Барихин Иван Андреевич

Опубликовано 09 апреля 2015 года

3851 0

И.Б. – Родители мои с Урала – Свердловская область, Верхотурский район. Отец 1899 года рождения, родом из деревни Барихино, а мать моложе его на год, из деревни Акулово, девичья фамилия – Мелехина. Когда началась Гражданская война, отца в армию не призвали (какая-то у него была инвалидность, что ли), и он работал в Обществе по заготовке продуктов. Он хоть и окончил в то время всего четыре класса, но вообще был грамотный человек. А в 1924 году, видимо, стала какая-то безработица или что, и родители решили поехать на Север. Приехали они в Ханты-Мансийский округ – Самаровский район, деревня Кеушки. Вот там семья и жила, отец работал в рыболовной бригаде. 9 марта 1926 года родился я – там, в Кеушках. Конечно, деревушка была маленькая, но, во всяком случае, для Севера считалась большой, потому что там деревни маленькие, и от села от села – пятьдесят километров, не меньше. В 1932 году отца что-то там уговорили, и мы переехали в Тюмень. В Тюмени он познакомился с какими-то представителями московскими… На Севере, в Берёзовском районе, в деревне Саранпауль, есть такой оленсовхоз «Саранпаульский», и отец с ним заключил договор – вот эти москвичи за него договорились. И они с моим старшим братом Николаем (он 1918 года рождения) уехали туда. А мы остались в Тюмени – мать, я и сестра Поля. В 1933 году отец приехал в Тюмень и сказал, что, дескать, чего вы будете жить отдельно, переезжайте к нам. И в том же году мы уехали из Тюмени. Весна, река только вскрылась, судоходство не восстановилось ещё, а Иртыш да Обь – это ж реки огромные, сильные! В общем, сразу ехать было нельзя. Подождали немного, и как только началось судоходство, на первом пароходе поехали. Пароход назывался «Красная звезда» – он шёл и сразу бакены ставил. Пароход, конечно, был старенький, корыто настоящее, но мы-то народ закалённый, северный – так нам ничего. За десять дней добрались до Берёзова. Когда мы приехали, то клуб в Берёзове сгорел – хорошо помню такой эпизод. А вообще Берёзово основано давно, недавно отметили четыреста двадцать первую годовщину. Богатая у него история – например, в посёлке стоит памятник князю Меншикову, который там умер в ссылке.

Приехали в Берёзово, а оттуда надо добираться в Саранпауль – ещё пятьсот километров. А ехали как? Туда же теплоходы не ходили, поэтому ездили, в основном, на лодках. Когда ехала большая партия, то ехали на большой лодке, она называется «каюк» – с шалашом, с мачтой, и её тянут бечевой. Но к тому времени, когда мы приехали, уже у совхоза был катер, назывался «Рыбак-ударник». И вот мы на этом катере добрались до Саранпауля. Приехали, пошли смотреть посёлок. Местное население (ханты, зыряне) – что мужчины, что женщины – все ходят с косичками. И не в штанах ходят, а саки надевают. Интересно было на всё это смотреть. В Саранпауле в то время процентов семьдесят было зырян – то есть, коми. Много было Вакуевых, Артеевых, Рочевых – это все зырянские фамилии. Говорили на своём языке, и я по-ихнему тоже научился. «Кыча мунан?» – «Куда пошёл?» Кое-что до сих пор помню. А в детстве я не только зырянский, но и хантыйский, мансийский язык немного знал. А потом и немецкий выучил, когда в армии отслужил.

В Саранпауле нам сразу дали квартиру. А отец там очень приподнялся, большим авторитетом стал, потому что раньше там ничего не выращивали – даже картошку. А он добился того, что стали выращивать огурцы, капусту, турнепс, репу, и главное – картошку. Я помню, отец меня маленького пригласит: «Пойдём в овощехранилище!» Я пойду, а он даёт мне картошку. Я, значит, её обчищу и ем – так она кажется вкуснее, чем лимоны, чем любые деликатесы! Ничего же там не было – никаких фруктов.

В Берёзовском районе население чем занималось? Охотой, рыболовством. А в 30-е годы советская власть начала развивать, осваивать Север и помогать коренным народам, чтобы они цивилизованно жили. В царское время купцы как делали? Приезжали, водку привозили, спаивали местных, пушнину забирали и всё. Поэтому местное население в то время, по существу, массово страдало алкоголизмом. Ну, а в довоенные годы стали организовываться совхозы. Оленеводческий совхоз «Саранпаульский» подчинялся непосредственно Москве, держали где-то по шесть, по семь тысяч оленей.

Вы понимаете, какую ценность по тем временам представлял Север – пушнина, рыба… Я помню, какая там рыба. Возле Берёзова в Обь впадает река Северная Сосьва, а в Северную Сосьву впадает река Ляпин. Так вот, весной рыба из Ляпина спускается вниз в Сосьву и там, как говорится, жирует. А как подходит август месяц, она идёт обратно в Ляпин, к Саранпаулю. Так вот, когда во время войны Черчилль со Сталиным встречался, то Сталин угощал его сосьвинской селёдкой. И Черчилль тогда просил у Сталина, чтобы англичанам дали возможность концессию получить. Наши не отдали. А рыба это отличная. Вот её на сковородку положишь, и масла не надо – такая она жирная. Рыбаки же как делают? Подтянул сеть, берёт тут же селёдку, рот открывает – раз! Живую едят! Её даже жарить не надо.

Значит, приехали мы в 1933 году, а в 1934 году я пошёл в первый класс. В деревне было две школы – большая и маленькая. В маленькой школе у нас учительницей была Анна Аркадьевна Карелина – она нас с первого по четвёртый класс учила. Кстати, она рано умерла, а её муж, Иван Александрович Карелин (работал милиционером) прожил сто с лишним лет! Это на Севере чудо – сейчас вон даже до пенсии не доживают, потому что суровый климат. Так вот, маленькая школа располагалась возле реки. Как перемена – выходим на берег, а он весь усыпан галькой. Мы эту гальку берём, и кто дальше бросит. И ещё надо так бросить, чтоб она скользила, прыгала по воде. Бросаем и приговариваем: «Кто больше блинов съест?» В маленькой школе я учился до четвёртого класса, а когда четвёртый класс окончил, перешёл уже в большую школу, и там проучился пятый, шестой и седьмой классы.

Если Вам интересно, расскажу ещё о наших развлечениях. Вот взять школу того времени – как перерыв, так водим хороводы, песни учим, поём. Много было подвижных игр – например, лапта, чижик. Это сейчас телевизоры, компьютеры, всё такое… Дети сидят неподвижно. Но живой человек должен быть в постоянном движении! Не зря Авиценна когда-то писал: «Подвижный, быстрый человек гордится стройным станом. Сидящий сиднем целый век подвержен всем изъянам. С гимнастикой дружи, всегда весёлым будь. И проживёшь ты до ста лет, а может быть, и боле. Микстуры, порошки – к здоровью ложный путь. Природою лечись – в саду и чистом поле». И он полностью прав – я так считаю. Была у нас еще такая игра – в бабки. Мы их делали из оленьих костей – когда в совхозе начинают забивать оленей, то собирается много этих бабок. Я здорово играл, выбивал хорошо, у меня бабок всегда было мешками. Ну, а кто проиграл – у того, значит, нету. А играть-то ему охота! И вот ему продаёшь – допустим, по копейке десяток. Вот такие развлечения. И, кроме того, в Саранпауле была электростанция, и включали фонарь на столбе, а мы вокруг него вечером катались на коньках. В общем, я должен Вам сказать, что человек в то время физически развивался очень хорошо.

В 1940 году я окончил шестой класс. Дело уже шло к войне, помню, что с продуктами обстановка была напряжённая – например, за хлебом с вечера занимали очередь. Правда, в школе для учеников сделали бесплатные обеды. А у меня получилось так: мать моя работала при совхозе техничкой, убирала. И вот я приду в совхозную библиотеку, беру газеты – «Коммунист», «Большевик» – сижу и читаю. Казалось бы, зачем оно пацану – а я читал. Ну, почитал и как будто развитый. И вот, когда в 1940 году решили организовать обеды для учеников, то в школе создали учком, а меня избрали его председателем. И вот я следил, чтобы у всех обеды были и всё такое.

В 1941 году я окончил семь классов, а дальше надо было ехать в Берёзово. А там где жить? Отец-то мой умер еще в 1936 году – в командировке что-то случилось, он заболел и умер. Мать осталась одна с тремя детьми – тяжело… У нас же как получилось – старший брат Николай в 1936 году женился, жил отдельно, в 1938 году у него родился сын Геннадий, а потом дочь Тамара. И нас у матери осталось трое – я, сестра Поля и брат Юрий (он родился уже в Саранпауле, в 1934 году). Поэтому я решил так – кончу семь классов и пойду на работу в экспедицию. У нас работала Полярно-Уральская геологоразведочная экспедиция – в начале лета приезжают вербованные, уходят в горы, а осенью возвращаются. И всё, что добыли, увозят с собой. В наших краях добывали пьезокварц – это горный хрусталь, он идёт в радиоаппаратуру. Наше местное население из Саранпауля после школы уходило в оленеводческие совхозы, а я решил, что пойду работать в экспедицию – на горные речки, плавать по перекатам. Я это очень хорошо умел. Ну и вот, завербовался я, оформился лодочником – так, как и решил. И ещё у меня знакомый, был, Коля – мы с ним вдвоём завербовались. И получилось так, что у нас где-то числа пятнадцатого июня кончилась школа, потом прошло несколько дней, пока оформили. В общем, 20 июня 1941 года наш отряд в две лодки отправился. Шли вверх по реке и вели топографическую съёмку местности. Я Вам расскажу, как это делается. Выходим из лодки и идем по берегу. Впереди идёт коллектор – ну, инженер-топограф, если перевести на понятный язык. И с ним рядом идёт рабочий, который тянет верёвку. Верёвка эта имеет в длину триста метров. Как только триста метров кончатся, коллектор кричит: «Всё!» Где-нибудь на дереве делает засечку и дальше идёт. Вот так проходят три километра, потом поворачивают направо, идут ещё три километра. Потом поворачивают назад и обратно идут – получается буква «П». А топограф в это время записывает, какая местность – болото или речушка, или ещё что. Какая растительность, какие деревья – всё пишет. Это называется, что он ведёт топосьёмку. Вот так мы и работали – квадратами шли, охватывали местность.

Начальником экспедиции у нас был фон Шрайберг, бывший капитан дальнего плавания – фамилия немецкая, но он сам уже чистокровный русский. Ему в то время было уже лет сорок пять, а, может, и больше. Он нам рассказывал про Америку, про моряков, про то, как моряки ругаются. У нас Коля, бывало, сматерится, так он говорит: «Ты что, разве ты это материшься? Вот послушай меня! Когда мы раньше на флоте служили, то мат считался как обычное явление. Но не такой мат!» И как завернёт: «В жидкое солёное через сосновое дерево отца с конца тётку засунь себе в глотку!» Или вот такое: «Не лови собаку, Христофора Колумба мать!» Вот, приятно слушать! (смеётся)

Надо сказать, что Урал – он такой, как говорится, своеобразный. Как-то один раз остальные пошли в маршрут, а нас с Колей оставили, потому что мы всё-таки маловаты были… Фон Шрайберг нам сказал: «Вы знаете что, ребята? Вещи, пожалуйста, сложите-ка в лодку, а то там где-то вверху дождь начался». Ну ладно. Они ушли в маршрут, а мы с Колей давай собирать. И представьте себе, ну час-полтора, может, мы складывали – и всё, вода подошла и валом уже шла. А если б он не сказал? Всё, вещи бы смыло! Вот какая своеобразная река – Ляпин. А питались так: получили продукты в Саранпауле, а потом лося убили. Развели костёр из ольхи, мясо дымом пропустили, и оно как бы подкоптилось. И мы потом всё время его ели. А рыба… Вот я не знаю, Вы щуку пробовали?

А.И. – Да.

И.Б. – Видели, в ней жир есть или нет?

А.И. – Почти нет.

И.Б. – Правильно, почти нет. А мы ловили уральскую щуку. Как только переезжаем на лодке, то блесну бросим, метров сто проехали – всё, поймали. И когда в ведре сварим из неё уху – так вот на три пальца жиру! Вообще там рыбы очень много – только успевай выдёргивать. Но мы ловили, сколько нам надо, лишнего не брали.

И вот мы ходим по лесам, работаем. Как выехали из Саранпауля, так ничего и не знаем. А один раз возвращаемся из похода, смотрим – кто-то по нашему лагерю ходит. Подошли ближе, а это, оказывается, посыльный из сельского совета, привёз кучу газет и всё остальное. И мы прочитали в газете – война идёт. Это было уже в июле месяце, немцы уже к Киеву подходили. Мы, пацаны, давай рассуждать, что это наши заманивают немца, а потом, дескать, разобьют. Так вот, посыльный привёз повестки, и наших призвали в армию. Остались только мы с Колей, а они уехали и лодки с собой забрали. А рядом с нами работал геологический отряд, там начальником был Молдавский. У него тоже многих призвали, но, правда, пять человек осталось. Вот нас двое, да их пять. Это получается семь, и Молдавский – восемь. И стали мы работать как геологический отряд. А что делает геологический отряд – идёт вдоль реки, собирает образцы и определяет, какие там есть полезные ископаемые. К речке подошли и начинаем – берём лоток, песок лопаткой начёрпываем и начинаем промывать. Если потом, когда всё смылось, восемь-девять крупинок золота осталось, значит, где-то близко золотоносное место. А начальник всё это записывает.

Ездили на лошадях – тоже ходили в маршруты, но уже по суше. Как-то один раз собрались, надо было ехать на реку Люлью. Люлья – это по-мансийски значит «Плохая река» («люль» – «плохо», «я» – «река»). Пошли в маршрут, километра на три отъехали, и тут Молдавский спрашивает: «А соль-то взяли?» Хватились, а соли нет. Коля говорит: «Давайте я съезжу». Поехал он в лагерь, а мы двигаемся вперёд. Он вернулся туда, потом догнал нас. Стали раскладывать, смотреть – так он конфет набрал, а соль забыл (смеётся). Так сильно торопился! И вот мы три дня были на маршруте и всё ели без соли. Представляете, что значит без соли? Я вот сейчас, например, ничего солёного не ем – не нравится. А тогда без соли было тяжело. Вот такой случай у нас произошёл.

И таким образом мы доработали до сентября месяца. Уже начался снежок, а 1 сентября дети в школу идут, и в это же время в деревне картошку выкапывают. Ну, и мы вернулись в Саранпауль. Когда приехали, я полный расчёт получил – шестьсот с лишним рублей. А в то время молоко стоило двадцать копеек, конфеты стоили десять копеек сто грамм, так что я большие деньги заработал. Принёс домой, всё маме отдал, а потом надо дальше работать. И меня приняли на работу учеником начальника почты, готовили меня ему на замену – видимо, уже предполагали, что его тоже могут призвать в армию. Начальником почты у нас был Вакуев Фаддей Никитич, зырянин. Где-то в мае месяце 1942 года его призвали в армию, и меня назначили начальником почты. Поработал немного, а в августе меня перевели в село Сартынья – это двести пятьдесят километров от Саранпауля и двести пятьдесят километров от Берёзова, как раз на полпути. И там я работал начальником почтового отделения, в подчинении был радист, почтальон один и техничка – вот и весь штат. Ну и что ещё, война же идёт – значит, всем женщинам, у кого мужья взяты в армию, начисляли пенсию, по двадцать пять рублей на каждого ребёнка. Ну, и зарплату надо платить врачам, учителям. А в деревнях же госбанков нет, вся зарплата – с почты. И раз в месяц надо все эти деньги развозить. А развозить далеко. До Бедкаша расстояние двадцать километров, да ещё до Куг – десять километров. Если в ту сторону ехать, то это тридцать километров в один конец. А вниз по реке, до Алтатума – пятьдесят километров. И как ездить? Летом на лодку сажусь, плыву вниз по течению, горланю песню «Когда я на почте служил ямщиком». А обратно вдоль берега идёшь. Иногда в колхозе лошадей выделяли – возьмёшь лошадь и поехал. Всегда с собой возил винтовку – не для того, чтобы защищаться, а для охоты. У меня на оружие было разрешение, всё как положено. Вот так едешь, смотришь – косачи сидят. И стрелять надо так, чтобы не верхнего убить, а того, который снизу. Если, не дай Бог, верхнего убил – все остальные улетят. Но всё равно, одного-двух всегда убьёшь. Потом приедешь в деревню, переводы раздашь и обратно возвращаешься. И так каждый месяц – неделю обслуживаешь местное население.

В 1944 году, весной, меня вызвали в Берёзово, там мы прошли комиссию. Почему весной призывали? Потому что дороги были, в основном, по реке. Как реки открылись – значит, призыв. Надо сказать, что у нас на Севере ребят 1926 года рождения призывали поздновато – трудно было вывозить из дальних районов, постоянные задержки происходили. В общем, набралась в Берёзове группа, и нас послали в Ханты-Мансийск, там мы ещё вторую комиссию прошли. И в Ханты-Мансийске уже было определено – раз я связист, то меня надо направить в связь. Я же, собственно, почтовый работник – уже умел работать радистом к тому времени. Ну, связь так связь…

Из Ханты-Мансийска дней семь или восемь ехали до Тюмени – на теплоходе, против течения. Ну, что тут можно сказать? Кормить нас уже не кормили, потому что считалось, что до призыва в армию ты должен своим питаться. Но мне-то было легче – я получил расчёт с работы. Я еду хорошо, а некоторые другие уже начали кое-что с себя продавать на остановках. До Тюмени ехали теплоходом, а из Тюмени до Новосибирска – поездом, еще двое суток. Прибыли на место 20 мая 1944 года. Попали мы в ВШРС – Воронежскую школу радиоспециалистов, которая была эвакуирована в Новосибирск.

Когда приехали, то нас сопровождающий сразу повёл в военный городок – там всех зачислили в часть курсантами и отправили на семь дней в карантин. После карантина всех построили, и старшина повёл нас в баню, которая была при железнодорожном вокзале. Вышли из бани, и тут нам дают обмундирование военное, ботинки, обмотки. Старшина проследил, рассказал всё что нужно – распорядок в части и всё остальное. Привели нас в казарму. Вы знаете, я чувствовал, что мы под опекой нормальных людей. Вот сейчас говорят «дедовщина», а тогда старшина о нас заботился, как родной отец. Командиром роты был Алексеенко, а обязанности командира взвода выполнял старший сержант Рыковский – он к нам попал из-за ранения, но всё время говорил: «Я всё равно пойду в действующую армию!»

Кормили по второй норме. В столовую идёшь – есть хочешь. Выходишь оттуда – ещё больше есть хочешь. Утром давали ложки три картофельного пюре, чай, три кусочка сахара и хлеба двести грамм. Вот и всё. И в обед точно так же. Кормили плоховато. Считалось хорошо, когда попадёшь в наряд на кухню или в караул. Ну, на кухне понятно почему – там покушаешь, а свою пайку отдаёшь товарищу. А в караул с радостью шли, потому что тот, кто стоит на посту у овощехранилища, может что-то оттуда взять. Со мной служил один земляк, до призыва работал на Сосьвинской культбазе – так он в шинели себе сшил такой карман, в который полведра картошки могло влезть. Так вот иногда брали овощи, наедались в караульном помещении. А вообще-то тяжело было с питанием.

Обучались мы в землянках – там был радиоклуб, и сидели электромеханики. Как только прошли первоначальное ознакомление, нас стали разбивать по группам. Меня зачислили в группу радистов. А я на правое ухо плохо слышал – в детстве нырял в реке и перемёрз. Когда призывали, то я правое ухо прижал и ничего, прошёл комиссию. Знаете, я очень хотел попасть на фронт – у меня же брат погиб, надо было за брата отомстить. А когда меня зачислили в группу радистов, я думаю: «Д-а-а, дело плохо. Ведь для радиста главное – слух. Как же мне быть?» Но через день меня перевели в другой класс, и я стал электромехаником. А электромеханик – это уже совсем другое дело, острого слуха не требуется.

В школе было пять рот мужских и две роты женские (их учили работать на аппарате Бодо). А у нас были радисты и шестовики – это те, которые кабель натягивают. Когда осень подошла, нас уже стали посылать на практику, на подсобное хозяйство. Там мы оборудовали связь и поддерживали её в исправном состоянии – двигатели и всё остальное. А двигатели были бензиновые – Л-3, Л-6, Л-12. Самый мощный был двигатель Л-12. Но проблема состояла в том, что они старые, часто выходили из строя, и мы должны были уметь в темноте их разобрать и устранить неисправность. Именно в темноте, самое большее – это когда маленький фонарик давался, такой, чтоб противник не обнаружил. И вот когда мы всё это прошли, нас стали готовить к отправке на фронт. А делалось это так – приходит вдруг распоряжение, и, допустим, пять-шесть радистов или электромехаников берут и отправляют по разнарядке на фронт. А остальные продолжают занятия. И вот мы стали говорить командиру взвода: «А почему нас не отправляют?» Рыковский-то рассказывал, как хорошо на фронте кормят и всё такое – а нам от его рассказов ещё больше хочется. Однажды он говорит: «Вот скоро указ будет, всю нашу школу закроют и отправят на фронт». А так, в основном-то, командование в конце войны уже жалело пополнение, старалось подольше готовить молодых ребят.

В общем, где-то в начале февраля 1945 года – всё, отправляют. Нас всех построили, и под марш «Прощание славянки» мы вышли из ворот. А народу собралось! Провожают своих сыновей и братьев, призванных в армию. И одни всё говорят: «Быстрей добивайте немцев!» А другие: «Если там встретите такого-то и такого – передавайте привет от нас!» А когда нас отправляли на фронт, то пошёл я в последний раз в караул. А если в караул идёшь, то распорядок такой: с наряда пришёл и уже на вечерней поверке присутствовать не надо, можешь поужинать и ложиться спать. Ну и я, пользуясь этим правом, лёг. Лежу и слышу, что там старшина перекличку делает, а что со мной творится! Вот прямо трясёт меня, в жар бросает. Потом уже и отбой объявили, а я всё заснуть не мог. А утром, где-то за тридцать минут до подъёма, вдруг с меня всё сошло. Объявили подъём, я встал, как будто ничего. Думаю: «Ну что за чудо? Что это со мной происходит?» И когда мы эшелоном ехали на запад, то какой-то голос мне сказал: «Это ты перенёсся как бы в будущее, и ты останешься жив». И вот какая-то у меня появилась уверенность, что я жив останусь. Даже не допускал мысли, что погибну.

Погрузили нас в эшелон, и три дня мы ехали. Доехали до Москвы – остановка. Нас выгрузили и говорят: «Сейчас вы будете размещены и будут из вас составлять команды, на фронт отправлять». Попали мы тогда в МШРС – Московскую школу старшин-радиоспециалистов, которая располагалась в Мытищах. Там уже, кстати сказать, кормили по девятой норме. Девятая норма армейская – вот это норма! Утром триста грамм белого хлеба, двадцать грамм масла и так далее. Кофе, и то подавали!

И вот мы в МШРС, ждём. Одну команду готовят, отправляют, другую – отправляют. Проходит март месяц, апрель месяц, а мы всё сидим на месте. Там же и День Победы встретили. Я как раз попал в госпиталь с глистами – Вы знаете, это «северная» болезнь, в наших краях у многих бывает. Рыбу сырую ели и заразились. И вот я почти полмесяца пролежал в госпитале, а так, может, и раньше отправили б меня. А у меня был друг, Вася Артеев – мы и в Саранпауле вместе учились в школе, и призвались вместе. У него почерк был очень хороший, и он в штаб попал. Когда я вышел из госпиталя, Вася говорит мне: «Давай я тебе всё организую». Как раз во второй половине мая пришло распоряжение, собрали нас сто человек в спецгруппу и отправили на запад. Я тогда уже был младшим сержантом. Ехали через нашу страну. Вот помню Брянск – приехали туда, нас там остановили на котлопункте. А сам город – ну ни одного целого здания! Всё разбито, разрушено... Когда дальше поехали, то к нам в поезд подсели другие военные – лейтенант и ещё двое с ним. И он тогда спел вот эту знаменитую песню, мне хорошо запомнилось:

С берёз неслышен, невесом,
Слетает жёлтый лист,
Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист.
Вздыхают, жалуясь, басы,
И, словно в забытьи,
Сидят и слушают бойцы,
Товарищи мои…

Отправили нашу группу в Венгрию, в Будапешт. А почему она там потребовалась? Потому что немцы все мосты через Дунай разрушили, и чтоб высаживать десанты, туда ввели Дунайскую флотилию. А чтоб с Дунайской флотилией поддерживать связь, нужна была вот эта спецгруппа. Мы приехали в Будапешт, на вокзал Восточный, нас сразу построили и говорят: «Вам даются двое суток оборудовать передающий центр для командования, чтоб поддерживать связь с Дунайской флотилией».

Разместились мы в 14-м микрорайоне, по улице Тёкёли, в графском особняке. Особняк двухэтажный, стены метра полтора толщиной, фундамент очень крепкий. И вот мы этот фундамент шлямбуром пробивали, чтоб кабели проложить. За двое суток обеспечили связь, и меня назначили начальником машинного зала – у нас было четыре радиостанции, американский двигатель четырёхцилиндровый и динамо-машина. Динамо-машина требовалась для радиостанций, потому что в Будапеште в то время электроподачи не было. Радиостанции у нас были хорошие, но тоже с дефектом. Когда переходишь на другой диапазон частот, то надо катушку вынимать и ставить другую. И вот у одного нашего солдата, Тимохина, реле не сработало, он за катушку как взялся, как потянул... И знаете, молнии так за ним и тянутся, за рукой! Правда, не обожгло, а просто тянулись за ним. Но, в общем-то, хорошие радиостанции. А генераторы были малосильные (Л-3, Л-6, Л-12) – когда нагрузку даём больше, то в них масло выгорает, и можно запороть двигатель, если за этим не следишь. Но вообще техника была хорошая, надёжная. И вот ещё, у нас в центре одну комнату специально отдали двум людям – мы уже потом узнали, что они со СМЕРШа и знали английский, немецкий язык. Сидели и всё принимали телеграммы – немецкие перехватывали и отдавали в штаб, а там их уже расшифровывали.

Вот так и работали. Прошло какое-то время, и пошёл разговор, что теперь наш узел связи передадут Дунайскому военно-транспортному управлению (ДВТУ), и что нас должны будут демобилизовать и передать во флот – что будем служить, но уже как гражданские. Но, видимо, Министерство обороны посчитало, что нас из армии ещё рановато отпускать, поэтому в ДВТУ узел связи передали, но служили мы, как и раньше. Располагались на том же месте, по улице Тёкёли, но так как нас всё-таки передали в ДВТУ, то мы уже снабжались по другой категории. Обеспечивали по-настоящему – очень хорошо было с питанием.

После войны издали указ о демобилизации старших возрастов. А возле нас автомобильный полк располагался, и я помню, там был такой старшина усатый, здоровый. Я говорю: «Товарищ старшина, вот Вы сейчас поедете домой, и скоро мы поедем». Он говорит: «Ты с какого года?» Я говорю: «С двадцать шестого» – «Ой, сынок, тебе ещё как медному котелку служить!» – «Да ну что Вы! Вот вы уедете, а потом и мы». Одним словом, не поверил я ему, но он оказался прав – я потом до 1952 года прослужил. Семь лет!

В Будапеште, конечно, обстановка была очень тяжёлая. Вот смотрите – ночь, с дежурства, допустим, уходит наш командир взвода и говорит: «Ну-ка, сержант, меня сопроводишь». И идёшь, его сопровождаешь – по ночному Будапешту надо идти. В то время, знаете, очень часто убивали наших. И вот идём, смотрю – где-то в парке в темноте костёр жгут, что-то кричат. А утром смотришь – одна повозка везёт убитого, другая везёт... А как-то раз комендант Будапешта даёт команду очистить город. Собирают нас десять солдат, дают нам трёх полицейских, и нужно дом от крыши до подвала проверить. Вот во время таких заданий среди наших военнослужащих и были погибшие. Чего ж там, несли потери… Чего скрывать, были и дезертиры. Когда я в Новосибирске служил, в 1944 году, у нас во время облавы взяли большую группу людей из ВШРС. И в Будапеште были дезертиры, на них тоже делали облавы. А когда облаву делаешь, то ты же не знаешь, кто там – вооружённый или невооружённый. Я ж в органах милиции потом работал, так я знаю это. Сколько после войны похоронок послали? Много. Писали, что погиб «при защите...», «выполняя воинский долг».

Как-то поехали на учения. Идём маршем, и тут делают остановку – всем команда оправиться. Я думаю, что неудобно же тут, свернул в лес. Только зашёл в лес, смотрю – трое. Бандиты самые настоящие! И я так думаю, что они, наверное, хотели открыть огонь, чтоб меня убить, но поняли, что здесь воинская часть большая, что всё равно их поймают. И они просто убежали.

Ещё один случай помню. Мне нужно было посетить лейтенанта Петрова – он был ранен в конце войны и жил отдельно, на частной квартире (офицерам это разрешали). А питался-то он с кухни – и вот один раз мне сказали ему ужин нести. И я пошёл. Иду по такой местности, где раньше были парковые земли, а потом там огороды организовали, потому что в Будапеште было плохо с питанием. Для местных жителей этот урожай, конечно, представлял ценность. И вот я иду, а тут кто-то кричит по-венгерски: «Кто тут?!» Я думаю: «Ёж твою мать, уже темнеть начинает, а что делать?» Со мной оружие, я уже приготовился давать отпор. А этот венгр, когда ближе подошёл, то увидел меня, улыбнулся, что-то по-венгерски говорит. Я понял, что он думал, что кто-то лезет в их огород.

Ну что ещё можно вспомнить? Когда в 1946 году были выборы, меня из Будапешта отправили с делегацией в Австрию. Там во дворце Франца-Иосифа собрали делегатов от воинских частей, и мне сказали, что, дескать, надо выступить. Ну, я и выступил. А парень я деревенский, перед микрофоном никогда не выступал. Встал на трибуну, говорю: «Товарищи...» И когда дублировали слово «товарищи», я чуть не растерялся, но потом продолжил, договорил до конца. Мне потом сказали, что, дескать, молодец, хорошо выступил. А когда потом проходили выборы, то я попал на раздачу бюллетеней в венгерское посольство в Вене. И вот, значит, раздаю бюллетени, а тут идут двое. Впереди прошёл пожилой такой мужчина, на Пушкина похожий, я ему бюллетень отдал. А следом за ним идёт молоденькая такая, маленького роста. Я ей говорю: «Это папа Ваш?» Надо же было спросить, дураку... Вот даже сейчас краснею. Ну зачем?! А он повернулся, посмотрел на меня так строго. Оказалось – это жена его.

Где-то в начале 1946 года расформировали нашу часть и стали отправлять солдат по другим частям. Некоторые попали в Россию. И когда началось расформирование, то мой друг Вася Артеев, который работал в штабе, все эти списки составлял-составлял и сделал так, что все разъехались, а нас группа осталась, и мы попали служить в Австрию. Это была 95-я гвардейская стрелковая Полтавская ордена Ленина Краснознамённая орденов Суворова и Богдана Хмельницкого дивизия. Я попал в 284-й полк начальником мастерских роты связи.

В 1946 году Черчилль произнёс свою знаменитую Фултонскую речь – это о том, что войну мы не так закончили, что, дескать, надо пересмотреть насчёт России. И началась Холодная война. А что значит Холодная война? Ну, во-первых, мы же служим за границей – значит, нам никаких увольнений, ничего. Как суббота-воскресенье – так или марш-бросок делаем, или соревнования какие-то организуют. И более того, как месяц-полтора проходит – учения, собираем всю технику и выезжаем. Там в Австрии у нас была специальная территория площадью в 64 квадратных километра – на этой территории в начале 1942 года Паулюс готовил свою армию для взятия Сталинграда. И поэтому, по существу, с этой территории все австрийцы были выселены. Только в городке Гросс-Поппен жило небольшое население, а всё остальное так – дома стояли, но без людей. И вот, мы выедем и опять «штурмуем» Гросс-Поппен. Мы уж потом смеялись: «Нам хоть бы какую-то медаль дали за взятие Гросс-Поппена!» Наша рота связи что делала? У нас были три машины, оборудованные связью, мы рыли капониры, и эти машины задом туда сгоняли. И это ж надо каждый раз рыть, когда выезжаем. Я помню, где-то в 1948 году, что ли, пришло пополнение с 1927 года рождения, в основном, с Западной Украины. И вот мы на эти учения выехали, начали рыть, а тут дождь прошёл. Им говорят: «Давайте ещё». И вот они сидят, плачут. А мы: «Надо. Надо работать». Но знаете, всё это выматывает – ни увольнений, ничего нет. Только в 1949 году правительство издало постановление, что сверхстарослужащим надо предоставлять отпуск. А я к тому времени уже стал старшиной роты связи. А Вася Артеев хоть и был писарем при штабе, но всё равно числился за нашей ротой. И как-то я веду роту на обед, он подстраивается к нам и говорит: «Я на тебя пропуск оформил». Я говорю: «Что за пропуск?» – «А поедешь в отпуск» – «Да ты знаешь, сколько к нам ехать надо?» Он говорит: «А я добился, чтобы дали шестьдесят дней отпуска». Ну, что значит шестьдесят дней отпуска? От Вены полтора суток – я в Москве, от Москвы до Тюмени – ещё трое суток. Вот уже четверо с половиной суток. Приехал я в Тюмень, а теплоходы ушли – сидим пять, шесть дней, ждём. Пришёл теплоход, садимся на теплоход, и десять суток едем до Берёзова. Это ж время-то идёт! Приезжаю в Берёзово, а теплоход, что ходил между Саранпаулем и Берёзовом, уже ушёл. Пять дней он рейс делает – я эти пять дней поживу, подожду, потом сажусь на него и опять в тернистый путь. Хоть и трудно было, потому что, как правило, мест не хватало, на третьей полке ехал, но я среди русских, я свободный, общаюсь со всеми. Поэтому считаю, что в этом отпуску я побыл хорошо. А до этого никаких отпусков не давали, ничего. Всё служили и служили – вот так. Я ж говорю, только на шестом году службы первый раз в отпуск поехал! Ну, потом в 1950 году ещё раз отпуск дали, ещё раз съездил на Север – тоже вот так же, шестьдесят дней.

В Австрии у нас дивизия стояла в Винер-Нойштадте, а полк – в Бад-Фишау. «Бад» – это «посёлок», а «Фишау» – «рыбный». Получается «Рыбный посёлок». В посёлке были расположены гусарские казармы старой австрийской армии – вот в них мы и располагались. Мы, связисты, в пехотной части считались как бы «белая кость», к нам и отношение было другое. Мы что могли? Вот у них в Австрии были пруды такие для форели. Возьмёшь со столба провод оголённый, в пруд спустишь, форель идёт, ткнулась – раз, ведро рыбы всплыло, забираем. Но это, конечно, надо, чтобы никого в пруду не было, чтобы никто не пострадал. Но там, правда, никто и не купался.

Бывало, иногда соберёмся мы все, старослужащие – ну молодые же ребята, по двадцать пять лет. Собираемся и вспоминаем родные края… Тосковали... Ну, и знаете, в армии же талантливых людей много – стихи писали, песни пели. Я тоже писал стихи небольшие. Вот написал такое стихотворение:

Над вершинами Альп разлилась тишина

В небесах россыпь звёзд золотых

От утёса к утёсу крадётся луна

Робкий ветер в кустах затих

Мне бы петь в эту ночь

Про любовь и луну

Но не время об этом, а час

Нет, не тихая ночь

Не пора для любви

Я с винтовкой стою на посту

Из далёких горбин, с огневых рубежей

С каждой пяди, горевшей в огне

Поднимаются тени погибших бойцов

Не стучась, входят в наши сердца

И они не пришли просто так погостить

А бессмертьем своим помочь

Им не терпится наши сердца спросить

Не забыли ль кровавую ночь

Не забыли ль пожарища, стоны степей

Не забыли ль кровавый рассвет

А растерзанных женщин, убитых детей?

А сердца отвечают им: «Нет!»

И сам я всё время думал: «Когда же мы уедем окончательно?» Хоть в отпуск-то два раза съездил, конечно, но уже хотелось домой. А вообще-то Австрия – хорошая страна, и австрийцы сами по себе народ очень хороший, поэтому в Австрии, конечно, было уже поспокойнее, чем в Венгрии. В Венгрии, я должен сказать, не все к нам хорошо относились.

Как-то пошли пройтись – я, Афанасьев (парень с Дальнего Востока, высокий – почти метр девяносто ростом) и механик Куриненко. Подходим к ресторану, Афанасьев говорит: «Надо зайти, взять сигарет». Потому что нам тогда уже платили деньги, можно было что-то купить. Заходим – сидят англичане, трое. Столик у них накрыт и стоит графинчик с вином. И небольшая бутылочка рому – ну, может быть, грамм так двести, может, сто пятьдесят. Как только мы зашли, они к нам. Ну, а мы думаем: «Чем мы можем ответить? Махоркой, что ли?» Афанасьев говорит: «Пойдём». Мы прошли вперёд, купили сигареты. А обратно идём, и опять они останавливают: «Камрад, давай выпьем». Мы говорим: «Нет». Да и потом думаем, что сейчас придём в часть – всё, запах же от нас будет, неприятно. А Куриненко говорит: «А давай, наливай!» Наливают ему рому грамм сто пятьдесят. Он выпил, потом говорит: «Давай ещё». Там вино было в графинчике – так он и его выпил. А англичане смотрят – может быть, еще налили бы, но у них, видимо, больше и денег-то нет. Ну, мы дали им сигарет, угостили, говорю: «Всё, ауфидерзейн!» Вышли из ресторана, курим. Куриненко говорит: «Мне очень плохо». Тогда мы обратно в ресторан вернулись, в туалет зашли. Он три пальца в рот вставил, вырвал, и всё. Ну, и питьевой водой запил. И ему стало нормально – за десять минут он опьянеть, конечно, не мог. Обратно идём и опять встречаем этих англичан. Они смотрят-смотрят на нашего Куриненко, а он идёт, как ни в чём не бывало. А вообще-то по вечерам англичане боялись ходить. Днём ещё ходят, а вечером – о-о-о, нет, очень редко.

А.И. – Сколько платили солдатам, служившим в Австрии?

И.Б. – Шестьсот шиллингов платили нам, чтоб мы могли чего-то там купить. Я особенно любил мёд, заходил в магазин «Австрийский мёд», покупал себе. А кроме мёда мало что покупал – в основном, ложил на книжку. А в последний год я и в отпуск не поехал, поэтому у меня на книжке немало накопилось.

А.И. – Я вижу у Вас медаль «За отвагу». Не могли бы рассказать, при каких обстоятельствах получили её?

И.Б. – Это за то, что мы оборудовали узел связи в Будапеште и обеспечили связь. Когда было тридцать лет Советской Армии и Флоту, то большинству давали медали «30 лет Советской Армии и Флота». А мне, как начальнику машинного зала, дали медаль «За отвагу».

А.И. – Когда Вы демобилизовались из армии?

И.Б. – В августе месяце 1951 года. Когда меня призвали в армию, я всё считал: «О, кончил я семь классов – на мой срок вот так хватит!» Считай, уже получил образование. А потом служба шла-шла, и я в Австрии уже перед демобилизацией как-то стал рассуждать: «Вот приеду я сейчас, демобилизуюсь, специальность у меня электромеханик, а может быть, на Севере это не потребуется. И как я буду жить?» А я ещё в 1946 году вступил в партию, даже пропагандистом был – у меня до сих пор газета есть, и в ней статья: «Пропагандист Барихин». И когда я демобилизовался, то пришёл в Берёзовский райком партии вставать на учёт. Завели меня к первому секретарю, Мальчикову. Ну, он меня поспрашивал, всё. Говорит: «Как Вы смотрите, если мы Вас возьмём в райком партии работать?» И оставили меня в Берёзове инструктором райкома партии по сельскому хозяйству. Ну хорошо, год бы я поработал, два, а потом стали бы приходить кадры образованные. Поэтому я сразу поступил в вечернюю школу. Собралось нас таких несколько ребят, а учителем был Попов Александр Петрович. Его жена русский язык преподавала, а он – математику, геометрию. Вообще, математику он очень хорошо знал – вот так станет и говорит: «Вот слушайте. Теорема такая-то…» Раз – и её расскажет. «Это», – говорит – «если по учебнику. Но если вы хотите на экзаменах получить хорошую оценку, то вот такое доказательство». И ещё раз всё расскажет.

В общем, я за три года окончил вечернюю школу, и сразу мне дали путёвку в Высшую партийную школу в Свердловск. Приехал туда. Ну, я Вам скажу, что учиться было легко, потому что я уже опыт имел, всё такое. У меня практически по всем предметам были пятёрки – по философии, по политэкономии, по истории КПСС и так далее. Только одна оценка была «четыре» – по машиностроению. А почему? Когда я из Берёзова уезжал на учёбу, то ехал еще один человек, тоже коммунист – я уже потом проанализировал, что это пройдоха. И он говорит: «Мне всё везти с собой не хочется. Ты велосипед возьми, поставь у себя, пускай постоит. Я отвечаю: «Ладно, пусть стоит. Но я сам-то тоже уезжаю». Он говорит: «Ну, ты всё-таки напиши мне расписку». Дурак я, зачем надо было мне писать? Это как тот волк гнался за кобылой. Догнал и говорит: «Кобыла, кобыла, я тебя съем!» – «Меня есть нельзя» – «Почему нельзя?» – «А вон у меня справка сзади». Волк забежал сзади, а она задними копытами как даст – он упал без памяти. Очнулся и говорит: «И зачем мне эта справка потребовалась, если я сам неграмотный?» Так и это. Ну зачем мне было писать ему расписку, что у меня на сохранности его велосипед? И вот потом я года два проучился, и вдруг этот человек заходит ко мне в партшколу. Подходит ко мне завуч Розов: «К нам обратился такой-то человек, что Вы у него взяли велосипед. Надо ведь деньги ему вернуть». Я ему рассказываю, Розову: «Велосипед он мне дал на сохранность. Пусть едет в Берёзово да берёт» – «Нет». Дошло до того, что Розов стал на меня кричать. Я ему говорю: «Чего Вы повышаете голос?» А он такой злопамятный человек – потом сказал преподавателю по машиностроению, что, дескать, Барихину надо снизить оценку. Ну и получилось, что если б не этот случай, я бы всё на отлично сдал.

Высшую партийную школу я окончил в 1960 году, и сколько потом работал, сколько жил – никогда работы не искал. Всегда работа искала меня. Где трудный участок – туда меня посылали. Вот Высшую партийную школу окончил, и надо куда-то ехать на работу. А я же до этого на Севере жил и так подумал, что куда-то бы мне лучше на юг. А когда приехал в обком партии, мне там говорят: «Вот, Иван Андреевич, мы Вас пошлём в Красноселькупский район». Я себе атлас представил, открыл, вспомнил карту России – а это же глухое место. Я им говорю: «Да вы что? Я на Севере столько проработал, вы меня, пожалуйста, хоть куда-нибудь южнее отправьте». Они говорят: «Ну вот нигде нет». Я говорю: «Пошлите тогда в Берёзово» – «Ну, в Берёзове есть только должность инструктора». Я говорю: «Пожалуйста. Инструктора так инструктора». Я знал, что не задержусь ни на какой. Ну и всё, послали меня в Берёзово, но когда я туда приехал, меня не инструктором поставили, а заведующим отделом пропаганды и агитации. На этой должности я проработал шесть месяцев, не больше – вдруг меня вызывают и говорят: «Иван Андреевич, создаётся экспедиция, которая нефть и газ разыскивает. И создаётся большая партийная организация – сто с лишним коммунистов. Мы тебя хотим рекомендовать туда секретарём». Я говорю: «Хорошо, ладно». Но в этой экспедиции я проработал тоже недолго. Как-то проводил семинар с геологами со всеми, с топографами – занятия по политэкономии. И приехал первый секретарь окружкома партии Кузнецов, поприсутствовал на этом занятии и, видимо, запомнил меня. А тут как раз произошла новая реформа – на Севере (да и вообще по стране) стали ликвидировать колхозы, и на их базе создавать совхозы. А у нас в районе было три крупных колхоза – Берёзовский, Ванзетурский и Чоновский. И вот меня опять в райком партии вызывают и говорят: «Иван Андреевич, мы Вас хотим послать председателем колхоза». А я никогда не боялся работы – согласился. Работал там, всё в порядке было, но всё равно хотел уйти в другое место – колхоз есть колхоз (хоть он и совхозом потом стал, но всё равно). А председателем райисполкома был ханты Петрушкин, и он как-то в командировке начал приставать к одной девушке, тоже из райисполкома. Она приехала из командировки да жалобу на него написала. Его сняли с работы, а председателем поставили другого. А мне опять говорят: «Иван Андреевич, как ты смотришь на то, чтобы тебя назначить зампредседателя райисполкома?» Я согласился.

На этой работе моя основная заслуга какая? Вот Берёзово – посёлок, где открыты первые газовые месторождения. Газ везде по стране расходится, а наш посёлок не газифицирован. Я зашёл в райком партии к Савину Михаилу Яковлевичу. Говорю: «Михаил Яковлевич, ну как же это так? Наш посёлок не газифицирован». Он говорит: «Если ты хочешь – так занимайся». А я был одновременно зампредседателя райисполкома и председателем плановой комиссии. Я его спрашиваю: «А как заниматься?» – «Езжай в окружком партии да и решай этот вопрос». Поехал я – как говорится, сам себе работу придумал. Приехал в окружком партии, стал разговаривать с ними, а они говорят: «Ну, если хочешь заниматься – езжай в обком партии». Я поехал в обком партии, поговорил там, и всё-таки они согласились со мной, нашли средства и вскоре нам провели газ. Вот так я организовал газификацию, сделал полезное дело. Когда у нас в 2004 году сделали перевод на монетизацию и отменили льготы участникам войны, я подумал: «Дай-ка я съезжу на Север, в последний раз хоть посмотрю, потом такой возможности не будет». И поехал. И вот, когда я приехал в Берёзово, то все идут, здороваются со мной – вот это память у людей. А иногда даже такое слышал: «Мы тебе спасибо за газ всегда говорим».

Когда работал в Берёзове, я все время думал: «Проработал столько лет на Севере – надо как-то выбираться, уехать. Всё-таки юг есть юг!» А первым секретарём в то время был Мальчиков Александр Кузьмич. Я зашёл к нему и говорю: «Александр Кузьмич, ну как мне с Севера уехать, сняться? Меня вот родственница в Казахстан всё зовёт да зовёт. Хочу сняться с учёта». Он говорит: «Давай, езжай. Я помогу тебе сняться с учёта».

В конце 1965 года я уехал в Казахстан, в город Павлодар. Пришёл становиться на учёт в горком партии. Посмотрели мои данные – кто такой, высшее образование. Говорят: «Вот что – на хлебобулочном комбинате есть партийная организация, и туда надо крепкого секретаря. Всем Вас обеспечим – и квартирой, и всем остальным». И меня назначили главным экономистом хлебобулочного комбината, а также секретарем парторганизации. Поработал я там до апреля месяца 1966 года, и тут выходит постановление правительства – в органах внутренних дел вводятся замполиты. Меня вызвали в обком и назначили замполитом городского управления милиции. Там я проработал десять лет, на пенсию ушёл в 1976 году, в пятидесятилетнем возрасте. Как ушёл на пенсию, меня сразу назначили начальником штаба гражданской обороны Научно-производственного объединения тракторного машиностроения. Был институт научный и объединённый с ним завод – вот туда я и пошёл. Потом некоторое время работал в нештатной комиссии городского комитета партии. Я там такой порядок навёл, что в 1986 году, когда проводили совещание в ЦК КПСС по работе партийных комиссий, то меня туда как нештатного позвали, потому что отличная была моя работа.

В 1986 году я с семьёй переехал сюда (в станицу Старокорсунскую Краснодарского края РФ – прим. А.И.), тут и проживаю по сей день. Никто никогда меня не упрекнёт, что я в чём-то неправильно поступил. Когда работал замполитом в управлении милиции, то как-то зашла ко мне одна наша женщина и говорит: «Иван Андреевич, вот у нас Галина Ивановна работает – так её муж бьёт. Надо как-то решить вопрос». Я говорю: «Хорошо, пусть она ко мне зайдёт». Через день она приходит ко мне, постучала. Я говорю: «Садитесь. Галина Ивановна, я узнал, что Вас муж бьёт» – «А кому какое дело?» Я думаю: «Вот те на!» А сам говорю: «Ну ладно, хорошо. Идите». А муж-то её был подполковник, и я на него никакой власти не имел. Тогда я зашёл к генералу Десьянову Махмеду Десьяновичу и говорю: «Махмед Десьянович, вот Ваш подполковник такой-то бьёт свою жену». Он захохотал: «Я ему, сукиному сыну, дам! Ты не беспокойся!» Через день или два стучатся ко мне в кабинет, заходит Галина Ивановна и говорит: «Простите меня. Спасибо Вам». Ну, я понял, о чём она, не стал ей высказывать. Она поняла, что я сделал всё, чтоб муж её больше не бил, чтоб она нормально жила. Да-а-а, сколько у меня таких примеров…

Интервью и лит.обработка: А. Ивашин
Набор текста: А. Воловник


Читайте также

Командова­ние понять можно. Перед ата­кой даже специальная коман­да была: «Выпить по сто!» Де­лалось это, чтобы притупить страх присущий всем. А его было много: страх стрелять в другого, страх лишиться собственной жизни, неосознан­ные, почти физические страхи от свиста пули, взрыва снаря­дов. В 1941 году были случаи, когда...
Читать дальше

Под Ржевом мы продолжительное время стояли в таком месте, где окопы не выкопать - земли «на штык», а ниже вода стоит. А немецкие самолеты в огромном количестве висят над нами почти непрерывно. Народ в них во всю из винтовок палит, но на моих глазах, ни один самолет не упал. Не мне судить командование, но наших самолетов совсем не...
Читать дальше

Когда передовые части были вблизи Харькова, а наша разведка уже подошла даже к Харьковскому тракторному заводу, произошло что-то непонятное. Это было в концу дня 17 мая. Движение войск приостановилось, в штабах шли срочные совещания, офицеры связи непрерывно курсировали между штабами и соседними соединениями. Впервые - шепотом...
Читать дальше

Я была одна из немногих женщин, вокруг - офицеры, солдаты. Я очень чувствовала, как они меня берегли. Бывало, и подшучивали, но всегда защищали от опасности. В бой идем, и как раз моя смена. А мне говорят: «Ты подожди. Сначала мы пойдём; вот город возьмём, потом тебя позовём». Бывало, достанут что-нибудь вкусненькое, - меня сначала...
Читать дальше

По ночам рыли картошку в поле на нейтральной полосе. Один раз копаю, вдруг слышу - за спиной шорох. Оглянулся- мать честная!- в двух шагах и немец роет! И он на меня глядит. Оба без оружия. Стали расползаться каждый в свою сторону. И смех, и грех. Там я первый раз попал в госпиталь. . . с желтухой. Санитар приносил ведро с противным...
Читать дальше

Снова и снова пытались подняться в атаку, но прорваться вперед не могли. К линии фронта подтянули «катюши» и после нескольких залпов противник оставил высоту. В этом бою многие из выживших обморозились. Меня с обмороженными ногами привезли в санбат в село Чистоводовка. Ходить я не мог, ноги отказали. Ползал и то с огромным...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты