Мистецкий Лев Фриделевич

Опубликовано 07 апреля 2012 года

4908 0

– Я родился в Житомире 21 апреля 1924 года. Моего отца звали по-еврейски Фридель, а по-русски Федор, он был 1885 года рождения. Мою маму звали Марьям, она была 1886 года. Еще у меня было два брата и сестра: старший брат Михаил 1914 года, Иосиф 1917 года, сестра Полина 1921 года, а я был самый младший. Отец сначала работал где-то слесарем, а потом стал подрабатывать: ездил лошадьми на вокзал, и там подбирал пассажиров, чтобы заработать. В общем, жили мы бедно. Осенью 1929 года отец услыхал, что в Днепропетровской области организовывается еврейский колхоз. На строительство давала деньги американская организация «Джойнт». В то время «Джойнт» еще помогал евреям Советского Союза, а потом уже отказался. И вот отец поехал туда, и 1929 и 1930 годы работал там один, да еще и строил дом. А потом он и нас перевез в Днепропетровскую область. Так что я в Житомире только родился, но не знаю, что там за город. Я помню детство уже с того времени, как мы приехали в Днепропетровскую область. Село называлось Поселок 101/2, принадлежало к Гуляйпольскому сельсовету, сейчас оно называется Жовтневое. Село расположено между Днепропетровском и Кривым Рогом – до Днепропетровска 85 километров, а до Кривого Рога 65. Сначала это был Софиевский район, потом Божедаровский район, а сейчас это Криничанский район. Я был там несколько лет назад, и, между прочим, село сейчас процветает – через него проходит автодорога на Днепропетровск, и люди живут с торговли.

Наш колхоз по-еврейски назывался «Най Вег», а по-украински –  «Новый Шлях». Сначала он был чисто еврейский, а потом, где-то в 1935-36 году, туда начали ехать и украинцы, и русские. Перед войной в колхозе было процентов 60-70 евреев, а остальные в основном украинцы. Отец сначала занимался тем, что строил дома. Построили они где-то тридцать дворов. Потом отец захотел учиться на тракториста, чтоб больше заработать. В колхозе был один трактор, маленький. Сначала на этом тракторе работал один тракторист, а отец у него учился – был прицепщиком. Так бы отец и стал трактористом, но тут он тяжело заболевает туберкулезом, и до 1941 года болеет, не может работать. Весной отец прямо умирал, а летом, зимой и осенью ему становилось лучше. Он стал сторожем в колхозе, и уже почти не работал, большая тяжесть работы легла на маму. У нас был гектар огорода, надо было его обработать. Была у нас и корова, были свиньи – одним словом, целое хозяйство. Мы помогали маме, как только могли, работали хорошо. Потом колхоз построил виноградник, мне и там пришлось поработать. Вот некоторые говорят, что евреи не работали – это неправда. У нас люди очень тяжело работали. А наша мама, если б не война, была бы Героем Социалистического Труда. Уже готовили ее, она ездила на съезды, а в колхозе работала на всех работах – и буряки сапала, и на молотарке работала, и снопы вязала, и все остальное. Шла на любые тяжелые работы, лишь бы больше заработать, чтоб у нас была жизнь. Я помню, как мама пошла на базар продавать масло, и когда не продала, то пришла домой и плакала, а мы с сестрой были рады, что она не продала, и кушали это масло. Тяжело жилось, когда отец болел… А еще наша мама хорошо пела. Я очень любил слушать ее песни, она пела на еврейском языке идиш. У нас в селе евреи говорили и по-украински, и по-русски, и на идиш. Некоторые евреи в то время уже говорили между собой по-русски или по-украински, но идиш тогда знали все. Я и сейчас многое помню на идиш, хотя и не все.

Старший брат Миша в 30-е годы поехал в Днепропетровск, устроился работать в редакцию газеты завода имени Петровского – что-то писал, был корректором. А средний брат Иосиф долго жил с нами, а потом уехал в Кривой Рог и работал в шахте электромонтером. Перед этим окончил там какую-то школу и пошел работать. А сестра Полина поехала работать в Сталиндорфский район Днепропетровской области, это был в основном еврейский район – два сельсовета украинских и пять еврейских.

До третьего класса я ходил в украинскую школу у нас в селе. Так как село было маленькое – всего тридцать дворов, то школа была только начальная. Поэтому, начиная с третьего класса, я ходил в школу в село Гуляйполе, которое было за семь километров от нас. У меня было четыре товарища, ходили пешком. Так я ходил в школу до десятого класса, а в десятом классе много пропустил, потому что возил отца в больницу. Отец тогда очень много болел. Некому ж было возить – мать работала, еще и гектар огорода у нас был, а Иосиф тогда уже работал в Кривом Роге. Приходил из школы, и мама мне давала задание – сапать огород. В общем, после десятого класса, я два экзамена не сдал – по тригонометрии и по химии. Мне их перенесли на осень. Я бы, конечно, подготовился и сдал бы их, но началась война. Отца к тому времени уже не было в живых – он умер в январе.

– Как Вы узнали о начале войны?

– По радио объявили. Я шел в колхоз, должен был работать. Это был июнь месяц, воскресенье. Я шел на работу, и услышал сообщение по радио – тарелка висела на столбе.  Эту радиостанцию построил мой брат Иосиф, он работал в Кривом Роге и привез оттуда динамо-машину и другое оборудование. И трактор у нас в колхозе был еще до войны, а к трактору был специальный прицеп для выработки электроэнергии, поэтому в селе работала электростанция. Помню, на 1 мая ее пустили. Вот, допустим, в Гуляйполе в сельсовете было шесть колхозов, и нигде не было электростанций, а у нас уже была.

И вот я услышал, что началась война – ну, конечно, неприятно было, хотя никакого испуга у меня не было. Я тогда совсем не представлял, что нас всех ждет.

Когда началась война, Иосиф приехал к нам в село. Это было, когда немцы были уже недалеко от наших мест. Потом брата призвали, я еще его провожал в армию. Иосиф воевал рядовым, а потом окончил Симферопольское пехотное училище и стал офицером. Он был очень толковый парень. И старшего брата Михаила тоже призвали в армию – в Днепропетровске, он там уже отслужил до войны. Оба моих брата погибли на войне…

Летом 41-го меня отправили копать окопы около Гуляйполя. Это было где-то в июле или августе. Уже подходили немцы, их самолеты летели в сторону Днепра. Фронт тогда был где-то между Кривым Рогом и Софиевкой. Наше село не бомбили – немцы летали на Днепропетровск, и мы в селе слышали взрывы с той стороны. И вот, значит, копал я окопы, а потом нашего начальства почему-то не стало. Я не знаю, что там у них случилось, уже немцы подходили. Прихожу домой, и ко мне подбегает председатель колхоза – его фамилия была Смоляк. Говорит: «Леня, ты комсомолец! Надо выгонять колхозный скот». Я говорю: «Так мне ж надо маму забрать!» И вот мы едем до мамы, нам уже дали повозки – три штуки, по-моему. Приехали к нам домой: «Мама, надо идти!» А она плачет: «Как я поеду?». Я тогда еще не знал, что немцы убивают евреев – даже таких разговоров не слышал. Мама говорила, что в гражданскую войну немцы никого не убивали и евреев не трогали. И мама нам говорит: «Я никуда не поеду». А председатель колхоза Смоляк был тоже еврей, и он ей говорит: «Как же ты не поедешь? А если нас убьют?» В общем, мы чуть ли не силой посадили ее на повозку и все вместе поехали. Забрали с собой самое дорогое, что у нас было – велосипед. Его нам купил Иосиф, люди в селе шли смотреть на этот велосипед, как сейчас смотрят на машины.

Начали гнать скот – я и еще один парень. Гнали по очереди, менялись – один гонит, а другой на повозке отдыхает. На восток мы шли через Днепропетровск, обходными путями. Идти было непросто – это ж скот, ему надо пастись, а у нас с собой не было никаких кормов. А еще нас по дороге бомбили и обстреливали немецкие самолеты. На дорогах было много беженцев, поэтому часто кого-то убивало или ранило. Я видел, как бомбы попадали прямо в возы… В Днепропетровске перешли мост через Днепр. Помню, что во время переправы немецкие самолеты стреляли по мосту из пулеметов.

Гнали стадо километров триста. Когда надо было что-то кушать, то продавали корову – 50 рублей корова стоила. Иногда резали какого-нибудь теленка, варили мясо. Стадо у нас было большое – до войны наш колхоз был маленький, а скота было не помню сколько! Так дошли аж до Донбасса. В Енакиево к нам подходит какой-то начальник с мясокомбината, Смоляк показывает ему свое удостоверение, документы на скот. Какие там документы?! Отдали им скот, сколько-то штук не хватало, а никто даже не спрашивал – сколько загнали, столько загнали.

Потом мы остались вдвоем с мамой, больше никого с нами не было. Остальные поехали кто куда. Кто был богаче, тот ехал дальше, кто был бедный, тот оставался. Мы с мамой были бедные, поэтому сначала остались в Енакиево. Побыли дней десять, и когда немцы уже подходили к Донбассу, то люди нам сказали: «Почему вы остаетесь? Вы слышали, что немцы убивают евреев?» И тогда мы поехали дальше – подсели в состав, который шел на Сталинград. Это происходило в сентябре 41-го, на улице еще было тепло. Приехали в Сталинград – помню, что там нас, эвакуированных, кормили на стадионе. Потом поехали в Астрахань, к Каспийскому морю, и там сели на корабль «Красноармеец», который шел в Казахстан, в город Гурьев. В Каспийском море был шторм 8 баллов. По дороге старики умирали, их кидали прямо в воду. В окнах ничего не было видно, только темная вода. Из Гурьева нас направили вверх по Уралу – может, слыхали про такую реку? Она известна тем, что в ней утонул Чапаев.

Нас с мамой определили на проживание в село Гребенщик – тогда это была Гурьевская область, Испульский район. Там жили в основном казахи, но было и много русских. Мы стали работать в колхозе, перезимовали, и тут в марте 42-го я заболел сыпным тифом. Целый месяц лежал без памяти, меня отправили в больницу в поселок Индерборский. Когда я выздоровел, врач спрашивает у меня: «Куда ты поедешь?» – «Я поеду в Гребенщик, до мамы». – «А мамы твоей нет, она умерла». Мама заразилась тифом от меня, когда везла меня в больницу, и умерла 26 апреля 1942 года… Маме было 55 лет. Врач показал мне в окно: «Вон там ее похоронили». Я вышел, посмотрел на мамину могилу. Не знал, что делать дальше…

И я поехал назад, в Гребенщик. Когда приехал, то меня, как грамотного, назначили руководить библиотекой. И еще была работа – когда проводили собрания, то на них всегда выступал председатель колхоза, а я записывал эти выступления. А один раз даже написал статью в газету. Но хоть я и работал, жить было все равно плохо – мне давали всего 350 граммов хлеба в день. Однажды стою в очереди за хлебом, а одна местная женщина говорит: «Вот, жиды приехали, и нам стало плохо жить – они все забрали». Ну что я мог ей ответить? Продолжаю работать дальше. И тут в село приезжают геодезисты, это была 6-я партия, 2-й геодезический отряд. Почти все ребята в отряде были киевляне, начальником отряда был Петишев. В Казахстан их отправили, чтобы они искали полезные ископаемые. Геодезисты же идут первыми, и только после них идут геологи. Их хорошо обеспечивали питанием – даже масло было. В Гребенщике геодезисты пробыли дней семь, я познакомился с ними, ребята давали мне что-то покушать. А потом отряду надо было ехать дальше – в Западно-Казахстанскую область, Тайпакский район, райцентр Калмыково. Я стал просить их: «Возьмите меня с собой» - «Так ты ж работаешь!» - «Та я рассчитаюсь и пойду к вам работать». Они мне говорят: «Давай сначала поможешь нам переехать в Калмыково, а там посмотрим». Ну что делать, еду с ними километров шестьдесят по степи, на верблюдах. А там начальник отряда мне говорит: «Возьми справку об увольнении из библиотеки и приезжай к нам». Я пошел к себе в райцентр, в Кулагино, за справкой – а это километров восемьдесят. Всю дорогу шел пешком, не на чем было ехать. Прихожу, а председатель райисполкома как начал на меня орать: «Ты работать не хочешь!» Не дал справку.

Делать нечего, приехал к себе в Гребенщик. И тут опять собрание, опять выступает наш председатель, а печать лежит около него. Я взял чистую бумагу и тихонько поставил на ней эту печать. А потом на этом листе сам себе написал справку. Потом попросил одного парня, у которого не было работы, принять библиотеку и снова подался в Калмыково, к геодезистам.  Опять шел пешком, еле дошел, очень голодный был – что такое 350 граммов хлеба в день для восемнадцатилетнего парня? Геодезисты приняли меня хорошо, и я стал работать с ними – держал геодезическую рейку и все такое. А потом мы выехали далеко в степь – километров за 150 от села, абсолютная глушь. Остановились возле какого-то озера. Я стал варить ребятам кушать, постепенно научился делать рабочие записи – допустим, ребята отдыхают, а я их подменяю, когда нужно. Мне там было неплохо – лето, степь, и кормили хорошо.

Но продолжалось это недолго. 18 августа 1942 года из райцентра за мной приехал человек с двумя верблюдами – надо было идти в армию. Приехали в Калмыково, а начальник отряда Петишев находился тогда там. И он говорит мне: «Оставайся, будешь у нас работать. Договоримся за тебя!». Я говорю: «Нет, мне нужно в армию идти. Зачем же я буду оставаться? Кончится война, потом у меня будут неприятности. Я же все-таки комсомолец!» Патриотизм у меня тогда, конечно, был. Он мне: «Вот я тебя оставлю, пойдешь в институт» - «Так у меня всего девять классов» - «Ничего, нам такие надо» - «Нет, я пойду в армию» - «Ну, не хочешь – не надо».

– У Вас было желание идти в армию?

– Этого не было. Меня брали, я шел. Что значит желание? Меня же не спрашивали.

Направили меня в Уральск, где находилось Ленинградское военное училище связи имени Ленсовета. В это училище я был принят курсантом. Надо было учиться год, чтобы получить звание лейтенанта.

– Что можете рассказать об училище?

– Учеба там была серьезная, но я учился неплохо. В училище преподавали самые лучшие офицеры, очень хорошо готовили нас. Мы и кроссы бегали, и через всякие сетки пролазили ползком. Как-то раз я стоял на посту, а наш командир роты хотел проверить, как я выполняю устав. А нас же учили, что мы должны подчиняться только начальнику караула и больше никому. И вот комроты подходит: «А, Мистецкий, здравствуйте!» А я молчу. Он подходит ближе. Я кричу: «Стой, кто идет?» А он идет: «Леня, ты что, меня не знаешь?» И хочет взять мою винтовку. Я рванул винтовку назад и чуть-чуть проколол ему руку штыком. Так я думал, что он меня накажет. А он выстроил роту и объявил мне перед ротой благодарность за отличное выполнение службы, с занесением в личное дело.

Учили азбуку Морзе, я стал стенографистом второго класса. Учили связь по телефону, радиосвязь – все это я знал. Практические занятия у нас были на радиостанциях РСИ, РП, был колебательный контур.

Проучился чуть больше шести месяцев. В марте 1943 года наш курс отправили в войска. По-моему, в училище оставили только несколько человек, самых лучших – и то, я в этом не уверен.

Сначала нас повезли эшелоном в Москву, приехали в Сокольники, и там началась одна интересная история из моей жизни. Значит, мы приехали, переночевали. На утро я вышел на улицу. Пошел, прогулялся, захожу назад в помещение, а тут как раз наш капитан выходит. «Где вы были?» - «Я выходил на улицу» - «Ну, хорошо». Подзывает еще двоих и говорит: «Вы тут будете двое суток, в Сокольниках. А потом вас отправят в Домодедово». Один курсант говорит: «Товарищ капитан, я сам москвич. Отпустите меня домой! А через двое суток я сам приеду в Домодедово». Капитан говорит: «Если ты москвич, то поводи нас, Москву нам покажи, а то я Москвы не видел». И он повел нас по Москве. Мы ж до этого никогда Москвы не видели – ни Кремля, ни Парка культуры. Помню, что в Парке культуры стояло трофейное немецкое вооружение. Город был на военном положении, это ж был еще 43-й год. И вот когда мы все осмотрели, этот москвич и говорит: «А теперь пойдемте ко мне». Звали его Николай, он жил где-то возле Курского вокзала. Пришли к нему домой, там жена колыхает детей. Она говорит: «Я вас хочу угостить чем-то». Мы говорим: «Чем угостить? У вас же тут бедно» - «Ну, хоть чаю поставлю». У нас были у кого сухари, у кого еще что-то. Мы все это положили на стол, поели, посидели немного и ушли. И больше я этого парня не видел до одного случая. О нем я расскажу немного позже, чтобы Вам было интереснее меня слушать.

В общем, через двое суток мы поехали в Домодедово. Там организовывалась 15-я штурмовая инженерно-саперная бригада. Ее формировали вместо 9-й инженерно-саперной бригады, которая была разбита в боях на Кавказе. Стояли мы в лесу, в паре километров от Домодедово. Аэропорта там тогда еще не было. Бригада состояла из пяти отдельных батальонов, у каждого батальона было свое знамя. Я попал в 73-й батальон, там сказали, что мне присвоено звание старшего сержанта. Так я старшим сержантом и провоевал до конца войны. В батальоне был такой Самченко Николай Иванович – фамилия украинская, но он был из России. Он был 1916 года рождения, до этого воевал в Крыму и на Кавказе, имел орден Красной Звезды. В батальоне было две радиостанции – одну дали мне, одну ему. Старшим радистом назначили, конечно, Николая. Он должен был находиться в штабе батальона, а моя задача была в основном идти туда, куда посылают, и держать там связь.  Допустим, если саперов посылают разминировать передний край, то я иду с ними.

В Домодедово нас очень плохо кормили – вечером дадут 400 граммов хлеба, и все. Мы постоянно были голодные, чтобы как-то прокормиться, нам приходилось воровать картошку на складе, собирать грибы в лесу, просить у местных что-нибудь покушать.

Там мы учились еще два с лишним месяца, а потом бригада эшелонами выехала на Украину. Это было уже где-то в июле 43-го. Приехали в Сумскую область, город Лебедин.  Расскажу один эпизод. В Лебедине меня поставили дежурным по кухне. Повар наварил для всей бригады три котла каши, гречневой. Это уже была та каша, которая на фронт идет – там уже и сало было. И он мне говорит: «Слушай, ты кушать хочешь?» Я говорю: «Конечно хочу!» – «Так у тебя ж котелок есть, набирай!» Представляете – ешь, сколько хочешь! Такого со мной никогда не было! И я съел шесть котелков каши – такой голодный был. Шесть котелков! Объелся так, что аж по земле качался – думал, что погибну. Но, слава Богу, потом отошел.

Из Лебедина до Днепра бригада шла пешком – это больше трехсот километров. Подошли к Днепру в сентябре, на противоположном правом берегу находился город Канев. Там и началась для меня война.

Сначала нам пришлось переходить через мелкие протоки, рукава Днепра. В одном месте через протоку была сделана кладка, и надо было через нее пробежать. И вот я помню, что солдаты бежали через эту кладку, и мне надо было перебежать. А где-то сидел немецкий снайпер и стрелял по нам – то ли с того берега Днепра, то ли еще откуда-то. И вот так смотришь: одного убил, второго… И ты ничего не можешь сделать! Пробегут человек 100-150, и одного из них обязательно убьет. Передо мной убило одного, это я хорошо помню. А я проскочил… За мной тоже люди, как же я могу не бежать? Приходится бежать.

– Вот что отмечено в материалах о боевом пути 15-й штурмовой инженерно-саперной бригады: «При форсировании реки Днепр обеспечили паромную переправу через Днепр в районе острова Каневский, севернее города Канев. Переправы осуществлялись до 5 октября 1943 года».

– Да, я переправлялся в конце сентября или начале октября. На форсирование собрали очень много пехоты. Переправлялись на лодках, но их не хватало, поэтому делали понтоны из дерева. Я переправился лодкой, нас в нее село 12 человек. Командир роты был только что из училища, совсем молодой. Одна девушка влюбилась в него, хотела переправляться с нами. А он ее из лодки выпихивает: «Уходи, куда ты идешь? Ты же погибнешь!» И мы все кричали ей: «Уходи!» И она ушла. Метров двести-триста проплыли, и его убило… Обстрел был страшный…

Переправлялись через Днепр только ночью, днем нельзя было ни в коем случае. От пуль и осколков кипела вода… Нам повезло переплыть на ту сторону, выкопали окопы, и стояли там месяца полтора, потому что Киев должны были взять с юга, обходя через Канев. Задача нашей штурмовой инженерно-саперной бригады была обеспечить движение на переправе. Во время переправы около меня сидел командир батальона и говорил, сколько пехоты переправилось, а я по рации передавал в штаб бригады. Передавать надо было быстро, если скоро не передашь, то немцы ее запеленгуют, и будут бить по этому месту. Возле меня боялись даже стоять! Иногда передавали прямым текстом, но в основном через код. Допустим, в одном коде пять букв, и он обозначает целое сочинение – сразу несколько слов. Вы ж понимаете, при передаче кода мы только цифры подставляем, а все остальное «говорит» код.

Сначала через Днепр был натянут немецкий провод, такой красный и работал телефонный аппарат. А потом провод разорвало, телефонной связи уже не было, и пришлось работать только через радиостанцию. Вслед за пехотой начали переправляться другие части, и я  передавал, сколько переправлено продовольствия и всего остального. Я сидел на берегу и передо мной был весь Каневский плацдарм, он тогда был всего-навсего с полкилометра в длину. И на берегу Днепра было хуже, чем на том плацдарме – немцы первым делом бомбили и обстреливали переправу. Мосты мы строили ночью. Давайте почитаем дневник 15-й бригады: «03.10.1943 73-й и 75-й батальоны производили постройку моста под грузы в 8 тонн в районе Канева. Забито 203 сваи, поставлено 43 досадки, уложено 190 погонных метров настила. 8.10 1943 года огнем артиллерии уничтожено 60 погонных метров моста». Имеется в виду немецкая артиллерия. Читаем дальше: «Приказом по 47-й армии строительство моста было приостановлено». Был очень сильный артобстрел, нельзя было строить дальше, понимаете?

В начале ноября наш батальон посадили на танки 3-й танковой армии, которые шли освобождать Киев. Им нужны были саперы, и меня, как радиста, тоже взяли с собой. В Киев мы ворвались 5 ноября, город горел. Наша задача была разминировать железнодорожный вокзал – сначала товарный, потом пассажирский. Пробыли мы в Киеве дней восемь: разминировали оперный театр, Крещатик, улицу Октябрьскую.

– Расскажите об этом подробнее.

– Происходило это так: у сапера в руках миноискатель и он им ведет в разные стороны, ищет мины. Саперы были умные ребята, потому что дурака туда не пошлют – если он ошибется, то мы все пропадем. А я радист, у меня радиостанция и со мной второй человек, который носит коробку питания к ней. Он не был радистом, но иногда, когда меня не было, мог работать на радиостанции. Вообще, тяжело было это все носить: радиоприемник, аккумуляторы, да еще и автомат, лопатку, противогаз. Хотя противогазы мы обычно куда-то девали… Так вот, если я уже передал по радиостанции то, что надо, то опять должен что-то делать. Саперы всегда рассчитывали, что им поможет радист. И я работал вместе с ними – разгребал завалы, помогал разминировать. Когда находили мину, то я откапывал ее лопаткой, сапер открывал коробку и смотрел, как она устроена внутри. Тут уже все зависело от него. Подумает-подумает, потом дает мне ножницы и говорит: «Вот этот проводок разрежь». Так и работали – я резал, а он мне говорил.

– Волновались, когда разминировали?

– Ну конечно волновались! При такой работе переживаешь постоянно, но со временем начинаешь как-то от этого волнения уходить, думаешь: «А, живой остался». Каждый день думаешь: «Живой остался… живой остался…» Что тут скажешь, для такого дела нервы должны быть крепкие.

Из Киева мы пошли дальше – освобождали Фастов, Попельню, потом вошли в Винницкую область. Я участвовал в боях за Козятин, Погребище, Оратовский, Липовецкий районы. 13 марта 1944 года мы освободили городок Липовец, а западнее Липовца в то время еще были немцы. Я, как радист, подчинялся напрямую начальнику штаба батальона, но в штабе бывал редко, потому что шел туда, куда меня посылали командиры рот или взводов. А Коля Самченко был в штабе батальона постоянно, я об этом уже рассказывал. И вот однажды я заскочил в штаб батальона, говорю Коле: «Мне надо анодное питание на радиостанцию». Тут заходит начальник штаба: «Какое тебе анодное питание? Там связи с нашими нет, провод оборвало. Бери телефонный аппарат и иди искать обрыв». Я взял аппарат и иду по проводу. Батальоны, с которыми не было связи, стояли уже впереди, за Липовцем. А немцы спереди бьют по улице – пули свистят, иногда снаряды долетают, разрываются. А меня еще и жажда беспокоит – перед этим съел селедки, и пить хотел страшно. Увидел впереди хатку, положил провод, положил телефон, автоматом стучу в дверь. Из погреба выходит девушка, я ей говорю: «Дай воды напиться». Она взяла кружку, налила мне воды и хочет бежать назад в погреб, стреляют же! Я говорю: «Как тебя звать?» - «Галя. Зачем тебе?» Я говорю: «А может, встретимся». И встретились, после войны она стала моей женой, я еще расскажу вам об этом.

После Липовца пошли на Винницу. Там были очень сильные бои, мы воевали как пехота – ходили в атаку цепью.

– Так часто бывало?

– Нет, не очень часто. В основном мы больше были нужны как саперы. Но во время боев за Винницу, и, между прочим, за Погребище и Оратовский район тоже, приходилось идти как пехота. Если передний край заминирован, то наши ребята разминируют его, делают проходы, а потом вместе с пехотой идут в атаку – вот так иногда бывало.

Погребище мы освободили раньше, 1 января 1944 года, а потом два с половиной месяца стояли в обороне. В марте, перед атакой, наши дали хорошую артподготовку, мы сделали проходы для пехоты. Я выскакивал на передний край, обозначал проходы и говорил пехоте: «Вот смотрите сюда, я ставлю столбик». Один раз выскочил на мины. Ребята начали кричать мне, что это минное поле, и тогда я тихонько, осторожно пошел обратно, и благополучно  пришел.

А когда перешли в наступление, то пехоты не хватало, и саперов тоже погнали вперед. Помню, что в тот день я очень много стрелял – шел вперед и стрелял. Во время боя откуда-то выскочила какая-то сумасшедшая женщина. Наши ребята под обстрелом кто спрятался, кто залег, а она бежит, волосы распущены, кричит. И Вы представляете, ее не убило! Вот так и происходил бой – сначала артподготовка, а потом идем вперед, сколько можем. По нам стреляют, мы стреляем… Я тоже стрелял, видел, что кого-то убил… Во время ближнего боя хорошо видно, кто упал, а кто успел спрятаться.

Винницу освободили 20 марта 1944 года, потом пошли дальше – на Каменец-Подольский, Городок, Бучач и дальше на Львов. И все время моей главной задачей было держать связь, без нее никуда не денешься. Во Львове фронты разделились на 1-й и 4-й Украинский. Нашу бригаду передали в 4-й Украинский фронт. 1-й Украинский пошел на Берлин, а мы пошли по Львовской области – на Дрогобыч, в Карпаты, Закарпатье и дальше на Словакию, Чехию.

Под Львовом мы стояли за два или три километра от города, я постоянно был с командирами рот – иногда первой роты, а в основном третьей. Командиром третьей роты у нас тогда был Кузнецов. И вот однажды прихожу в штаб бригады. Мне всегда были нужны батареи для радиостанции, а в батальоне они были не всегда. Штаб был недалеко от фронта, примерно с километр, а основная часть бригады находится в соседнем селе. Мне начальник штаба показывает на карте и говорит: «Там в бригаду машины идут, поедешь и возьмешь в бригаде все, что тебе надо». Я приезжаю в бригаду. И тут бежит один парень, я смотрю – это тот самый москвич, который приглашал нас к себе домой! Он служил в штабе бригады, был начальником радиостанции бригады.

– И Вы его сразу узнали?

– Я сразу его узнал, да! Он был чем-то занят, я к нему подхожу, говорю: «Мне надо батареи на радиостанцию» - «Сейчас!» Не узнал меня. Побежал к кому-то, чтобы мне выдали батареи. Дал он мне эти батареи, и тут неожиданно боевая тревога! Все грузятся на машины, часть передислоцируется. Я сажусь в третью машину, сзади, а Николай садится впереди в эту же машину. Стали двигаться на Львов, и немного не доезжая города, попали под налет немецких штурмовиков. Налет был очень сильный – бомбили и обстреливали нас беспрерывно! Я открыл дверцу машины, и в этот момент где-то недалеко разорвалась бомба. Взрывной волной меня выкинуло в кювет. Я вскочил, еще немножко пробежал и лег в эту канаву. Смотрю – на нашу колонну летит четыре самолета, и бьют из пулеметов, потом еще четыре, тоже бьют. Потом стало тихо, слышу с разных сторон: «Ой-ой-ой! Ой-ой-ой!» Раненые стонут, кто-то убитый лежит, а машины стоят на дороге. Я побежал к машинам и увидел, что Николай лежит как будто мертвый. Позвал медсестру, она кричит: «Ой, Ксенжука убило!» А потом увидела, что он еще жив и говорит мне: «Бегите к машинам, возьмите аптечку и воды». Это надо было делать быстро – тут каждая минута на счету! Подбежал к машинам, а там генерал-полковник Еременко – пытается проехать вперед, около него человек пятнадцать автоматчиков из охраны. Увидел машину из нашей бригады, шофер дал мне аптечку, дал воды. Говорю ему: «Знаешь что, тебе не дадут стоять тут – им же надо ехать! Проезжай с полкилометра вперед. Там встанешь около дерева, и мы тебя найдем». Я побежал назад к раненым, с которыми уже была медсестра. Она стала командовать, я сделал Ксенжуку искусственное дыхание, и он открыл глаза! Потом мы посадили его в машину, и на этом наша встреча закончилась. В следующий раз мы с ним увиделись в Москве через 41 год.

В 1985 году я работал товароведом в Липовце Винницкой области. Однажды директор заготконторы говорит мне: «Леня, надо в Москву поехать. Там что-то у нас помидоров недостача» Отвечаю ему: «Я ж в помидорах не разбираюсь!» - «Тебе не надо разбираться. Тебе дадут деньги, и там все сделаешь, урегулируешь на месте». Короче говоря, нужно было взятку отвезти. Дали мне денег на дорогу, адрес базы, куда надо ехать, и конверт, чтобы я его там передал одному человеку. В общем, приехал я в Москву, нашел эту базу, отдал конверт и все, свободный. А мысль найти Ксенжука у меня уже давно была. Иду через Красную площадь и вижу там справочное бюро. Зашел туда, и они нашли мне его адрес! Приезжаю к нему домой, двери открывает какая-то женщина. Я ей говорю: «Здравствуйте». Она: «Здравствуйте». И смотрит на меня.

- Вы меня знаете?

- Нет.

- А я вас знаю. Помните, в 43-м году я у вас чай пил, когда мы заходили?

Ну, потом мы сели, я рассказал свою историю. Она сказала, что Ксенжук полковник КГБ, и что в 1982 году дала знать о себе его контузия, и он стал глухой, стал плохо видеть. Сидим, разговариваем, и тут заходит сам Николай Александрович и спрашивает жену: «Кто это?» Оказывается, тогда под Львовом его не ранило, а сильно контузило. Ксенжук рассказал, что все потом искали какого-то старшего сержанта, который его спас, но не нашли. Потом он меня угостил, повез к себе на дачу. Мы долго переписывались с ним, года три тому назад Николай умер. Он был старше меня, 1921 года рождения.

– Куда 15-я ШИСБр двинулась после Львова?

– Дальше мы взяли Дрогобыч, Борислав, потом пошли через Карпаты на Мукачево. В горах меня ранило. Ночью я спал в палатке, и вдруг начался такой сильный минометный обстрел, что эту палатку мгновенно порвало осколками в клочья. Один осколок вошел мне в кость над правым глазом. Ранение было нетяжелое, осколок вытащили, и я быстро вернулся в строй.

– Что еще запомнилось из карпатских боев? Тяжело было воевать в горах?

– Ну конечно тяжело, сильные были бои. В горной войне сложность еще в том, что сплошного фронта нет – тут наши стоят, по соседству немцы, а на следующий день все меняются местами. В Карпатах мы, как всегда, обслуживали пехоту, и рассказать какой-то особенно памятный эпизод про Карпаты я не могу. Как-то ничего особенно и не запомнилось, а сейчас уже столько времени прошло. Например, Мукачево я атаковал вместе с пехотинцами, бой был тяжелейший, там погибло очень много наших ребят.

Потом двинулись на Словакию, шли через Польшу. В Польше я видел концлагерь Освенцим после его взятия нашими войсками, но рассказывать об этом не хочу – слишком тяжело вспоминать…

Помню, что потом были в городе Новы-Тарг. Еще в какой-то городок Южной Польши мы ворвались так быстро, что нам достался только что испеченный хлеб из пекарни. Наелись этого хлеба до отвала.

В ноябре 1944 года мы уже были в Словакии, воевали в составе 60-й армии. Есть там такое село Инячовце – в нем были немцы, а между нами и селом разлилась река Черна Вода. 25 ноября 1944 года командир батальона подполковник Фокин позвал к себе офицеров и почему-то вместе с ними меня, и сказал: «Реку будем переходить ночью. Наш батальон пойдет первым». Я отвечаю ему: «Как же я перейду? А если у меня намокнет радиостанция?» Он говорит: «Вот для этого я тебя и вызвал. Что надо сделать, чтобы радиостанция работала?». Я говорю: «Наверно, нужна лошадь. Посадим солдата на лошадь, сделаем какой-то ящик для радиостанции».

Так мы и сделали, и в тот же день в 7 часов вечера начали переправляться. Наш батальон шел первым, а я шел где-то 25-м или 30-м по счету. Конец ноября, вода в реке холодная, но ничего не поделаешь – надо идти! Был приказ двигаться как можно тише: разговаривать и вообще шуметь запрещалось. Брод был уже подготовлен саперами, они перед этим прошли через реку и отметили мелкие места палками. Часа два шли через реку, брод саперы наметили хорошо – даже мне, при моем небольшом росте, вода не поднималась выше груди. Но замерзли мы там страшно! Пока мы шли, немцы пускали осветительные ракеты и иногда на всякий случай постреливали из пулеметов, но нас они не заметили. Немцы никогда бы не подумали, что мы станем переправляться – река была очень широкая.

Подошли к берегу. Начштаба батальона майор Гуров скомандовал, чтобы солдаты закрыли меня со всех сторон – надо было передать по радиосвязи, что все в порядке, чтоб и остальные наши батальоны переправлялись. Некуда было прицепить антенну – один солдат посадил другого себе на плечи, тот держал антенну, и таким образом я передал все, что было нужно. Через время к нам переправились еще три батальона 15-й ШИСБр, и до самого утра все стояли в воде возле берега. В шесть часов утра началась сильная артподготовка, а после нее мы пошли в атаку. Для немцев эта атака была полной неожиданностью! Они выскакивали из домов кто в кальсонах, кто в трусах, кто в рубашках и спасались как могли! Утром, когда пошли в наступление, майор Гуров достал карту и показал мне: «Значит так: бежим к кладбищу. Возьмешь своего второго радиста, и вместе с ним побежите к кладбищу. Там мы будем вас ждать». Ему-то хорошо искать это кладбище, у него есть карта. А у меня карты нет – один раз показали, а дальше ищи как хочешь.

Вторым радистом был Алексей Басков из Пензенской области, 1925 года рождения. Он остался жив на фронте и в 1989 году нашел меня через газету. И вот мы бежим с ним вдвоем к этому кладбищу, а вокруг идет бой, смотрим – немцы бегут, на нас даже внимания не обращают! В общем, полная паника у них была! Забегаем в какой-то двор, нам женщина-словачка стучит в окно из дома. Подхожу к ней ближе. Она пальцем показывает на сарай – там немцы. Я говорю Алексею: «Ну что? Будем брать?» Вокруг все тащат пленных немцев, наша пехота ведет их толпами. И мне хотелось отличиться – приятно же, когда ты что-то полезное сделал. Алексей подумал немного: «Ну давай!» Я говорю: «Ты стой на дверях, а я зайду». Захожу в сарай, там крышка в подвал. Открыл эту крышку, а оттуда по мне выстрел! Одиночный выстрел из автомата, пуля прошла мимо меня. Я в ответ даю очередь из автомата, слышу в подвале стоны. Стал им кричать, чтобы выходили, они уже кричат: «Гитлер капут!» Ну, значит, уже сдаются. Вылезло из подвала трое – двое держат третьего, которого я ранил в руку. Повели мы этих немцев – впереди Алексей, потом немцы, и за ними я. А в это время уже рассвело, немцы опомнились и пустили на нас танки с пехотой! Идем в сторону кладбища, подбегает к нам Гуров:

– Леня, где ты был?!

– Я ж немцев веду.

– На хрен мне твои немцы?! Мне связь нужна! Заберите у него этих немцев! Давай связь!

Что я ему скажу? Ничего не могу сказать, молчу. А он кричит и кричит на меня матом: «Всех награжу, а тебя нет!»

Залезли на какой-то камень, пришла еще одна радиостанция, из 75-го батальона. А третья радиостанция намокла при переправе и перестала работать. Около меня стоял капитан из артиллерии и говорил мне, а я передавал данные в штаб бригады, там передавали дальше и по этим данным наша артиллерия с той стороны реки била целый день.

В общем, продержались до вечера. Потери были очень тяжелые – в нашем батальоне за один день погибло не меньше чем по 40% состава каждой из трех рот. А у нас роты были крепкие, многочисленные – это же не пехота, а саперы! Но немцы нас тогда придавили сильно, мы уже думали, что они нас назад в воду скинут. Но до конца дня бригада все же продержалась, а вечером немцы отошли. После боев за Инячовце бригаду отвели на отдых, на десять суток. Помню, что в бригаду пришел генерал Еременко, целовал солдат, благодарил и распорядился всех наградить. И тогда мне дали орден Красной Звезды.

А потом мы пошли дальше, в сторону Чехии. Уже в начале 1945 года я получил известие от брата Иосифа. Он провоевал всю войну и к тому времени имел звание капитана интендантской службы. И вот как-то раз подходит ко мне наш комбат Фокин: «Леня, пришло письмо с 3-го Прибалтийского фронта, чтобы ты ехал к брату служить». Брат написал мне: «Я хочу, чтоб ты был со мной». Видимо, он как-то договорился у себя в части, что оттуда пришло письмо, чтоб я ехал к нему. А командир роты капитан Кузнецов мне говорит: «Леня, ты нам нужен. Как ты же поедешь? Война кончается. Обещаю тебе – только кончится война, и ты сразу поедешь к нему. Напиши ему письмо, я тебя прошу!» Я написал Иосифу письмо, и пришел ответ: «Вручить невозможно». Это значит, что его убило... Потом я узнал, что брат  погиб 29 марта 1945 года в Восточной Пруссии, деревня Кляу, и там похоронен. А позже я узнал, что и нашего старшего брата Михаила тоже нет в живых. Михаила призвали в пехоту в самом начале войны, и в августе 41-го он погиб под бомбежкой в Павлограде Днепропетровской области…

В Чехии меня ранило второй раз. Это было километров шестьдесят не доходя Праги, в районе Мало Гожище. 16 апреля 1945 года роту послали разминировать передний край. Пошли на нейтральную полосу, сделали свое дело, отошли назад и расположились в каком-то домике – где-то километр или два от передовой. Легли спать, в 5 часов утра Кузнецов меня будит: «Леня, надо передать». Я включил радиостанцию, передаю, и тут как начало бить! Дом весь трясется, стекла бьются. Била немецкая артиллерия, причем очень точно – скорее всего, мою радиостанцию запеленговали. Возле дома была большая поляна, за которой начинался лес. Кузнецов говорит: «Нас тут всех кончат! Давайте в лес» А мне ведь надо еще и радиостанцию свернуть! Кричу ему: «Я ж не успею!» Он показывает мне: «Вот там мы будем». Пока радиостанцию сложил, пока антенну свернул – это минута-две, но когда я выскочил из дома, то увидел, что остальные уже метров за двести впереди меня. Я побежал к лесу изо всех сил. Пробежал совсем немного, и вдруг как будто чем-то ударило с левой стороны – в левую ногу ниже колена и в левую руку. Ранило! Сначала никакой боли не было – пока начнет болеть, ты еще можешь что-то сделать. Успел заскочить в воронку от снаряда. И там уже меня развезло… Лежу в этой ямке один. Вокруг обстрел. Из ноги кровь течет. Не знаю, что делать, погибаю и все!

И тут, на мое счастье, ко мне подбегает майор Корчевский. В то время у нас в батальоне начальником штаба был майор Гуров, а до него на этой должности долго служил Корчевский. А потом его сделали начальником оперативного отдела бригады. Он меня хорошо знал. И вот этот Корчевский наткнулся на меня: «Леня, что с тобой?!» Снимает с себя рубашку, рвет ее на куски и заматывает мне руку – нет же ни аптечки, ничего. Тут бегут два санитара – ищут своих, там же где-то рядом пехота. Корчевский им:

– Идите сюда! Заберите его!

– Это не наш!

– Да я вас сейчас расстреляю! Пока вы свое оружие вынете, я вас положу обоих!

Куда они денутся? Кладут меня на носилки. Корчевский взял у меня радиостанцию, а мне дал автомат. Вот так Корчевский меня спас. После войны он жил в Кривом Роге, мы с ним виделись и долгое время переписывались. Его уже тоже нет в живых – сейчас уже все наши поумирали…

Санитары понесли меня в сторону леса. А обстрел продолжается! А санитары тоже жить хотят – пока несли, они меня восемь раз на землю ложили! Меня бросят, а сами прячутся. Лежу на открытом месте, рядом снаряды рвутся, осколки вот-вот в меня попадут, а я ничего не могу сделать!

Донесли меня до леса, там уже спокойно, стоит санитарный самолет. На этом самолете меня вместе с другими ранеными отвезли в немецкий город Глогау. В Глогау к самолету приехал пожилой солдат на повозке, взял меня на руки, положил на эту повозку. До медсанбата доехали уже ближе к вечеру. Солдат говорит: «Возьми в руки вожжи, а я побегу и спрошу, куда тебя положить». Держу я эту лошадь за вожжи, и тут налетает немецкий самолет и начинает стрелять из пулемета! Откуда он взялся?! Лошадь сорвалась и понеслась. Хорошо, что там метров через двести был забор, она в него уткнулась. Прибежал солдат, и занес меня в помещение, вечером мои раны перевязали. Так для меня кончилась война.

Ранения у меня были в левую ногу ниже колена и в левую руку. В ноге до сих пор сидит штук двенадцать мелких осколков от снаряда. Сейчас эта нога иногда болит, особенно ночью. В Глогау я пробыл недолго, а потом нас повезли во Львов. Там на улице Коперника был госпиталь № 2502. Я уже поднимался на ноги, и мы с ребятами в кальсонах ходили по городу. В госпитале я пробыл до сентября 1945 года, и потом меня направили служить в город Острог, в 159-й артиллерийский укрепрайон. В 1946 году его расформировали и меня перевели в Дубно, в школу авиамехаников.

В Дубно со мной произошла очень неприятная история – меня исключили из комсомола. Я как раз заканчивал шестимесячные курсы механиков. Проблем в учебе у меня не было, я ведь учился в училище, имел хорошую подготовку по основным предметам. Это был уже 1947 год, я узнал, что моя сестра Полина жива и находится в Узбекистане, в городе Андижане. Я не знал о ее судьбе с 1941 года, а она попала в Андижан и работала там медсестрой в госпиталях. И я стал проситься в отпуск, чтобы поехать к сестре. А мне в части говорят: «Как отличник учебы останетесь служить у нас в Прикарпатском военном округе, и мы Вам дадим отпуск». А тут как раз намечались выборы в Верховный Совет, к нам в часть пришел какой-то гражданский. Комиссар части объявляет собрание, и на собрании этот гражданский выдвигает меня членом избирательной комиссии от воинской части. А я ему говорю: «Слушай, ты ж меня не знаешь, и я тебя не знаю. Почему ты меня выдвигаешь? Мне надо в отпуск». Боже, комиссар как накинулся: «Ты враг народа! Ты враг Советской власти!» После этого меня исключили из комсомола и отправили служить в Оренбург.

Тут я вам расскажу еще одну историю из моей жизни. Еще когда я был на фронте, где-то 10 апреля 1945 года к нам в батальон пришли «особисты». Мы стояли на отдыхе, и тут они появляются: один капитан, другой старший лейтенант. Начали со мной беседовать:

– Вы на хорошем счету, вы должны нам помочь.

– А что помогать?

– У нас тут приходят пленные, которые были у немцев. Они враги народа. Будете слушать, что они говорят и нам передавать.

– А если я не хочу?

Они меня тут же заводят в дом, там еще сидел один ротный старшина из нашей бригады. Капитан говорит: «Вы что себе думаете? Вам Советская власть все вспомнит!» Начинает мне угрожать, понимаете? А этот старшина мне показывает на свой язык. Я это понял как: «У тебя ж язык есть, будешь их как-то обманывать». И я согласился. Потом капитан дал мне бумажку, я подписал, что соглашаюсь быть стукачом. А через несколько дней меня ранило, и я перестал обо всем этом думать.

Прошло два с половиной года, и вот осенью 1947 года меня посылают в Оренбург. Там было летное училище, где я стал служить старшим механиком по электро-радио-оборудованию самолетов. Однажды вызывает меня майор из «органов»:

– Вы Мистецкий?

– Да.

– Вы подписывали документ о сотрудничестве?

– Подписывал.

– Так вот будете нам помогать.

Дает мне фамилии двоих людей, русского и украинца: «Один был в Австрии, другой в Германии, служили немцам. Вы должны слушать, что они говорят и передавать мне». Это были солдаты-механики, которые до этого были в немецком плену. Я вышел от этого майора и думаю: «Надо его как-то обманывать. Это раз. И ни в коем случае никому нельзя говорить, чем мне нужно заниматься».

И я стал рассказывать майору про этих солдат: что они с девушками гуляют, что какое-то яблоко своровали, у одного мать больная. Я же с этими ребятами постоянно рядом, они рассказывают свои истории, я слушаю, а потом спрашиваю: «Что там с девушкой?» Получаю информацию и передаю «органам», что ее зовут Катя, что тот парень гулял с ней. Майор слушает, потом говорит:

– Это мне не надо!

– Они другого не говорят.

– Вы должны навести их на то, чтобы сказали.

– Я навожу, а они даже слушать меня не хотят!

Рассказал такое один раз, потом он говорит: «Иди снова». Я уже не знаю, что ему брехать! Давай вспоминать какие-то там их похождения, туда-сюда. Что-то же мне надо говорить! Я ж не могу молчать! Майор недоволен: «Ты что-то не то говоришь. Ты или дурак, или не понимаешь, что я хочу! Я с тобой не хочу дело иметь! Подпиши, что ты никому не скажешь, что с нами сотрудничал». Слава Богу! Я подписал, и больше меня никто не трогал.

После службы в Оренбурге меня перевели на аэродром в Красноград Харьковской области. Там были трофейные немецкие самолеты, их я и обслуживал. После этого часть расформировали, и меня отправили в Вильнюс, в 787-й полк, где я служил механиком до 1950 года.

Подходит срок демобилизации, а куда ехать? Дом в Днепропетровской области разбит, сестра переехала в Киев, работает медсестрой, получает несчастных 80 рублей. И я остался в своем полку на сверхсрочную службу. Надоело служить, но там давали кушать и платили 550 рублей. Деньги я посылал сестре на квартиру. Прослужил еще год, демобилизовался и приехал в Киев. На пятый день пошел искать работу. Куда ни иду, везде работа есть, но негде жить. На авиазаводе Антонова говорят: «Поставишь себе койку в ангаре и будешь жить прямо на заводе». Ну, думаю, поеду еще поищу. Еду в трамвае и встречаю товарища из нашего села, с которым мы вместе учились в школе, его фамилия была Соколовский. Нас было четверо товарищей, он мне тут же рассказал, что остальных двоих уже нет в живых. Поехали за моей сестрой, он повел нас в ресторан. Рассказал, что работает директором заготконторы в Жмеринке – уже начальник, коммунист. Тоже воевал, имел два ордена Красной Звезды, демобилизовался в 44-м году старшим лейтенантом, женился. Хитренький такой был. Говорит: «Ты здесь нигде хорошо не устроишься. Поехали в Винницу, и мы подумаем, что с тобой делать». Приехал в Винницу, мне предлагают один район, второй. Я вспомнил о Липовце: «Можно туда?» Они подумали: «Да, там такой, что ничего не понимает, мы его пошлем в другое место. Поедешь туда». Там встретил Галю, у которой в 44-м году напился воды, мы поженились и прожили вместе всю жизнь. Моя супруга умерла недавно, 22 декабря 2010 года…

После войны мы жили в Липовце, потом в Тульчине, в Михайловцах, в Оратове, потом опять в Липовце. Везде я работал, как мог – где товароведом, где начальником склада, где свиней кормил. Воспитали мы с Галей двух сыновей и дочку. Один сын живет здесь в Киеве, другой в России, в городе Анапе. А наша дочь трагически погибла в Виннице в 1993 году…  В 90-е годы сын забрал нас к себе в Киев.

– Позвольте задать несколько общих вопросов о войне. Чем Вы были вооружены?

– Основным оружием был автомат ППШ, к нему у меня были и диски, и рожки. В рожке, по-моему, было 36 патронов, а в диске 72. Еще носил с собой лопатку, а гранат у меня не было. И пистолета я не носил, хотя легко мог бы взять себе трофейный. Но мне было тяжело, я носил радиостанцию, поэтому старался брать как можно меньше лишнего груза.

Связист Мистецкий Лев Фриделевич, великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотец

– Как кормили на фронте?

– Лучше, чем в тылу. Спросите почему? Да потому что погибало много. Сварят на одно количество людей, а кушать остается меньше. Когда мы отходили от фронта, нас кормили горячим, а когда были на передовой, то получали сухой паек.

– Водку выдавали?

– Водку давали, по 100 грамм. Но я тогда не пил, и если можно было, брал вместо водки конфеты или печенье. Я и сейчас не очень пью.

– Вы курили на фронте?

– Нет, на фронте я не курил. После войны одно время курил – лет 15 или 17. Случилась какая-то неприятность на работе, и я начал курить, но потом бросил.

– Как население Западной Украины встречало Красную Армию? Помните ли какие-то инциденты?

– Мы шли с боями, и я ничего такого не замечал, к нам хорошо относились. Но когда я после войны служил в Дубно, то там нашу часть часто обстреливали – вот это хорошо помню. А во время войны нас, по-моему, все хорошо встречали – и словаки, и поляки, и чехи. Кормили, пускали переночевать.

– Часто сталкивались с пленными? Как лично Вы относились к немцам?

– Пленных немцев я видел, но беседовать с ними – это была не наша работа. В Словакии мы с товарищем сами взяли немцев в плен, я уже рассказал Вам об этом. Еще помню – бригада стояла в Мукачево, и мимо нас колонной шли пленные немцы. Один немец из колонны дал мне часы, а я ему дал покушать. А вообще можно сказать, что у меня к немцам не было никакого отношения. У меня была своя работа – я постоянно держал связь. Некогда было отвлекаться!

– Видели ли случаи расстрелов пленных?

– Видел. Под Каменец-Подольским к нам подошел какой-то пленный, в немецкой форме, но сам он был русский – наверное, власовец. Пришел проситься к нам в часть, но это он неправильно сделал. Один из наших офицеров подошел к нему и застрелил.

А с власовцами мы как-то раз столкнулись в Польше, в начале 1945 года. Разминировали передний край, я был вместе с первой ротой. Дело было ночью, вокруг везде темно. Закончили работу и вдруг слышим крики «ура», мат, стрельбу в нашу сторону. Командир роты Пономарев говорит: «Давайте не будем ввязываться и уйдем. Это не наша работа». И правильно, саперы делают свое дело. Зачем ввязываться?

– Как на фронте относились к Вашей национальности?

– Нормально было. Мне никто не говорил, что я хуже других, потому что еврей. А вот после войны, на гражданке – отношение было очень плохое. И я не знаю почему. Я же всю свою жизнь живу среди украинцев, Вы же видите – могу говорить по-украински, по-русски. Моя жена была украинка, мы с ней всю жизнь говорили только по-украински. Я не понимаю, почему национальность должна быть плохая? Люди есть плохие, но ни в коем случае не национальность. Как-то раз я был в санатории, и там был один еврей – такая сволочь, что я б его своими руками убил. Но плохой-то он как человек, а не потому что еврей! Причем тут национальность? Вот у нас во дворе есть двое стариков, сидят на лавочке, и у них один разговор: «Жиды, жиды». И что я такому скажу, если оно не понимает?

В советское время евреям было много неприятностей. После войны я окончил кооперативный техникум, получил диплом товароведа. И меня посылают работать в сельпо, а там председатель еврей. Прихожу, и он говорит: «Леня, не иди ко мне работать. Нас с тобой съедят». Я говорю: «Хорошо, не пойду». В институт было трудно поступить и все остальное. А на фронте кто мог сказать на меня? Я был уважаемый человек! Никто ничего мне не говорил. А служили люди самых разных национальностей и все были наравне.

– Как Вы относились к советской власти, к Сталину во время войны?

– Тогда я не особо задумывался над этим всем. Но, конечно, Сталин был для нас вождем, мы считали, что он все делает правильно.

А сейчас я отношусь к Сталину очень плохо. Во-первых, он загубил в ГУЛаге множество людей. А во-вторых, я же прекрасно помню голод 1932-33 годов, как колхозы не могли выполнить эти огромные планы по сдаче зерна, как у людей забирали продукты. Нашу семью от голода спасли воробьи. У нас было немного сои, которую нельзя было есть, потому что на нее был пролит керосин. Так мы с братом высыпали эту сою в комнате и открывали форточку, а когда залетали воробьи, то мы их ловили. У нас в селе каждый выживал, как мог.

Хочу Вам сказать, что при советской власти далеко не все делалось как надо. После войны мне приходилось работать всякими правдами и неправдами. Дело в том, что у районов был отдельный план по сдаче овечьей шерсти – это был первоочередной план, так же, как и по буряку, по зерну. Этот план считался от общего выхода шерсти всех сортов и классов. И у каждого колхоза был свой план по шерсти, который он выполнял перед районом. Чаще всего бывало так: колхоз сдает шерсть и у него не хватает для выполнения плана. И около меня стоит второй секретарь райкома, первый секретарь райкома: «Сделай план во что бы то ни стало!» Я смотрю, сколько шерсти первого класса, сколько второго и так далее. Тут можно и без лаборатории – я был специалистом, определял стоимость товара глазомером. Каракуль, смушки – все это знал. И я завышал стоимость плохой шерсти, а с хорошей шерсти снимал стоимость, и в общем получалось больше, чем было на самом деле. Это делал не я один, в Винницкой области 26 районов, и все они так делали!

Шерсть посылали на фабрику в Чернигов. Получалось, что государству поступала дешевая шерсть, а колхозам недоплачивали стоимость. Колхозы теряли деньги, а районное начальство получало премии. Я один раз спросил у секретаря райкома: «Что будет, если не выполнишь план?» Он говорит: «Меня выгонят с работы». И район аж рвался в куски, чтоб выполнять эти планы! Вот такими приписками, обманом и халтурой советская система себя и загубила. Очень многое делалось неправильно. А эти постоянные пьянки на работе? Что тут говорить…

– Чем Вы награждены за участие в войне?

– За Инячовце мне дали орден Красной Звезды, а еще раньше, в 1943 году, за форсирование Днепра получил орден Отечественной войны IІ степени. Еще имею медаль «За освобождение Праги», хотя до самой Праги и не дошел. А в 1991 году мне вручили чехословацкий орден Свободы.

– Часто вспоминаете войну?

– Не вспоминаю потому, что оно никому не нужно. Вот это Вы мне позвонили, еще однажды приглашали в музей – туда приходили курсанты школы милиции, и я рассказывал им про войну. Больше никто этим не интересуется. А скоро последние фронтовики уйдут на тот свет, и спросить будет не у кого.

– Как считаете, участие в войне повлияло на Ваш характер?

– Я стал более строгим, стал серьезно относиться к каждому делу. А вообще я думаю, что человек должен всегда стараться держать себя в руках – в любом возрасте и при любых обстоятельствах.

Интервью и лит.обработка:А.Ивашин


Читайте также

Когда же мы пролетели на высоте 600 метров полтора часа, по нам ударили трассирующие пули зенитного пулемета. Было темно, лишь только луна служила нам ориентиром. Мы решили, что наши зенитчики приняли наш самолет за немецкий. Летчик, дав сильного «козла», пошел вниз и произвел посадку. И хотя нас сильно тряхануло в воздухе, мы...
Читать дальше

На маленькой рыбачной лодке нас плыло, наверное, пятнадцать или двадцать человек. Мы зашли в одну деревню и вдруг попали под вражеский обстрел. Многие мои товарищи испугались. Но я не растерялся и решил обойти с другой стороны деревню, чтобы узнать, кто так внезапно по нам ударил. Тем более, что мы должны были немцев атаковать....
Читать дальше

Нас было человек пятнадцать, шли мы из деревни, прошли километра три, подошли к мосту, через замёрзшую речушку, только сунулись, нас немцы обстреляли с двух сторон, в общем, попали в засаду. Пришлось залечь в кюветы, по тому, что немцы стреляли из пулемёта. А это было часов в пять дня, и пролежали мы в этих кюветах до самого утра,...
Читать дальше

Когда на нашем пути попался немецкий госпиталь, мы увидели жалких, беззащитных и больных немцев. Ни у кого из нас не поднялась рука для отмщения за издевательства, чинимые ими над нашими соотечественниками.

Читать дальше

Три месяца мы «кантовались» вдали от войны. Там вручили мне медаль «За боевые заслуги». В то время эта медаль еще котировалась в солдатском восприятии, но после сорок третьего года, когда этой медалью стали награждать ППЖ и обозников, эту награду уже называли -« за тыловые заслуги» или «за половые услуги»...В курских боях наш...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты