

В этой школе мы, наверное, с полгода учились, а потом нас из Кирова отправили в Горький. Там прямо на заводе формировали маршевые полки: получили машины, сформировали экипажи. Мой первый экипаж прозвали «Дружба народов», потому что я – русский, мехвод по фамилии Украинский - украинец, заряжающий – казах, Саттаров что ли, а командир самоходки узбек.

Привезли на Западную Украину, городок Стрый и наш экипаж включили в состав 1666-го самоходно-артиллерийского полка. Какое-то время там простояли.

С бандеровцами стычек не было?

У нас убили командира батареи. Как-то офицеры выехали подобрать место для стрельб, ведь нужно проводить занятия, слаживать экипажи. Я там не был, но рассказывали, что они ехали на машине, когда по ним ударили из пулемета. И лейтенант, фамилию не помню, Герой Советского Союза погиб…

И только где-то в октябре, а может и в ноябре, мы вступили в бои. С боями шли по Карпатам, освобождали Чехословакию и Венгрию.

Вы так и не сказали, на какой самоходке воевали.

СУ-76, как тогда её у нас называли - «голожопый Фердинанд».

Сейчас её принято ругать. Горит, мол, очень хорошо.

Все горят! Но ведь надо же её правильно использовать. Она поддерживать должна, а не лезть вперёд. Вот мы шибко не высовывались, поэтому у нас и потери были небольшие. Из пяти машин батареи сгорели две или три. Но это за два месяца наступления, я считаю нормально.

Какие-то недостатки отметите?

Я считаю, главный недостаток – слабый прицел. У немцев гораздо лучше. И угол обзора в панораме недостаточный. Чтобы выбрать цель мне приходилось высовываться из башни. Куда это годится? Но в целом я ею доволен. Пушка отличная, метко била. В Венгрии что ли я как-то по одному немцу одиннадцать раз стрелял. Я любил стрелять, и когда подвозили боеприпасы, я загружал не 60, как положено, а все сто. Под ноги положим и ходим по ним.

Так вот однажды я заметил, что по пригорку перед нами немец идёт, вроде как связной. По нему ударил, он в ямку. Только высунется, опять стреляю. Я метко стрелял, но тут понимаешь, в панораму чуть-чуть повыше возьмешь – перелёт. Чуть пониже – недолёт. Вот с этой точки я в него одиннадцать штук и высадил. А так стрелял я хорошо. Где малейшее шевеление замечу, под крышами домов, в окнах, т.е. всюду, где только мог находиться наблюдатель, сразу туда садил. По пехоте много стреляли, по машинам, а вот танков их мы почти и не видели.

Но в одном месте, помню, наступали и внезапно уперлись в самоходку. Повезло, что вовремя её заметили, и как она появилась, я пару раз по ней выстрелил. Точно попал, потому что видел, как искры полетели. Но, наверное, рикошетом ушло, потому что немец сразу сдал назад.

А в одном бою, считаю, это я выручил. Как-то брали одну деревню, а в конце её был проход между домов и перед ним у меня словно предчувствие какое – мы сейчас высунемся, и немец нам точно врежет. Теперь-то я думаю, что надо было просто обойти с другой стороны, но когда тебя всё время в спину подгоняют: «Вперёд! Вперёд! Только вперёд!», тут не до манёвров.

Тут что придется сказать. Командир экипажа, не стану называть его фамилию, у нас был трус. Поэтому в бою всегда я командовал – цель, ориентир, снаряд такой-то, дальность, а он рядом уши затыкает и голову прячет в угол… В общем, тут я механику приказал ехать очень осторожно.

Тихонько едем, выдвигаемся-выдвигаемся из-за угла. У механика люк приоткрыт, задний тоже открыт, чтобы легко можно было выпрыгнуть. И тут болванка как ударила, прямо перед нами землю распахала. Я заорал механику, секунда-полторы, он среагировал, рванул назад, и вторая точно в то самое место, где мы были. Какой-то момент всё и решил…

Т.е. вас ни разу не подбивали?

Нет, при мне ни разу. Правда, однажды мы с этим самым командиром экипажа чуть нас и не угробили. На каждую машину полагалась ракетница, чтобы указывать Илам, куда бомбить. Помню, что в тот день у нас был сильный бой, правда, из ракетницы я не стрелял, но почему-то не разрядил её, а просто повесил на специальную скобу. А на следующий день лейтенант зачем-то взял её, случайно нажал на курок и попал в радиостанцию. Тут как всё закрутилось, и я решил, что в нас попали. Но машина едет. Глянул на него, он смотрит на ракетницу, а из неё дымок идет…

Самоходчик Кузьмичев Николай Алексеевич, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДТ, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, БТ-5, БТ-7, Т-26, СУ-76, СУ-152, ИСУ-152, ИСУ-122, Т-34, Т-26, ИС-2, Шерман, танкист, механик-водитель, газойль, дизельный двигатель, броня, маска пушки, гусеница, боеукладка, патрон

Статья в армейской газете

На сайте www.podvig-naroda.ru я нашел наградной лист, по которому вы были награждены орденом «Отечественной войны» 2-й степени: «Во время наступления полка в горно-лесистой местности с 16-го по 24 декабря, тов.Кузьмичев показал себя отважным и мужественным артиллеристом-самоходчиком.

Преследуя на своей самоходной установке отступающего противника, вместе со своим расчетом смело шел вперед, уничтожая огневые точки и живую силу противника.

20.12.44 при наступлении на деревню Велжа, он, ворвавшись в населенный пункт, огнем установки разбил орудие противника. Заметив укрывшийся в траншее расчет разбитого орудия, несмотря, на то, что сам был ранен в руку, взял гранату и пошел в траншею. Бросил гранату, и расчет орудия в количестве 6 человек сдался в плен сержанту Кузьмичеву».

Ну, эти штабные мастера писать. А на самом деле всё было немного не так. Там в Венгрии мы наступали с танками, пока в одном месте немец нас не остановил. Сильный огонь, пришлось остановиться. Наконец бой утих, осмотрелись, а мы-то оказывается, без прикрытия остались. Пехоты совсем мало. Моторы заглушили, стало почти тихо, и вдруг из кукурузы позади нас, метров сто всего, на нас бегут немцы…

Кричу механику: «Заводи!» Он разворачивает вправо, а двигатель уже остыл, холодный механизм поворачивается плохо, и его задергало. Я нагнулся к нему: «Давай быстрее, немцы рядом!» Все-таки развернулись и в упор отбили их…

Только вроде успокоились, но я же пехотинец в душе. Думаю – немец сейчас опять атакует, а у нас никакого прикрытия. Начал гонять панораму – смотрю, что-то похожее на пулемет. Пригляделся получше, точно – пулемет стоит. Панорама приближает, но не так хорошо как бинокль. Но биноклей даже у офицеров не было. Тогда я решил сходить к этому пулемету. Подползаю, а там раз – блиндаж. Но повезло, что немцы в нём сидели и даже наблюдателя не оставили.

Я обратно вернулся, тут как раз офицеры собрались. Я к ним: «Там немцы! Метров двести всего. Надо их быстро гранатами забросать, пока они не очухались!» А кому идти? Сам я не могу, меня накануне ранило в руку. Вышел по малой нужде за машину, тут разрыв снаряда и осколок раз мне по ладони. Ранение вроде легкое, но фактически я остался с одной рукой. Офицеров вроде как не пошлешь. Был, правда, с нами один мехвод, Хропенчук что ли, со сгоревшей машины комбата. Он вроде как запасной и получается, что ему идти. А он так испугался, что подбородок прямо задрожал… Ладно, говорю: «Сам пойду!» Тем более я уже там был. - «Только дайте мне гранату!», ведь я одной рукой даже не мог её взвести. Мой комбат Школяр дал мне гранату, чеку вынули, и по пахоте я опять пополз туда.

Подобрался незаметно и р-р-раз, бросил её в блиндаж. И вот представь, только когда бросил, понял, что у меня из оружия совсем ничего нет. У меня сразу мысль – вот сейчас кто-то выйдет и мне конец… А рядом же в окопчике стоял пулемет, и пока граната не взорвалась, я кинулся к нему. Но эти несколько секунд мне показались о-о-о-чень долгими: «Что ж она не взрывается?» Наконец раздался врыв. Потом дымок осел и из блиндажа выходят шестеро с поднятыми руками.

Привёл я их, но мы ведь сами в полуокружении, без пехоты, кто ими будет заниматься? Ну, в самом деле, зачем? Офицеры решили: «Зачем они нам нужны? Давай их постреляем к еб..и матери…» Отвели немцев в сторонку: «Идите туда!» Но у комполка пистолет, у ротного пистолет, автомата или пулемета ни у кого нет. Пух, пух, у одного заело, у другого кончились патроны, и трое убежало в сторону пехоты. А те всё это видели и опять их взяли в плен. Вот так всё и получилось. А вечером я ужинал с командиром полка, и он мне говорит: «Мы тебя представим к «Красному Знамени!» Вот только фамилию его не помню.

Судя по наградному - Шурыгин.

Наверное, не помню. Как-то мы с комбатом пришли к нему, а у меня подмётка оторвалась, прямо шлёпала, невозможно ходить. И как-то после боя я увидел на убитом немце хорошие сапоги, снял, но у них ведь голенища широкие, а внизу узкие. Два раза пытался, но так и не полезли.

А тут пришли, я и не просил, он сам увидел, позвал старшину: «Сапоги принеси!» Тот приносит, он свои снимает, отдаёт мне, а эти новые одел сам. Но я не обиделся. Командир есть командир. (На сайте www.podvig-naroda.ru есть наградной лист, по которому командир 1666-го САП майор Шурыгин Петр Кондратьевич 1914 г.р. был награжден орденом «Красного Знамени»: «С 20-го по 28.11.44 1666-й САП наступал совместно с 8-й стрелковой дивизией в направлении н.п. Великий Рат – Чепель.

В районе жд станции Рат установки полка обогнали свою пехоту и первыми ворвались в н.п. Сурты, Вел.Селеменцы, Нарад и Клячаны, тем самым обеспечив продвижение дивизии 15 километров за один день боя.

За три дня боев полком подбито и сожжено: танков и СУ – 6, бронетранспортеров – 1, орудий – 7, минометов – 6, пулеметов – 8, НП – 2, машин – 16, повозок – 8, жд вагонов – 5, уничтожено 140 солдат и офицеров противника, а взято в плен – 230.

9-го и 10-го декабря полк наступал совместно с 24-й стрелковой дивизией. В результате умелого и решительного руководства майора Шурыгина 1-я и 2-я батареи ворвались в н.п. Чалока, а 3-я и 4-я батареи ворвались в траншеи противника и захватили 8 пленных из 204-го и 207-го пехотных полков.

За два дня боев полком разбито: орудий – 6, минометных батарей – 1, огневых точек – 21, блиндажей – 3, НП – 2,уничтожено до 100 солдат и офицеров противника».

За эти бои семь солдат и офицеров 1666-го САП были награждены орденами «Красного Знамени» - прим.Н.Ч.)

А разве с убитых вы не боялись что-то брать? Говорят, это очень плохая примета.

Не боялся. У нас убитых всегда обыскивали насчет пожрать и каких-то мелочей: сигареты, зажигалки.

В наградном листе вы, кстати, упомянуты как заряжающий.

Я всё время был командиром орудия в нашем экипаже, но как раз в тот момент произошла какая-то перетасовка и с одной машины нам дали очень опытного наводчика по фамилии, если не ошибаюсь, Телятников. А меня перевели в заряжающие. Тут новое ранение, и меня отправили в госпиталь

Где-то с месяц лечился, а потом попал на пересыльный пункт в Кошице. А там как раз шёл набор на учебу на командиров танков. Главное условие – иметь семь классов. Сколько-то человек вызвалось, я подумал и тоже решился.

На комиссии первый выходит из кабинета, все к нему: «Что спрашивают?» - «Чему равна площадь круга?» Я не знаю, помнил сам или нет, но кто-то там сказал пи эр квадрат, и я услышал. В общем, захожу, туда-сюда, рассказал о себе, где воевал, как здоровье, потом спрашивают: «Чему равна площадь круга?» Ответил. «Правильно!» Вот так меня взяли и на этом моя война кончилась.

Приехали в Оренбург где-то в апреле 45-го, и проучились там до мая 46-го. А потом все училища стали переводить на мирный цикл, и его расформировали. Нам предложили: «Можно ехать в Саратов, Сызрань или в Челябинск, но там техническое». И я выбрал Челябинск.

Приехали, а училище тоже переводят на мирные рельсы и нас зачисляют на 1-й курс. Тут мы сорок человек взбунтовались и дали телеграмму в Москву. Пришел ответ: «Отправить всех в Омск!» Туда приехали и нас влили … в 1-й курс. В общем, окончили училище только в 48-м.

День Победы как встретили?

Мы уже в Оренбурге были, и конечно, ждали со дня на день. Часов в пять утра дневальный как закричит: «Ребята, конец войны!» Этот день сразу объявили нерабочим, и мы пошли в баню. А у нас во взводе был такой Саблин – очень крепкий парень, рябой. И когда мы проходили мимо пивного ларька, он вдруг говорит: «Ребята, спорим, я не отходя двенадцать кружек пива выпью?» Ударили по рукам, если он выпьет, мы заплатим, а нет, он нам поставит по кружке. Начал пить, но все тише, тише, а ведь условие – не отрываться. Двенадцатую пил уже еле-еле, и когда меньше половины оставалось, как его рванет…

А вам на фронте «наркомовские» часто выдавали?

В пехоте зимой, по-моему, каждый день выдавали. Я считаю, сто граммов для взрослого мужика это безвредно. Тем более в таких условиях. А вот в самоходчиках у нас, по-моему, и не выдавали. Но есть же такие ушлые мужики, которых не удержать, и они, конечно, сами добывали. Помню, в каком-то месте нашли целую бочку, так все так затарились, что пока офицеры хватились, к вечеру весь полк был пьяный. Если бы немцы в этот момент атаковали, весь полк бы перебили начисто. Так офицеры ходили и расстреливали эти полные канистры.

На фронте у вас какое было ощущение, что погибнете или останетесь живым?

Как-то не думал об этом. В бой идешь, конечно, опасаешься, что убьют. Но в целом об этом не думал.

Говорят, в самом пекле передовой, многие впервые задумывались о Боге.

Врать не буду, я о Боге не думал. И чтобы кто-то молился, тоже не видел. А вот трусов видел.

Перед самой Курской битвой у нас хотели создать ещё одну роту автоматчиков. Людей набрали, но почему-то это дело не завршили, и этих солдат влили в нашу роту. И ко мне в отделение поступил некто Штейман. Постарше меня года на два, на три, фактически молодой совсем, но какой-то очень неопрятный такой. У нас все ложку носили за голенищем, а он как ручку, в нагрудном кармане, поэтому у него на груди гимнастерка прямо лоснилась.

И вот в одном бою, когда немцы сильно напирали, я его послал проверить – не обходят ли нас с фланга. Минут пятнадцать прошло - нет его. Что делать, пошел сам. Смотрю, а он в ямке лежит. Увидел меня, руки поднял и прямо заверещал: «Товарищ командир, я буду честно воевать!» Ведь знал, собака, что я его с чистой совестью мог р-р-р-рык из автомата…

Для многих ветеранов тема «евреи на передовой» очень болезненна.

За все время на фронте, я видел всего двух евреев. Может и больше, но мы же не знаем, кто есть кто. Первый – вот этот Штейман. А второй – мой командир батареи Шкляр. Но если тот был трус, то капитан был вот какой мужик! (На сайте www.podvig-naroda.ru есть наградные листы, по которым командир батареи 1666-го САП капитан Шкляр Соломон Вульфович 1909 г.р. был награжден орденами «Отечественной войны» 2-й и 1-й степени. Вот выдержка из последнего: «В боях с 12.01 по 15.02.45 в районах Кошице, Бельско и Струмень тов.Шкляр, выполняя обязанности офицера разведки полка, проявил исключительную отвагу и мужество.

… За время наступательных боев по его целеуказаниям было уничтожено: орудий – 5, самоходных орудий – 2, НП – 2, и до 200 солдат и офицеров противника.

16.02.45 во время разведки у н.п. Струмень, разрывом вражеской мины капитан Шкляр был тяжело ранен» - прим.Н.Ч.)

Вам пришлось долго воевать, многое пережить, как вы считаете, что вам помогло уцелеть на фронте?

И опыт, и умение, но, и судьба, наверное, чёрт его знает… Случайность… Ну, и повезло, конечно – всё вместе взятое. Но вот ведь судьба какая. На Курской дуге со мной был случай.

Мы же всё время наступали, наступали, но в какой-то момент выдохлись, и нас вывели во 2-й эшелон на отдых. Я быстро выкопал себе окопчик, поели, и сразу завалился спать. А у меня в отделении был такой Дидюлькин. Хороший мужик из Самары, но у него было шесть детей, и он всё боялся, что его убьют. Вдруг, сквозь сон слышу, он кричит – «Командир, танки!» Но я-то это слышу, а подняться никак не могу, до того устал. Оказывается, это их десант нашу цепочку прорвал и нам в тыл заходит. В общем, пока поднялся, смотрю, солдатики бегут по опушке, и я остался один.

Тоже побежал, и вдруг вспомнил, а чем отбивать-то? Вспомнил, что у меня на бруствере лежали две бутылки с зажигательной смесью. Пока вернулся за ними, пробежал совсем немного, а там уже какой-то офицер организовывает оборону: «Ребята, спокойно! Мы их сейчас встретим!» Я залег за одну сосну, причем так удачно вышло, что и позиция отличная и замаскирован. Немцы выбегают прямо на меня, и я их расстреливаю…

Так отбили несколько атак и тут немцы стали забрасывать нас гранатами. В какой-то момент глянул, а мои ребята откатились чуть назад. И вижу, что остались только Дидюлькин и еще один, в окопчике метрах в шести от меня. Думаю, надо бы к ним третьим, но этот капитан, крепкий такой мужик в выцветшей гимнастерке, заметил мое намерение и кричит: «Не отступать! Стреляй и не отступай!»

А немцы уже и минометы подтащили и начали нас забрасывать. Раз-два! Раз, и как дал, прямо в этот окопчик, куда я хотел перебежать. Мне только лопатку осколочком зацепило, а их в клочья… Вот как это назвать?! Судьба или просто капитан не пустил?..

Немцы как вояки?

Хорошие. Нас только зря пустой болтовней сбивали, что немецкий пролетариат вот-вот повернёт оружие против своих буржуев, а они до самого конца войны воевали хорошо. Когда их больше - мы отступаем. Нас больше – они отступают.

Помню, как-то наступали на какую-то деревню. Нас мало уже оставалось, и мы на окраине собрались, готовимся атаковать. А тут из этой деревни на нас вдруг выступает батальон, а может, и целый полк немцев. Господи, идут и идут, а нас всего ничего… Понимаем, что бежать надо, но пока ведем огонь. А они всё ближе и ближе, и когда вышли прямо против нас, сзади как сыграла «катюша». И так точно по ним попала… Как разрывы кончились, смотрим, а оставшиеся немцы бегут назад в деревню. Вот вам действие «катюши».

А у немцев были шестиствольные минометы. Помню, в одном месте мы остановились, надо окопаться, но грунт там попался глинистый и я схалтурил. Выкопал неглубоко, а тут вдруг огневой налет этих «андрюш». Слышно как они сыграли - «Ррру-рру-рру», значит, жди разрывов. Конечно, вжался, как только мог, и загадал – если выживу, полностью окопаюсь. Как только огневой налет кончился, быстро по грудь окопался. Тут опять огневой налет – но мне уже полегче. Но всё равно, думаю, надо ещё больше окопаться. Наконец, только закончил углубляться, а тут команда – «Вперёд!»

Хотелось бы задать вам один из самых важных вопросов нашего проекта. Могли ли мы победить с меньшими потерями?

Да, у нас людей не жалели… Мы воевали числом, а не умением, это и тогда мне было понятно. Ведь даже я, простой сержант, видел, что мы неправильно наступаем – фактически бьем не кулаком, а растопыренными пальцами. И понимал, что сперва ведь надо как следует разведать, и потом как делал немец - ударить в слабое место кулаком. Вот тогда будет эффект! И поэтому так донаступались, что потеряли 28 миллионов… Но уже только потом я стал понимать, что и не командиры в этом виноваты. Ведь на них самих сверху очень сильно давили - «Наступать! Только вперед! Не снижать темпа!» Помню, как-то в наступлении в Венгрии вышли к какому-то каналу, но заезд на мост через него оказался неудобным. Наша машина заехала на него, а там поворот, и на нём мы забуксовали. И никак… Смотрю, тут какой-то генерал-лейтенант подбегает с криком: «Командир машины ко мне! Почему так?! Вот я тебе сейчас…», а в руках у него большая палка. И не ударил, но замахнулся. Вдруг наш механик раз-раз и выехал. Что помогло, не знаю. Но я к чему говорю, ну нехорошо генералу стоять на переправе и вот так подгонять всех… Но получается, вся наша Красная Армия была так построена, и Жукова офицеры боялись больше чем противника. А виноват в этом Сталин! Потому что он был Царь! Ещё ничего не готово, а он всё поджимал – «Давай! Давай! Давай!» Но тогда я этого не понимал, и ещё и после войны был очарован им. У меня, кстати, была такая интересная история.

В 1950 году я женился, и приехал в отпуск к родителям жены. И как-то мы с тестем выпивали вдвоем, и чего-то у нас зашел разговор и о Сталине, и я его всё хвалю и хвалю. Тут он сзади ко мне подходит, за плечи обнимает и говорит так ласково: «Николаша, хватит тебе уже этого вампира хвалить!» А ты знаешь, кем он был?! Майором КГБ!!! Как он мне поверил, не знаю, но вот такой разговор случился. В 50-м году!!! Я, конечно, молчал, но заноза в голове осталась.

И когда после ХХ-го съезда, мы к ним приехали, опять с ним сели говорить, он меня спрашивает: «Николаша, а помнишь наш разговор?» - «Конечно, помню». И вдруг он меня спрашивает, горько так: «Вот ты знаешь, сколько людей можно за ночь расстрелять?» Рукой махнул так: «По тридцать человек за ночь…» Врет не врет, не знаю, но он служил комендантом управления КГБ по Рязанской области и, наверное, знал о чем говорил. Так что даже в этой системе не все были палачами, люди-то понимают, что кругом творится.

А вам на фронте, кстати, с особистами довелось сталкиваться? Почти все ветераны, например, признаются, что им хоть раз пришлось присутствовать на показательном расстреле.

Нет, расстрелов я не видел ни разу, и с этой службой соприкоснулся уже только после войны.

После училища я попал служить в Германию, и в полку меня вдруг вызвал наш особист: «Зайдём ко мне в кабинет!» Причем, по званию он младший лейтенант, а перед ним даже наш командир батальона Литвиненко, хороший такой кубанец, боевой казак, под козырек берёт. Захожу, а там сидят подполковник, майор, этот наш, и все втроём они на меня навалились. Стали уговаривать, чтобы я сообщал, кто куда ходит, кто чего говорит. Я отпирался, как мог: «Если будут враждебные элементы, неужели я не расскажу?» Нет, уломали, и, в конце концов, я подписал бумагу. Даже кличку мне свою дали – «Алексеев»…

Шесть человек солдат стали носить мне записки, которые я передавал младшему лейтенанту. Неделю мучился, прямо места себе не находил, как же я теперь? А лейтенант ещё и нагнетает: «А чего сам не пишешь?» - «Да, ничего нет пока». – «Пиши, давай!» Но так ни одной и не написал. А что писать? Что солдат жалуется, что дома плохой урожай?! Потом я заменился в Прибалтику и как-то захожу в штаб, а там этот самый подполковник, который меня вербовал. Узнал его, отдал честь, а у самого душа прямо оборвалась: «Господи, опять мне станут задания давать…» Но проходит месяц, два, три, пять, я его больше не встречал и он о себе не напоминал.

Как наши войска встречали за границей?

Венгров мы почти и не видели, потому что подолгу нигде не задерживались, а они нас боялись и все прятались. А в Чехословакии встречали прекрасно. Только где-то остановимся, женщины сразу несут попить, поесть.

Сейчас много пишут, что солдаты Красной Армии чуть ли не поголовно занимались мародерством и насилием.

Такие случаи, конечно, были. Но это и понятно, мужики ведь голодные. Но чтобы повально, это сильное преувеличение. Что мы, звери что ли?

Какое впечатление на вас произвела заграница?

Обратное. Нам ведь внушали, что народ там бедствует, голодает, что у них ничего нет. А когда мы попали в Венгрию, то оказалось, что там во всех дворах скота полно, достаток в домах, продуктов полно. Мы, конечно, там отъелись немного. Я, например, на своей машине возил целую свиную ногу. Возил мешок муки, ведро смальца, противень. Даже наловчился на нем пончики печь. В котелке муку замесил, и на противень ее в смалец. Там другая жизнь была. Вина полно, мяса вдоволь.

Помню, в одном месте Шкляр попросил набить ему индюшек. Две или три я застрелил. Ребята их почистили, и мадьярка нам целую жаровню так приготовила, что я до сих пор вспоминаю.

У вас были какие-то трофеи?

Только по мелочи. Помню, на одном перекрестке мы прямо ворвались в колонну немцев. Кого перестреляли, часть разбежалась, а кто остался, руки в гору. Подбегаю к одному, снял с него часы. Смотрю, на нем штаны хорошие – хромовые: «Снимай!» Да, еще бумажник у него отобрал. Но никого не стреляли, просто забрали, что хотели и поехали дальше.

А сейчас хоть убей, не вспомню даже, носил эти брюки или нет. Помню только, что когда ехали в Оренбург, я их на толкучке продал, чтобы хоть чего-то поесть.

Посылки домой посылали?

Я это время уже не застал, но мой отец из Германии прислал одну посылку. Ситец какой-то.

Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

Служба у меня шла нормально. Служил в Германии, в Прибалтике, в Калининградской области, и ушел в запас 69-м году в звании майора с должности начальника бронетанковой службы полка.

А в Рязани работал вначале начальником снабжения сельхозинститута, потом работал на заводе холодильников, а окончательно вышел на пенсию в 1992 году с автобазы «Турист».

Есть сын и дочь. Внуков четверо, правнуки.

Войну часто вспоминаете?

Уже нет. И не хочется…

Интервью и лит.обработка:Н. Чобану


Читайте также

Сначала ведь идет мощь, артподготовка, потом танковая атака, а потом уже подчистка пехотой. А нас, самоходчиков, немножко приберегли, потому что кроме атаки, нам нужно стрелять еще и с закрытой позиции, при артподготовке. Но артподготовка – это кошмар! Это кошмар! Все летит туда, все стреляет туда. И что еще интересно, вот эти...
Читать дальше

Земля была как сталь, блиндажей не выкопать. Вот так за убитым ляжешь, консервную банку ножом поковыряешь. Какая там водка?! Все три месяца в снегу. Вал из него сделаешь, в центр слой лапника настелешь, ляжешь и снегом укроешься. Если 2-3 ночи сидим, то делали шалаши из хвойных веток. Днем разводили костер, а ночью нельзя - боялись...
Читать дальше

Впереди нас пустили 5 танков Т-34 с тралами для разминирования. У танков-тралов скорость низкая, немцы сразу три "тральщика" сожгли...И мы рванули вперед, на "авось", кому как повезет...Поля было минировано фугасами, в каждом из таких зарядов по 100-200 килограмм взрывчатки. Кто на фугас нарывался, тот сразу отправлялся в рай,...
Читать дальше

Самоходки атаковали одну деревню, но наша пехота, двигавшаяся цепями перед нами, залегла под сильным немецким огнем. САУ тоже остановились, вели огонь с места. Вдруг моя установка дернулась, и пошла вперед без команды. Мой механик-водитель Ким Байджуманов, молодой парень, татарин по национальности, не реагировал на команды,...
Читать дальше

Потом начали эвакуировать раненых солдат. В наших тяжёлых самоходках экипажи состояли из пяти человек, поэтому нам под непрерывным пулемётным огнем на нейтральной полосе пришлось вытаскивать в безопасное место пятнадцать наших раненых товарищей. Недалеко находился небольшой овражек, туда мы и стаскали. Потом вспомнили про...
Читать дальше

Командир корпуса тогда сказал ему на это: «Вот там, где эти самоходки  стоят, там, значит, рокадная дорога проходит центральная. Вот по ней  надо отвести полк.» И вот здесь была допущена, можно сказать, ошибка  серьезная. Дело в том, что когда начали самоходки выходить с этого  района, немец несколько танков...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты